contra spem spero

Издавна цветущая сакура была предвестником весны. И как же красиво она цветет... Насколько же сакура грациозна, чиста и прекрасна, но красота ее недолговечна. Несмотря на сумасшедшие темпы жизни Токио, в такие моменты хочется остановиться и насладиться этой мимолетной красотой, вдохнуть полной грудью и неотрывно смотреть на нее. И молчать, как молчит она. Сейшу Инуи как застывшая статуя стоял на набережной, любуясь ликованием весны. Легкий ветерок игрался с его волосами, отбрасывая их в разные стороны. Юноша прикоснулся к своему шраму на лице, прикрыв глаза. Белая форма группировки «Черные драконы» поддавалась дуновению ветра, а на плечи упали несколько лепестков сакуры. Как же красиво он выглядел, стоя под цветущим деревом. Коконой увидел впереди знакомую фигуру и спешно двинулся в ее сторону. Он узнает этот затылок из тысячи, эту изящную спину с аристократично тонкой талией и длинные ноги, что всегда были в каблуках. Так близко и так далеко одновременно. Столь любим им и причиняющий сладкую боль своим безразличием. Хаджиме едва ли успел подойти к Инупи, как тот повернулся к нему и ласково улыбнулся. — Привет, Коко, — Сейшу спрятал руки в карманы и облокотился на парапет. Юноша замер, смотря на своего возлюбленного, словно тот был видением. Красота Инуи была нереальной, и Коко прекрасно это осознавал. Он видел в нем совершенство, самое прекрасное произведение искусства во всей вселенной. Настолько похожий на свою сестру... Эта мысль стала наваждением, преследующим его всю жизнь, и, ведомый этим чувством, сквозь пелену подступивших слез, он увидел перед собой Аканэ. —Аканэ... — почти беззвучно произнес Хаджиме, чувствуя, как по щеке стекает обжигающая кожу слеза. Улыбка с лица Сейшу пропала, словно ее и не было, а в глазах заплясали языки пламени. Того самого пламени, что однажды забрал жизнь Аканэ. — Столько лет прошло... — Инуи скрестил руки на груди, опустив подбородок, и прикрыл глаза, тяжело вздохнув, — а ты все еще ее не отпустил. На лице Коко появился страх, пробирающий своим холодом до самых костей. Слова Инупи горячим лезвием прошлись по его коже, оставляя на ней невидимые, но глубокие зияющие раны, что десятикратно отзывались болью в душе Хаджиме. — Я... — Коконой не знал, какие слова ему подобрать. — Прости меня... — Поздно, — Сейшу вновь вздохнул. — Ты всегда видишь во мне Аканэ и всегда извиняешься за это. Хаджиме словно ударили под дых. В легких не хватало воздуха. За что Инупи с ним так жесток? Почему он говорит такие ужасные вещи? Мир вокруг словно насмехался над ним. Жизнь кипела и ликовала, парад весны, как олицетворение расцвета всего живого, расцвет любви. Столь прекрасное чувство, что может спасти мир, сейчас уничтожало изнутри несчастную душу Коко. Ветер в своем потоке пронес множество лепестков сакуры, унося их в свое логово на окраине мира. Он всегда возвращается оттуда, принося с собой вести. — Не поздно! — выпалил Хаджиме, ударив себя в грудь. — Я люблю тебя и всегда любил. Из глаз брызнули слезы. Коко тяжело дышал, не веря во все происходящее. Не верил словам Сейшу, не верил своим словам, не верил цветущей сакуре, спокойно плывущей реке, не верил ветру, что унес с собой все сказанные слова. Не верил никому и ничему. Инупи покачал головой, как недовольный учитель. — Ты не любишь меня, — проговорил он. — Ты любишь не меня. Лезвие полоснуло прямо по горлу. Слова застряли где-то в глотке, так и не найдя выхода. Сердце бешено колотилось. Боль... Хаджиме бросился к Сейшу, хаотичными движениями беря его за руки. Он обхватил его лицо руками, хватаясь за него как за последнюю надежду. — Не говори так, — по лицу юноши стекали горячие слезы, — как ты можешь такое говорить? — Отпусти меня, Коко, — глаза Инуи были холоднее льда, в них не было ничего, кроме обжигающего безразличия. Лезвие полоснуло по самому сердцу и несколько раз прокрутилось в нем, смешивая в кашу. Хаджиме отступил, слезы неудержимо стекали по лицу. Ему не верилось, что эти слова он слышал от любимого человека. — Отпусти меня, — вновь произнес Сейшу, и одинокая слеза скатилась по его щеке, на лице появилась грустная улыбка, пропитанная болью. — Я мертв. Ужас отразился на лице Хаджиме. Он ухватился за голову, падая на колени. Паника накрывала мощной лавиной, казалось, что сердце разорвется на куски. Весна уродливо насмехалась над ним, разнося любовь по всему миру, но обойдя стороной страдающую душу Коко. Он тяжело и часто задышал, легкие горели от недостатка воздуха, а ребра словно вонзились в плоть. Мир замигал перед глазами, как заевший экран телевизора, разрушаясь, словно карточный домик. Глаза пытались ухватиться за реальность, что уходила из-под ног. Коконой поднял взгляд на место, где только что стоял Сейшу, но встретился лишь лицом к лицу с двумя надгробиями. На них красиво были выгравированы два имени: Инуи Сейшу и Инуи Аканэ. Хаджиме ужаснулся и подполз на коленях к могильным плитам, протягивая руку, словно пытаясь ухватиться за них. Истерика накатывала, словно девятый вал. Юноша взревел, завыл, словно раненный зверь, ухватившись за голову, вырывая волосы клочьями, царапая горло и пытаясь проткнуть рукой грудь, стремясь вырвать ноющее сердце. Где-то сбоку от него послышался противный скрип. Коко повернул голову в сторону звука, с ужасом смотря туда. В дверном проеме показался мужчина в медицинском халате, что по-свойски зашел в его пространство. Юноша находился в абсолютно белой палате, за окном, закрытым плотной решеткой, цвела сакура. Хаджиме перевел взгляд с врача обратно и увидел перед собой длинный мост, по две стороны которого, в ряд стояли цветущие деревья сакуры. Ветер уносил их лепестки далеко за горизонт, где в неизвестность двигались две фигуры, так похожие друг на друга. Аканэ вела за собой Сейшу в эту неизвестность, в мир, где возможно им теперь хорошо. Коко в последний раз протянул руку, хватаясь за призрачную надежду вновь увидеть их, прикоснуться и сказать все то, чего он не успел. По щекам скатились последние слезы. Его мечта ушла далеко за горизонт, куда летели лепестки сакуры...