Пять

Он давно признался себе. Дотлевающая сигарета отсвечивает в приоткрытом балконном окне своим жарким тлеющим кончиком, рикошетом отбивая блик в тёмно-карие, в ночной полутьме кажущиеся иссиня-чёрными глаза. Очередной выдохнутый клуб дыма тонет в холодном потоке зимнего воздуха, растворяясь на глазах и оседая остаточным, уже давно привычным запахом где-то на подкорке обоняния. За железными застеклёнными перилами – дождь, уже которые сутки покрывающий умирающую под давлением смены сезона растительность и мелкими росинками опадающий на раскрасневшееся ещё часом назад лицо. Глаза мягко пощипывает свет, идущий от стоящих в десятках метрах внизу фонарных столбов – единственном напоминании, оставленным только для него, дающим возможность хоть на пару блаженных мгновений утонуть в самообмане того, что все произошедшее за полгода – не более чем дурной сон, мимолётное наваждение, навеянное стрессом, или слишком яркая фантазия, реализуемая богатым на образы воображением, благодаря очередным россказням второго академика о своих маниакальных мечтах. А всё-таки Икар всё так же красив с высоты... За спиной слышатся хлюпающие шаги, от которых теперь даже не становится неуютно. Как там говорил ему уже бывший Захаров в последние дни умирающего вида: «Привычка и с рабством примирит»? • Говорят, чтобы привыкнуть к чему-либо хватит 21 дня. Дмитрию потребовалось 5 месяцев. Он помнит первые недели, каждый профилактический разговор, каждую из своих пяти стадий утраты. Помнит своё отрицание, длинною в весь оставшийся июнь, когда Черный полимер, называвший себя Харитоном, запер его в собственном кабинете, словно в изолированной коробке, заставив ощутить себя маленькой золотой рыбкой в огромном прозрачном аквариуме и наблюдать со шпиля Челомея как полыхает и разрушается выстроенный им мир. Удивительно, что даже осадки, всегда загораживающие вид на города под платформой, не стали для Захарова проблемой по планомерному искалечиванию воли академика – он смог сделать взрывы в низине настолько красочными, что даже в дневное время суток облака не переставали вспыхивать болезненно-жёлтым цветом. • Чужое приближение рядом ощущалось даже невербально. Вместе с полимером в комнату приходил и холод – липкий и неприятный, он щекотал спину, вызывая уже привычный табун мурашек и заставляя явно выделяющиеся ребра ещё сильнее обтянуться болезненно-бледной, разгорячённой кожей от слабого, глубокого вдоха. • Дмитрий всё ещё ярко помнит свой возведенный в абсолют гнев. Обезумевший от отчаяния, он, кажется, потерял всякое самообладание, и до такой крайней степени, что разбил собственный массивный дубовый стол больше, чем на десяток сегментов. О, с каким треском рвались шторы, а с каким грохотом на пол падали шкафы с документами, папки, плакаты, разбивались сервизы для встречи госкомиссии и иностранных гостей, заглушая своим грохотом непрерывно капающие на гранитный пол слёзы. Кажется, Захаров говорил ему, что он даже умудрился посадить несколько глубоких царапин на пуленепробиваемом оконном стекле с помощью металлического циркуля, не менее глубоко раскроив собственные ладони так, что потом инструмент не держался в пальцах, постоянно выскальзывая при ударах от стекающей по рукам крупными каплями крови. • Мягким, почти щекотным касанием ледяной палец притронулся к низу спины, костяшкой, словно ядовитой рептилией, проскользив по линии позвоночника до загривка, после оглаживая всеми пальцами тыльную сторону шеи, вызвав судорожный выдох через ноздри. Нездоровый холод всё так же неприятно щипал кожу. Хуже было лишь когда руками этой же температуры Харитон сжимал внутренние стороны его бедер десятками минут ранее. Но, ничего, уже плевать. Он привык. • Болезненным, унизительным клеймом, словно на боку у бесправной сельской скотины, на остывшей и опустошённой душе выжег свой след торг. Обезумевший от отчаяния Сеченов не скупился на просьбы, безоговорочно омерзительные для себя уступки, даже мольбы. Сидя в коленях у комфортно расположившегося на боку перевёрнутого шкафа полимера, он истерично всхлипывал и, подставляя лицо с болезненно впалыми скулами под ласковые поглаживания большими пальцами, смотрел красными от слез глазами в отсутствующее лицо Захарова, даже так во всем поведении которого читалась благосклонность и немая насмешка и просил, просил, просил. Вот только, как и раньше, полимер лишь с отстранённой лаской осаживал безумно смеющегося от осознания ничтожности своих просьб Сеченова, мягкими движениями послойно накручивая на припухшие и покрывшиеся кровавыми корочками ладони бинты. • Плавным движением Харитон проводит руками по его плечам – почти любовно оглаживает, наблюдая за выступающими пупырышками гусиной кожи, обводит лопатки, спускаясь к бёдрам, а после с покровительской опекой приобнимает одной рукой за талию, вторую поднимая на уровень чужого лица, прижимается холодной грудной клеткой со спины и берет за подбородок. Уже даже не заставляя, а подталкивая повернуть голову к себе. • На исходе четвертого месяца силы обезумевшего от горя человека на хоть что-либо иссякли. Истощённый практически безостановочно хлестающими его эмоциями, до нездоровой тряски оробевший от страха и физически побледневший от голода и постоянного стресса Сеченов вовсе перестал подавать признаки жизни. В какой-то момент он просто сломался: перестал кричать, громить кабинет, плакать, говорить, есть и пить. Сполз на пол спиной по исцарапанному стеклу с видом на уже умерший мир и замер безвольной куклой, глазами-стекляшками направленными в пол. Не реагировал, когда раздался щелчок, знаменующий о том, что кто-то, а он, конечно, знал, кто, вошёл в кабинет. Не реагировал, когда по гранитному полу раздались хлюпающие шаги, когда над ним нависли с ехидным, но безобидным в корне вопросом: «Как ты, Дима?». Когда его подняли на руки, вынесли из кабинета и даже когда впервые за пять месяцев вынесли на улицу, бережно уложив на скамейку на пустующей улице в уже пустующем мире. • И теперь, ощущая слабое давление на щеку, он безропотно поддается, самостоятельно поворачивая голову в сторону холодного, полимерного лица с условно человеческими очертаниями, утыкаясь кончиком носа и лбом в чужой, прикрывая щипающие от холодного ветра за окном глаза, а после прижимается спиной к чужому окоченевшему телу, довольствуясь лишь тем, что оно не такое холодное, как дующий с окна ветер. Самовольно размыкает губы, соприкасаясь с Полимером в почти целомудренном поцелуе, а после позволяет развернуть себя в сторону балконной двери, и теперь, уже смотря в лицо Харитону, с немым смирением следует вместе с другой, оставшейся с ним один на один на всей земле фигурой, входя обратно в комнату с влажной от его пота кроватью, на которой посередине растекается влажное пятно смазки. Он давно признался себе в своей слабости и отныне ему больше не больно и не страшно, ведь он уже принял этот давно умерший мир вместе с его новым хозяином, его убеждениями и планами на их общее, светлое будущее, разделённое отныне только на двоих. – Отдыхай, Дима.