Damnare tentationem

Иногда кажется, что на уме у Достоевского только Бог и жажда заполучить книгу. И это чистейшая правда. Может, разобраться со всеми тараканами в его мыслях дозволено лишь Всевышнему, да вряд-ли Фёдор этого захочет. Цель, цель и ещё раз цель. Она оправдывает средства, и, может быть, Достоевский сам не хотел бы убивать? Он сам не знает. Упиваться убийствами уже давно не в моде. Запятнанный сожалениями рассудок стал никому нахуй не нужен, потому что чувство, словно от употребления опиума, было сильнее, чем все остальные. Здравый смысл? Нет. Смерть морали. О ней уже привыкли не вспоминать. Даже по праздникам. В комнате пахнет чем-то металлическим, но даже не кровью. Её тут попросту нет. Возможно, она впиталась в стены и в одно из полушарий мозга, не оставляя за собой наружных следов. Фантомная тошнота то и дело подступает к горлу, но никого не рвало. Хотя хотелось. По кусочкам и мучительно-долго. На столе гора из опустевших чашек, стопка бумаг и другие документы, которые иногда хотелось просто сжечь, как и собственные мысли. Фёдор сам бы поднёс спичку. Монитор тошнотворно-синим светит на измученное с виду лицо, Достоевский даже не сразу понял, что компьютер снова слетел с настроек. Фёдор, кажется, сейчас тоже слетит. Уже с катушек. Он, с замученным видом, попытался сесть в более удобное положение, а так же достать документы и прочие справки, но лишь локтем задел чашку, и она мгновенно рухнула на холодную плитку, из единого тела с грохотом и звоном разбиваясь на чёртовы осколки. Почему чёртовы? Потому что это не первая кружка, да и не последняя, наверное, тоже. Настоящее проклятье. Весь мусор Фёдор не выносил, он привык складывать его в одной части комнаты. Даже не совком и веником, а брезгливо пиная ногами, иногда даже босыми, отчего на них всегда было много ссадин, доставляющих боль. Но он привык её игнорировать. Точно так же, как и периодический звон в ушах и частые обмороки от переутомления за рабочим столом. Он приходил в себя в тот же день, как и упал лицом на стол или клавиатуру, а потом продолжал работу. На сон времени оставалось мало. Как и сейчас: Достоевский, лениво убрав осколки на полу, уселся обратно, хрустнув больной спиной. Раздался стук в дверь, на который отклика никто не давал и не собирался даже. Потому что никто и не просит: дверная ручка даже не дёрнулась, но раздался зловещий шёпот над ухом. — Снова заваливаете себя работой, Дос-кун? — голос, прозвучавший будто бы из ниоткуда, затих так же, как и появился — резко и неожиданно. Хозяин его точно такой же. Дёрнулась штора, заслоняющая комнату от бледных лунных лучей. Можно было бы подумать, что это беспокойный призрак пытается нагнать ужас, но это будет кое-кто похуже нечисти, и ужас нагоняет это нечто сильнее. А Фёдор даже не шелохнулся, не отвлекаясь на ночного гостя. Глаза слипались, и он бы в другое время лёг в постель. — Дос-кун, вы не заняты? — длинный палец в красной бархатной перчатке очертил остроту чужого подбородка и в ту же секунду исчез. Достоевский почти не шелохнулся, лишь незаметно искривив губы от щекотливого касания. — Занят, соизволь не мешать. — Ох! Просто замечательно, тогда давайте сыграем в интересную игру… — рука, явившаяся из портала, резко подставила ко лбу дуло пистолета. Гоголь, склонился над чужим ухом и, обезумевши, задал вопрос: — Как вы думаете… За сколько же секунд я спущу курок, и ваши мозги размажутся по стене? — Достоевский даже бровью не повёл. На его лице мелькнула усмешка, и будь воля Николая — он бы ножом продлил её ещё дальше до самых ушей, создавая такой широкий разрез, изобилующий алой жидкостью. Может, он добавил бы кровь в вино, не боясь, что это может граничить с богохульством, потому что Фёдор — почти Бог. А верно ли это утверждение? У Достоевского в глазах пляшут черти, когда Гоголь буквально вгрызается в чужие губы, грубо натянув тёмные пряди на кулак. Это даже не похоже на поцелуй или что-то романтическое. Выглядит так, будто бы Николай пытается откусить кусок чужой плоти. Он его ненавидит так, что почти любит. Фёдор же не имеет никаких комментариев на этот случай. Ему почти плевать. Пистолет исчезает, и слышится характерный хруст, когда оружие отбрасывают на пол. Возможно, он даже сломался. Да и чёрт с ним. Он сходит с ума снова, с каждым разом ещё больше, хотя больше, казалось бы, некуда. Их игры всегда пересекали границу безумия. Это тоже самое, как поставить яблоко на голову оппонента и пытаться попасть в фрукт ножом. В их же случае, туда, куда прилетит нож — решает даже не судьба, а тот, кто метает. У Николая же была цель попасть не отнюдь не в яблоко, а в фарфоровое лицо Фёдора, обманчивое и прекрасное, словно нарисованное великим художником. И не одним. Даже трудно было представить, что это прекрасное создание может подвергаться жажде вытворять непростительное зло. Внешность обманчива. В крови будто бы течёт доза временного счастья, хотя ни Гоголь, ни Достоевский не наркоманы. Они перемещаются на стол, сбрасывая на пол ещё несколько документов, кажется, избранных сердцем, ведь в отличии от остального мусора им суждено быть поднятыми и бережно положенными на исходное место. У Фёдора кровоточат губы, а нежную кожу неприятно печёт, и Николай, усмехнувшись, облизывает их ещё раз, опустившись после к тонкой шее. Через минуту она уже усыпана кровавыми подтёками, словно непутёвый художник решил поиграться с холстом. Достоевский по привычке пытается свести ноги вместе, но находит препятствие своему действию в виде чужого тела, возвышающегося над ним самим. Сегодня будет точно так же, как и в прошлые разы. Так думал Фёдор, чувствуя, как пуговицы рубашки вынимают из петель, и как оголяются острые плечи, пока краем взгляда не заметил серебряный блеск лезвия ножа. Острие резким движением подставили к горлу, заставив кадык дёрнуться со своего места. Кажется, лёгкая царапина всё таки осталась. Примерно вблизи с сонной артерией. Достоевский усмехнулся такой аккуратности. — Забываетесь, Николай, — Фёдор рукой упирается в чужое плечо, двинувшееся ему на встречу сразу после этого действия. — О, нет, Дос-кун, я полностью в своём уме, — Николай, оскалившись так, что белоснежные зубы сверкнули опасным блеском в ночной тьме, опустил нож ниже, к белоснежной груди, и сделал уже полноценный порез. Просочилась кровь, и худое тело дрогнуло в попытке отстраниться. Раны пришлись и на выпирающие от явно нездоровой худобы — даже костлявости — рёбра. Будет больно. Порезы будут долго заживать на чувствительной коже. Останутся шрамы. Которые по счёту? Гоголь брал Достоевского грубо, не растянув перед грубым сексом. Без зазрения совести, от которой осталось одно лишь название, ни о чём более не кричащее. Без стыда, он размазывал по худощавому телу кровь, получая в ответ громкие вздохи и болезненное шипение. Хотелось, чтобы Фёдор кричал и умолял быть более нежным. Но он будет скуп, чтобы переступить собственную гордость, уже давно втоптанную в грязь. — Даже сейчас ваша голова забита Господом, а? — спрашивает, почти рычит Николай на особенно глубоком толчке. Достоевский закрывал рот рукой, и в конце концов Гоголь заключил чужие запястья в цепкую хватку и прижал к твёрдой поверхности. Достоевский впервые тихо простонал, когда Николай, будто бы в нём щёлкнул переключатель, склонился над истерзанным им телом, крайне аккуратно поцеловав окровавленное плечо. Изменился и темп. Будто бы поменялась погода, и Фёдору вдруг захотелось рассмеяться, ведь Гоголь вовремя опомнился — Достоевский тоже эспер. С неизвестной способностью, делающей его ещё более опасным. Похоже, осознание этого пришло только сейчас. Достоевскому захотелось Николая даже похвалить за догадливость, но в итоге посчитал это лишним. В какой-то момент стало более приятно, чем до тошноты больно, и Фёдор правда старался не извиваться от такого напора. Николай чувствовал рваное дыхание и чужое сердцебиение. Ощущал, как блестят глубокие аметистовые глаза. Будь его воля — проткнул бы лёгкие кинжалом, вырвал с корнями сердце, сжимая в руке столь важный орган, а после и вовсе поместил бы его в формалин, а-ля ценный экспонат для этого мира. Он бы кинжалом выколол хитрые глаза, надеясь, что больше Фёдор не увидит белого света. Иногда хотелось просто перерезать ему глотку, но что-то Гоголя удерживало. Он искренне надеялся, что это не привязанность. Потом оказалось, что всё так, как и думалось ранее. В этих действиях нет и толики любви — это нездоровая привязанность. Гоголь лишь нуждается, пытается снять напряжение, расслабиться, в конце концов. Достоевский же просто не может возразить. Поддаётся. Николай — важная фигура на шахматной доске, и избавляться от неё из-за... этого не очень разумно, и как бы Фёдор не жаждал покончить со всем этим, он просто не может отойти от принципа и планов. Он терпит чёртово искушение и, содрогнувшись в болезненной судороге, кончает себе на живот, а Гоголь, рыкнув, изливается прямо внутрь, совсем не беспокоясь о дальнейших последствиях. Хочется смеяться от безумия, но сил не осталось даже на это. Грязные игры утомляют сильнее обычных. Фёдор даже не замечает, как его переносят на кровать и даже заботливо укладывают на её поверхность. Тело моментально сковало холодом, и пальцы на ногах инстинктивно поджались, как и сами ноги, в общем-то. В крови будто бы игрался блядский опиум, чёрные мушки мелькали пред глазами. Николай, натянув полосатые штаны, взмахнул белоснежным плащом и исчез. Точно так же, как и появился. Без суда и следствия, лишь бросив напоследок: — Повторим как-нибудь ещё, Дос-кун? Хуже, чем покаяние, искушение и прощение грехов. Их обоих ждёт геенна огненная.