back to you

Изрядно потрёпанный выходным днём, – долгим и скучным днём, который пришлось провести в одиночестве, – Майки падает на кровать и закрывает глаза. Он только вышел из душа, поэтому его тело всё ещё горячее, а вдоль спины стекают капли воды. Сквозняк из приоткрытого окна в гостиной просачивается по полу во все уголки спальни, и его кожа быстро покрывается мурашками. Он правда хотел дождаться Такемичи для их привычного ритуала в ванной: он всегда набирал воду комфортной температуры, а Майки бросал бомбочки, чтобы потом наслаждаться тем, как ласковые руки Такемичи орудуют в его волосах, распределяя шампунь вдоль его прядей и массируя кожу головы. Но время уже за полночь, а его парень не объявлялся. Майки чувствует себя идиотом – днём он даже пытался приготовить ему ужин (Эма поделилась рецептом), но всё валилось из рук. Каждый раз, когда он смотрел на часы, энтузиазм пропадал. Но Сано не сдавался. Он звонил Такемичи и сразу сбрасывал. Он писал сообщения и стирал, не отправляя. Майки прошёл все круги ада, и теперь не в ресурсе даже одеться, чтобы лечь спать. Что уж говорить о фене для волос? Он привык, что Такемичи помогает ему со всей этой рутиной. Недаром говорят, что к хорошему привыкаешь быстро. Очевидно, что к лучшему привыкаешь ещё быстрее. Такемичи – лучший для него, всегда был и будет. Но ему приходится делиться. Работа Такемичи важна, Майки не должен быть таким эгоистом, не должен обижаться. Ему не так уж и трудно быть одному. Только без Такемичи становится невыносимо. В квартире стоит тишина, похожая на толстую бетонную стену. Она рушится, когда Майки слышит, как Такемичи открывает входную дверь. Его парень возвращается к нему, приходит домой. Он пробует расслабиться и терпеливо ждёт, все ещё пытаясь поверить в это счастье. Такемичи всегда сперва ищет его, если возвращается поздно, будто Майки – самая большая ценность, и за пропажу он будет готов убить. Это приятное чувство. В животе не бабочки, а существа размером с динозавров. Лёгкое раздражение подсказывает Майки, что он не должен придавать этому такое колоссальное значение, но все мысли отсеиваются, когда он слышит, как Такемичи зовёт его: — Манджиро? — с каждым разом голос становится ближе. Сано перекатывается на живот и не издаёт ни звука, прижимаясь щекой к подушке. Он мог бы запищать от радости, будь у него меньше самообладания. Зрелище, которое встречает Такемичи, когда входит в спальню, заставляет его тихо выдохнуть. Куртка с шумом падает с его плеч. Майки закрывает глаза, чтобы удержать крупицы самоконтроля; он чувствует взгляд на своём теле так же отчетливо, как и прикосновение. Он лежит поперек кровати, буквально задом к Такемичи, и голубые глаза расширяются, скользя быстрее прозрачных капель по невероятным ногам и твёрдым ягодицам, изящной талии и крепкой спине, рельефным линиям плеч и рук Манджиро. Ради своего здравомыслия, он закрывает глаза и переводит дух, но это даёт обратный эффект: Ханагаки вставляет, потому что вся комната пахнет Майки. Он знает, что Манджиро, скорее всего, провёл здесь весь день, выбираясь только для того, чтобы поесть и принять душ – ведь если график Майки свободен, он бывает так сладко и так открыто ленив, что Такемичи становится физически трудно оставлять его по утрам. Ханагаки постоянно корректирует своё расписание, надеясь совпадать с Майки, чтобы быть рядом каждую свободную минуту, но, к сожалению, это не может всегда работать безотказно. — Ты мне полотенце не подашь? Я забыл… и замёрз, — едва слышно говорит Майки, но Такемичи в ту же секунду несётся в ванную, и даже не спотыкается. Кажется, он прекрасно понимает, что его парень не в лучшем настроении. «Я так рад, что ты дома», — отчаянно вертится на языке, но Манджиро прикусывает его. Он не уверен, стоит ли ему говорить об этом? Майки понимает, что Такемичи видит его насквозь: он, позабыв, что был на работе, пытается угодить ему с порога. Это одержимо, но так возбуждает. Ягодицы Майки невольно сжимаются (они сразу кажутся странно пустыми), а на губах загорается улыбка. Он переворачивается на спину, а Такемичи опять застывает, как изваяние, будто видит его голым впервые. Это не смущение – он каменеет лишь потому, что пытается сфокусироваться на лице Майки, пока голодный взгляд вновь и вновь падает на тело, которое он будет желать и в раю. Даже если это будет грозить ему адом. — Хочешь обтереть меня? — шепчет Майки, слегка краснея. Такемичи приоткрывает рот, словно ему не хватает воздуха. Манджиро тут же приподнимается на локтях и хмурится: — Обычно ты это делаешь… я думал, тебе нравится, поэтому предложил, — выдержав короткую паузу, он цыкает, — Не бери в голову, ты устал, так что я сам, — он пробует резко выдернуть из рук Такемичи полотенце, но вместо этого валит парня на себя. Ханагаки вовремя группируется, перенося вес на свободную руку, и лишь его жёсткий член под слоем брюк упирается в голый живот Майки. Голубые глаза смотрят в чёрные: чарующе и немного дико, будто он балансирует на тонкой леске под прицелом софитов. Манджиро ловит себя на том, что не дышит, и сорвавшийся, резкий вдох сотрясает хрупкое пространство между ними: — Ты… — Я хочу это сделать. Очень. Не ожидал, что ты попросишь, — хрипло отвечает Такемичи. — Ты позволишь? Он аккуратно прижимает край полотенца к шее, вопросительно смотря на него, и Майки ничего не остается, кроме как медленно, зачарованно кивнуть. Ханагаки ложится набок рядом, создавая впечатление, что совсем не заботится о своей эрекции, и начинает медленно обтирать шею и ключицы Майки. На его губах улыбка – нежная и довольная, и Сано судорожно сглатывает, пытаясь держать себя в руках и не накинуться на него с поцелуем. Такемичи прослеживает взглядом каждый участок кожи, которого касается, и постоянно меняет угол ткани на сухой, чтобы не создавать Майки дискомфорта. По мере того, как рука опускается ниже, его дыхание учащается, щеки розовеют, а глаза блестят. Манджиро наблюдает за ним непрерывно и облизывает сухие губы, вздрагивая, когда Такемичи касается косточек таза. Это не уходит от внимания Ханагаки, как и крепчающая эрекция Майки. Такемичи едва задевает его член, как Сано задыхается и обнимает его за шею, стараясь прижаться всем телом. Он ждал этого сигнала вечность. Ждал малейшего повода сблизиться. Он ёрзает пахом о полотенце, и всё, о чем Такемичи думает, так это скорее избавиться от тряпки и почувствовать кожей трение. Голубые глаза закатываются от удовольствия; он мычит, будто нашёл самый желанный приют, когда утыкается носом в горячую шею Майки. — Я тоже скучал, — тихо признается он, чувствует разряд тока вдоль позвонка: Майки начинает плавно подаваться бёдрами навстречу, потираясь о его руку. Такемичи грязно матерится, пальцы выпускают полотенце, и, быстро пробежавшись по влажной спине и бедру Манджиро, ревниво обхватывают член. Майки выгибается и скулит, уже не сдерживаясь и жадно толкаясь навстречу каждому движению. Ханагаки успокаивающе целует его за ушком. Ему не нужно слышать ответ Майки: он его чувствует. — Я здесь. Я с тобой, Манджиро. Сано хнычет, откидывая голову, предоставляя полный доступ к своей шее. Ханагаки облизывает яремную вену, обхватывает губами кадык и сосет его. Фрикции становятся все быстрее. — Ты такой горячий, — задыхается Ханагаки, где-то на задворках сознания улавливая, как Майки освобождает его член. Своим хныканьем, подёргиванием бёдер и молящими чёрными глазами, он требует удовольствия для них обоих. Такемичи, повинуясь, объединяет стволы и крепко сжимает. Он рычит сквозь зубы, когда Майки хватает его свободную руку и кладёт на свою задницу. Их тела сталкиваются. Такемичи жалеет, что не разделся. — Я так близко, пожалуйста, пожалуйста… — обрывисто всхлипывает Майки, когда Такемичи жестко сжимает его ягодицы, так же яростно толкаясь в ответ. — Ах! Я почти… — Ты такой хороший мальчик, такой идеальный для меня, — хрипит ему в рот Такемичи, и Майки дрожит, вскрикивая так, что у него темнеет в глазах. Он старательно пытается удержать себя в сознании, лишь бы насладиться удовлетворённым лицом Майки, его слипшимися длинными ресницами и красными, искусанными в порыве страсти губами, издающими хныканье и нуждающиеся, ни с чем не сравнимые звуки. Не сдерживаясь больше ни секунды, Такемичи затыкает его поцелуем, заглушая в теле Майки стон экстаза. От соприкосновения языков их трясёт ещё долго. Обессиленные и довольные, они медленно, лениво целуются, уже больше по инерции потираясь друг о друга. Когда Такемичи открывает глаза, он видит, что чёрные напротив сияют. Он готов раствориться в этом блеске. — Наверное, мне… нужен душ, — затаив дыхание, произносит Такемичи первое, что пришло ему в голову. — Я грязный. И потный. — Наверное, — кивает Майки, впрочем, тут же залезая сверху на Ханагаки, — Но я пока недостаточно испачкался. Такемичи расплывается в улыбке, буквально тает под ним. Смотрит с любовью и нежностью, отчего Майки мгновенно краснеет. Осторожно, будто Ханагаки состоит из тумана, он пальцами откидывает со лба его чёрные кудри. Такемичи тянется за его рукой, чтобы коснуться губами запястья. Майки наклоняется, утыкается носом в шею, целуя, и хрипло выдыхает любимое имя. Да всё, что угодно, лишь бы отвлечь от своего алого личика. — Ты же хочешь сжать мою задницу ещё раз? — бурчит он смущённо. Хитрый приказ в духе Майки. Голос Такемичи еле слышен, но искрится от счастья: — И не только сжать, — его руки опоясывают талию, он немного давит, скользя ладонями на ягодицы, и мнёт их так, что его парень выгибается. — Я столько всего хочу с тобой сделать. Майки чувствует, как по телу Такемичи пробегает дрожь, и волной отражается в его собственном. Его уши горят, когда он шепчет: — Я приготовил тебе карри. Ну, у меня почти получилось… Если не попробуешь, я обижусь. Если не похвалишь – тоже. Такемичи звонко смеется и, заваливая Майки под себя, с чувством целует надутые губы, бормочет всякую ерунду о том, какой Майки милый и как ему повезло. Он останавливается с болезненным стоном, когда взбешённый Майки давит коленом ему на пах. А потом резко выпрямляется, усмехаясь: — Тогда я пойду на кухню? Майки хлопает ресницами, открывает и закрывает рот, растеряно переводя взгляд с члена Такемичи – в глаза, а потом обратно. Смотрит на его достоинство, как на предателя. Ханагаки разрывается от смеха, но несмотря на недовольства, снова нападает с поцелуями на красные щеки Майки. Твёрдо и уверенно заявляет: — Ладно-ладно! Сначала я съем тебя! Грусти как ни бывало.