Родное

Ирина Сергеевна выглядит крайне замученной и совершенно не спавшей двое суток. Андрей не то чтобы переживает за эту девушку в погонах, которая является для него скорее врагом, кажется, если расценивать по-уличному. Если по-пацански. Но стягивающая ее недлинные шелковистые волосы в хвостик черная резинка и строгая форма придают еще больший шарм свинцовой усталости, которая давит ей на плечи, отчего глазами щенячьими на нее глядеть хочется. Прижать к себе, может, и уберечь от суматохи улиц. От подростков этих взбалмошных, чтобы терзали поменьше. В больничном одеянии она выглядит практически мертвой — оттенок ее болезненной от отсутствия энергии в организме кожи схож с цветом халата. Ирина пытается в шутки, но у нее очень плохо выходит. На вечеринке, когда они виделись практически в последний раз, как думал Васильев, она выглядела живее и жизнелюбивее. Отвлекающе своими нежными губами она касается его щеки, и холодок пробегается по коже еще ощутимой волной. Она зовет парнишку Андрюшей, и это окончательно взрывает еще один фейерверк в его детском сердце. Но, вопреки дрожи в пальцах и разлитому по всему телу теплу, он на секунду думает о том, что от Марата слышать свое имя гораздо приятнее, а затем и вовсе отключается. Глупо кивает на все реплики, вылетающие из уст девушки напротив, чтобы не догадалась, что тот совсем не здесь обитает мыслями; чтобы не разочаровалась. Хотя, казалось бы, куда уже больше. А оказывается, что есть куда. Убийством на убийство не отвечают, конечно. Но позицию девушки в этом отношении он не разделяет, поэтому с громким хлопком и звуком разбитого стекла покидает полицейский участок, мечтая больше никогда не встречаться с Ириной. Затем он вдруг услышит поощрение от Марата и станет чуть счастливее, позабыв про среду ментовскую хотя бы на мгновение. Дома обстановка предрасполагающая, даже остатки от Нового Года в виде неразобранной елки радовали глаз. Обыкновенная настольная игра с самыми любимыми людьми поднимает Андрею настроение, и он наконец-то чувствует себя в том самом укромном уголке, где никто-никто не достанет. Никакие заботы и правила зловещей улицы не проникают сюда даже сквозь тонкие стены и хрупкие оконные рамы. В кругу крепкой семьи (несмотря на то, что папы давно нет рядом) он чувствует себя лучше. Под боком сидящий Марат ощущается как родной человек. Такой незаменимый и близкий. Васильев думает, что мама приняла этого парнишку, как бы тяжело ей не приходилось от всех выходок сына, которые были исполнены посредством общения с Суворовым-младшим. По крайней мере, он очень надеется на ее доброе сердце. Когда на порог дома заявляется Ильдар, крупицы равновесия исчезают, а в квартире подвисает тот уют, который присутствовал ранее. На смену ему приходит угрюмость и серая тоска будничных дней. Ужас всего того, что происходит за порогом. Этот мужчина почему-то всегда умудряется притягивать все это и тащить за собой. Неприятный инцидент, а впоследствии и разговор на лестничной клетке давят в Андрее все живое, но он возвращается с натянутой улыбкой на лице, предлагает прервать игру и выпить чашку чая с пирожными, которые принес Марат. Пальто греет чайник на плите, опирается ладонями о столешницу и расфокусированным взглядом пилит оконное стекло. Он теряется в себе, в пределах этого города, в людях, в принципах и устоях. Липкое ощущение того, что он в какой-то степени поступает неправильно не покидает его совсем. — Че в оконку лупишь? Чайник свистит, — Суворов заявляется неожиданно и резко, по-любительски. Улыбается отчего-то и движется на Андрея. Тот отвлекается на посудину и выключает газ, чтобы они не повзлетали здесь все. И чтобы чайник не сгорел, а то маме обещать придется новый подарить — а то как без него-то? — Отнеси. — Волшебное слово, — с издевкой произносит, бровями играет и все ему отчего-то весело. — Пожалуйста, — Андрей не оценивает позитивный настрой товарища, пытается прийти в себя и жалеет, что не может обрушить свою исповедь на Марата. Голова все-таки именно им по большинству забита, не справедливо так. В коридоре Васильев ловит маму и слушает что-то про укладывание сестры в постель, потому что время недетское. Про чаепитие вдвоем в мальчишеской комнате, про здоровый сон и что-то про утро, но Андрея мутит, и он еле сдерживает рвотные позывы. С кем-то делить свою комфортную зону он будет впервые. И Суворов не чужой, но чувства к нему — пугающие и ненавистные, поэтому тянуть за собой их совершенно не хочется. — Мама сказала чай в комнате допивать, — произносит как-то угрюмо, собирая настолку в коробку. Все так нарочито аккуратно, но уже на автомате. — Это Юльке. Че хмурый такой? — Нормальный. — Не борзей, — Марат шутливо толкает Васильева в плечо и удаляется куда-то вглубь квартиры, а Андрей механически выполняет оставшиеся действия: унести чайник, положить пирожное в холодильник, выключить телевизор и свет. Смазанно вспоминает, как оказался на полу под одеялом уже переодетым. Под оживленный монолог Суворова он думает о чем-то далеком и неприличном в рамках улицы и человеческих отношений в целом. Отвлекается только тогда, когда отчетливо слышит свое имя прямо над ухом — шорохается, как от огня, и испуганно глядит, а Марат нависает и загораживает единственный источник света в комнате — настольную лампу, стоящую поодаль. — Я подумал, ты умер, — Суворов говорит чуть шипя, с открытым недовольством. Смотрит в глаза вызывающе. — Отзываться надо, когда спрашивают, — Андрей чувствует, как тот шумно и нервно дышит; каждой клеточкой тела чувствует колебание воздуха, отчего собственное сердце учащается в разы. — Извини. — Пацаны не извиняются! — хмурый донельзя, руки в кулаки сжимает и готов было морду раскрасить, да только вот останавливает его что-то. То ли спящие через стену женщина с дочкой, то ли чувство долга: он ведь тут только потому, что Васильевы — люди душевные. Так бы на улице кочевал. Андрей приподнимается на локтях и задерживается на карих глазах с черными дырами вместо зрачков над собой. А Марат все стоит молча, нагнувшись. Непредсказуемый такой, но до ужаса притягательный. Васильев разрывает зрительный контакт, мажет взглядом до чужих губ и понимает, что совершил фатальную ошибку, потому что это не могло остаться незамеченным. Стыдливо и боязливо возвращается к исходному положению, смотрит уже исподлобья, как загнанное беззащитное животное. — Глаза закрой. — Зачем? — Повторять не буду. Андрей слушается и заодно откидывается на подушку, подрагивая от этой интимной близости; от того, насколько слышна каждая звуковая волна, издаваемая Суворовым. Ожог остается на губах и на сердце мгновенно. Марат больше не нависает — усаживается поперек бедер, чтобы было удобнее; чтобы родное чувствовалось ближе. Ладони не на щеки кладет — на внешнюю сторону запястья. Каждую костяшку оглаживает и кусает за нижнюю губу изо всех сил — Андрей ощущает ручеек стекающей вниз крови. Суворов четко смазывает ее подушечкой большого пальца и, пользуясь этим же прикосновением, чтобы не повторяться дважды, с нажимом проводит по нижней губе, раскрывая чужой рот шире. Васильев не знает, как толковать все эти жесты и не думает больше ни о чем совершенно — считает лишним. Наслаждается каждой секундой и чужими прикосновениями дорожит уже сейчас, пока не стало поздно. Языком проталкивается в чужой рот, осмелев. Он будет считать справедливым, если за самовольничество и эту неприличную картину Марат его как следует отпинает потом и плюнет в лицо напоследок. А сейчас он задыхается от того, что Суворов двигается всем телом взад-вперед, потому что чувствует все так остро, как не снилось ему в самых позорно-влажных снах. Стон с трудом проглатывает, при закрытых веках видит такие яркие и отчетливые картинки, что сознанию становится страшно за самого себя. Андрею тоже страшно, потому что еще минута — и он обязательно кончит себе в трусы без чьей-либо помощи. И, как говорила мама, это пятно. Самое изощренное и жестокое наказание за все его подростковые ошибки. Васильев старается переключиться на что-нибудь, что будет гасить его возбуждение, но Марат слишком внезапно кусает его за шею до наверняка ярко-синего синяка, поэтому получается только крайне шумно выдохнуть, чуть выгнувшись в спине. — Чушпан. Кто бы сомневался. Андрей приподнимается на локтях и открывает глаза, а Суворов уже успевает встать и практически покинуть пределы комнаты. — Ты дрочить в моем туалете собрался? — Ну ты и сука, — Марат хочет Пальто прижать к стене и душить начать двумя руками прямо сейчас, но роскошь такую себе позволить не может — в гостях все-таки. А на улице уже совершенно другая реальность — оттуда с чем похуже черепно-мозговой после такого не выползешь. Причину давки узнают — на кол посадят. И это в лучшем случае. — Пропиздишься кому — убью на месте. — А шею чем закрывать? — Форму свою уебанскую с воротником и галстуком пионерским дальше носи и все.