Потерянная душа

      Дыхание Томаса было коротким и прерывистым; страх обострил его чувства до острия бритвы. Каждый крик и команда на незнакомом языке только усиливали диссонанс в его сознании. «Я как будто попал на картину маслом, — подумал он, — такую, где клубы ружейного дыма никогда не рассеиваются, а лица солдат застыли во времени, на полпути между доблестью и забвением».       Он поднял руки в универсальном жесте капитуляции, и сердце его колотилось о ребра, как птица, дико трепещущая в клетке. Ситуация ухудшилась, когда солдаты, переговариваясь между собой, решили его схватить. Грубые руки схватили его за руки и потащили к тому, что, по-видимому, было их командным пунктом, палаткой, укутанной военными регалиями и создавшей атмосферу неотложной стратегии.       Отношение офицера изменилось, когда они оказались внутри палатки. Больше не было никакого притворного любопытства; Томас был аномалией — потенциально шпионом — и его современная униформа только усилила их подозрения. Они привязали его к деревянному стулу грубыми веревками, которые впивались в его тело. Офицер сурово и пытливо задавал Томасу вопросы, но барьер времени, разделявший их языки, казался таким же толстым, как стены древних замков, усеивающих ландшафт за его пределами.       Томас поморщился во время допроса. Они приняли его неспособность отвечать за упрямство. Их методы стали явно жестокими, когда они начали размахивать раскаленным утюгом, который использовали для прижигания ран или маркировки шпионов. Запах горящего дерева, исходящий от ручки утюга, наполнил палатку, предвестник агонии, которую он еще не мог почувствовать, но которая рисовалась его воображением яркими, устрашающими мазками.       В момент тревоги и ясности Томас позвал переводчика, надеясь, что его устаревший английский каким-то образом будет понят. Возможно, среди них найдется ученый, который будет изучать язык будущего как мертвый язык, так, как в его время в школах изучали латынь.       Судьба, казалось, улыбнулась ему — или посмеялась над ним — когда ввели человека, одетого в мантию академика. Его глаза сверкали интеллектуальным любопытством над ртом, который придерживался жесткой линии власти. Переводчик говорил, его английский был ломаным и с сильным акцентом, создавая сюрреалистический мост через столетия, но, тем не менее, мост.       «Говори, — скомандовал переводчик, — расскажи нам, кто ты и как ты оказался в таком… странном одеянии».       Из-за жестокого жара железа, приближающегося к его коже, наполненного ужасом и болью, Томас не мог придумать никакого объяснения, которое могло бы сохранить ему жизнь. Если бы он сказал им правду, они сочли бы его сумасшедшим. Затем в нем хлынуло неприкрытое бунтарство, составлявшее основу его времени.       Его голос был холодным, вся притворная боязнь исчезла благодаря адреналиновой честности. Он встретился взглядом с переводчиком, человеком, который держал в своих руках спасательный круг общения, и с вызовом сказал со всей злобой, которую мог собрать человек, осужденный временем: «Отъебись».       Мужчина пошатнулся, как будто его ударили, оскорбленный грубым анахронизмом отказа Томаса сотрудничать. Солдаты, напряженно ожидающие указаний переводчика, растерянно наблюдали за происходящим, крепче сжимая старое оружие.       Слова Томаса произвели волновой эффект. Замешательство сеяло неуверенность, и его неповиновение омрачило его похитителей. Они перешептывались друг с другом, и переводчик отмахнулся от них, назвав Томаса сумасшедшим. Возмущение переросло в настороженное уважение или, возможно, суеверный страх. Должно быть, они задавались вопросом: «Возможно, он таил в себе какое-то злое колдовство, способное преодолеть время».       В конце концов офицер подал сигнал своим людям, и утюг был убран. Они оставили Томаса одного, но не без присмотра, предоставив ему узкий отрезок времени, чтобы подумать, спланировать, выдумать новые невозможности в совершенно безумном мире.       И все же, несмотря на сцепление веревок и сохраняющийся страх перед жаром утюга, Томас ухмылялся в полутьме палатки. Хотя солдаты в своих исторических синих одеждах не могли понять его точных слов, чувства, стоящие за ними, были понятны всем так же, как и жесты, которые он изобразил, когда его нашли. Это выиграло ему время — не много, но ровно столько, сколько нужно. А во времена войн, как древних, так и современных, время было самым ценным товаром.       Отсрочка, принесенная Томасом, была так же осязаема, как мускусный, землистый запах палатки. Несмотря на небольшое ослабление непосредственной опасности, его разум был совсем не спокоен; он бурлил, как мельница. Солдаты бросили на него настороженные взгляды, их прежняя агрессия несколько смягчалась растерянностью и очевидным безумием, свидетелями которого они считали себя. Томас, однако, уже обдумывал свой следующий шаг.       Привязанный к стулу, он рассматривал структуру связывающих его узлов, вспоминая дни, проведенные в окопах, когда он научился выбираться из сложных уз. Его пальцы, поначалу онемевшие от натяжения веревок, постепенно обрели чувствительность. С каждым поворотом запястий он ослаблял узлы — каждое минутное движение было кропотливым продвижением к свободе.       За несколько часов створка палатки несколько раз открывалась, пропуская различных офицеров, которые поглядывали на Томаса со смесью подозрения и интриги. Завязались разговоры, их слова не были понятны Томасу, но их манеры наводили на мысль о том, что с ним делать. Силой воли Томас сохранял выражение лица пустым, играя роль неразличимой головоломки, которую они не могли решить с первого взгляда.       Когда наступила ночь и палатка залилась мягким оранжевым светом фонарей, в лагере воцарилась тишина. Томас слышал далекие песни солдат, пытающихся отогнать темный холод ночи, пение мелодий, которые преодолевали временные границы и вырывали что-то внутри него. Бдительные глаза его похитителей смягчились под чарами ночи и стали сонными от дневной усталости.       Это был его шанс       Удивительно мягким поворотом Томас освободил одну руку. Грубая веревка упала на земляной пол. Тщательно избегая резких движений, он работал над остальными узлами, кровь в его венах пела от безмолвной победы, когда каждый из них поддавался. Наконец он встал, потер запястья и метнул взгляд на спящего охранника у входа в палатку. Он на цыпочках подошел к охраннику, взяв у него мушкет и штык — сочетание самообороны и инструмента, позволяющего слиться с толпой.       Оказавшись снаружи, под сенью тысячи мерцающих звезд, Томас пережил момент трансцендентной красоты, пронизанный отчаянием его обстоятельств. Ему нужно было найти загадочные карманные часы, поскольку интуитивно он понимал, что именно они являются стержнем этого временного безумия.       Он начал возвращаться по своим следам, используя ориентиры в темноте, его чувства достигли предела. Томас услышал стук лошадиных копыт и спрятался за кучей бочек, наблюдая, как мимо проносится труппа кавалеристов. Их очертания, окутанные клочьями ночного тумана, казались призрачными — видениями из глубины времени.       Поиски часов оказались совершенно бесплодными, и с приближением рассвета его окно возможностей закрывалось. Ему нужен был новый план. Вспышка озарения поразила его; ему нужно было найти разбомбленный дом, где он наткнулся на карманные часы. Это была единственная осязаемая связь с его вступлением в эту эпоху — возможный мост обратно в его собственную эпоху.       Скрытность была его союзником, когда он пересекал теперь уже бледнеющий ландшафт, ранний утренний туман клубился пеленой, когда он уклонялся от патрулей и огибал догорающие дотла костры. Затем впереди маячила тень знакомого ветхого строения, его силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба.       Время, казалось, остановилось, пока Томас рылся в завалах, паника охватывала его с каждым бесплодным поворотом. А затем его пальцы схватили прохладный металл карманных часов, наполовину зарытых под балкой. Когда он открыл крышку, руки снова начали дико вращаться, все быстрее и быстрее, пока…       Из часов вырвался ослепительный свет, окутав его люминесцентным коконом. Какофония поля боя в полном разгаре, запах пороха, ропот сотен разных разговоров — все кануло в Лету.       Когда свет погас и зрение Томаса прояснилось, он снова оказался у стены разрушенного дома, перед его глазами бушевала современная война Великой войны. Товарищ крикнул ему сквозь шум: «Куда ты, черт возьми, пропал?»       Крепко сжимая часы, зная, в какое невероятное, кошмарное путешествие они его привели, Томас едва мог найти слова, чтобы объясниться. Со смесью недоверия и облегчения он сунул часы в карман, и теперь их секреты мог хранить только он. Он знал, что лучше не считать это простым сном, поскольку шрамы, которые веревка оставила на его запястьях, несомненно, были реальными.       Мир вернулся к своему безумию, другому безумию, но он знал, как ориентироваться. Томас встал, приспосабливаясь к реальности своей временной линии, зная, что он пронесет бремя своего опыта через столетия, молча, внутри себя. На данный момент часы остановились, их стрелки размеренно отсчитывали секунды, но Томас знал, что лучше не думать, что все кончено — все только началось.