Свет в прихожей

Когда я уезжаю в командировку, я оставляю свет в прихожей. Не важно, как долго меня не будет, когда я вернусь — первым увижу этот свет, и почувствую, будто меня кто-то ждёт дома. Пусть это всего лишь лампочка. Джексон Ван

      — Задание выполнено, босс, — голос Сокджина отвратительно бодрый, как для половины первого ночи. И отвратительно громкий, потому что ему приходится перекрикивать биты, рвущиеся из динамиков и, кажется, очередного своего мальчика, который пытается выволочь его на танцпол. — Не понимаю, нахрена оно тебе сдалось вообще, вариантов вокруг мало что-ли? Выбрал бы кого посимпатичнее, напиздел красивенько про «один глаз не вилкой раз», и всё пучком. Зачем так заморачиваться?       — Что ж ты сам не подставишься, Джин-а? — Намджун устало трет переносицу, надавливая так, что под веками расходятся белые круги. Музыка в трубке его нервирует, добавляя головной боли. Сокджин тоже нервирует, но это как неизбежное зло — своё, привычное, почти родное.       — Ким Намджун, я не дам тебе проебать нашу крепкую мужскую дружбу, — возмущенно отрезает Сокджин. Звучит почти искренне. Невидимый мальчик на той стороне заливается мелодичным смехом. Красиво.       — Мог бы просто сказать, что не дашь.       — Я это и сказал, Намджун-а. Я тебя люблю, конечно, но свой драгоценный зад не подставлю, не надейся. Даже от большой любви. Смирись.       Намджун, честно говоря, давно смирился — этот разговор у них сродни заезженной университетской шутке, которую с нежностью вспоминают на каждой встрече выпускников. Для повышения уровня ностальгии в крови, и чтобы поменьше циклиться на всяком негативе.       — Окей, Сокджини. Ты там держи меня в курсе, какой план и всё такое. Я ж опять забуду наверняка.       — Я тебе менеджер или куда? Имейлы уже переслал, проверь почту, — Сокджин переходит на деловой тон мгновенно, потому что он не «куда», а менеджер. — Если коротко, обещали в течение недели подобрать по базе анкеты с самым высоким процентом совпадения и прислать на рассмотрение. Слушай, может всё-таки Чимин, а? И ждать ничего не надо.       Намджун поднимает взгляд на сидение напротив, где спящие Чимин и Чонгук обвили руками зажатого между ними Тэхёна, слипшись вместе в один мерно сопящий организм. Невероятно уставший и очень милый организм.       — Их трое, Джин. Идут только комплектом. К тому же, дети совсем, из меня растлитель малолетних так себе. Могу только отцом побыть.       — Фу, какой ты порядочный, — фыркает Сокджин, и Намджун думает, что его этому мелодичному мальчику лет как раз примерно как Чимину. Хотя, зная Джина, скорее — как Чонгуку. — Ладно, папочка, моё дело предложить, а брать в голову или в рот — решать уже тебе. Да иду я, малыш, иду. На связи.       Последнее, что слышит в трубке Намджун — звон чужого, искреннего смеха.       Чимин ворочается и открывает глаза, пытаясь сфокусировать взгляд.       — Всё в порядке, ПД-ним? — спрашивает сонно, тихо, чтобы не разбудить остальных двоих. Круглая щека сплющилась о плечо Тэхёна, из-за чего левый глаз выглядит щелочкой-полумесяцем.       Небольшая, изящная ладонь переплетена пальцами с двумя другими руками так затейливо, что поди разбери, где чьи.       Ну вот и куда с ними, такими юными, невинными и влюбленными?       Намджун их практически вырастил, ни им нет места в его постели, ни ему — в их. Там совершенно другая любовь и нехрен её портить неуместными предложениями. Нихуя Сокджин не понимает.       — Всё хорошо, Чимини, — улыбается ему Намджун успокаивающе, с теплом, с нежностью. Нет у него к мелким других чувств, кроме этих. — Мы ещё не доехали, спи.       Намджуну тридцать шесть, он родом из Ульсана. В нём почти два метра внушительного телосложения, магическая способность к дипломатии, неуемная любовь к тактильным контактам и отцовская — к троим парням из айдол-группы «Бойскауты», которую он продюсирует вот уже восемь лет.       Намджун живет в Сеуле, страдает хроническим трудоголизмом и дома его никто не ждёт.

***

      — Орёл в гнезде, — невозмутимо заявляет Хосок с порога, помахивая зажатым в руке телефоном. Многочисленные брелоки на чехле постукивают, ударяясь друг о друга. Один начинает конвульсивно мигать красным и синим. — Яйцо в утке, лёд в американо, я в твоей студии какого-то хрена, хотя у меня выходной.       Юнги сталкивает наушники на шею и дает себе полминуты на привыкание. Даже после десяти лет дружбы к нахождению Хосока поблизости всё равно нужно привыкать каждый раз, потому что человеческий организм просто не способен вынести такой сенсорный перегруз неподготовленным.       — Хоть мигалку эту выключи, бога ради, — ворчит Юнги, забирая протянутый стакан с айс американо, аккуратно завернутый в брендированную салфетку любимой кофейни. — Боюсь обнаружить у себя предрасположенность к эпилепсии.       — Бу-бу-бу, — беззлобно передразнивает Хосок, но брелок щелкает, чтобы погас. — Старикашка ты скучный, не шаришь в веселье. И конкурсы у тебя неинтересные.       — Я вообще камнем быть мечтаю, Хоби, о каком веселье ты говоришь. Мой удел — оказаться в сэкитэй покрасивее, и чтобы вокруг грабельками круги на песке выводили. Раз в неделю, не чаще.       — О, да господин знает толк в извращениях, — Хосок плюхается на подлокотник дивана, сопровождая приземление звоном и стуком многочисленных украшений и декора на одежде. Делает глоток своего кофе, почему-то синего и наверняка сладкого до глюкозной комы, и смотрит на Юнги с любопытством. — Вот и поведай мне, мой извращённый господин, нахрена тебе сдалась вся эта авантюра? Мог бы на мне жениться и жили бы счастливо.       — И очень недолго, — фыркает Юнги, чудом не подавившись. Страшно представить, что будет с его глазами, если Хосок станет маячить поблизости двадцать четыре на семь. Эпилепсия покажется легким недомоганием, видимо. А нервная система функционировать перестанет вообще. Навсегда. — Тебе напомнить, как мы по пьяни подрочить друг другу решили, и что потом было?       — Айщ, да ты действительно извращенец, каких поискать. Прям по больному, — кривится Хосок, спеша залить неприятные воспоминания жидким синим сахаром, в который кофе попал явно по недоразумению. — Никакой дрочки, только броманс, на большее мы с членом не согласны, жить хотим. Целыми.       — Вот и я об этом. Что в агентстве сказали-то?       — Что в течение недели подберут по базе анкеты с самым высоким процентом совпадения и пришлют на рассмотрение, если попадётся кто-то в твоём вкусе — ему отправят твою анкету. А если и там сойдутся звёзды — пошлёпаете на свидание.       — План Барбаросса, и тот выглядел проще, — бурчит Юнги.       — Да ладно тебе, не ссы в трусы, Юнгез, — Хосок лыбится так солнечно и по-дурацки одновременно, что непонятно, то ли треснуть его хочется, то ли улыбнуться в ответ. Возможно — пинать и улыбаться. — Когда я шёл к тебе менеджером, меня вот не предупредили, что в обязанности входит работать свахой. И ничего, не жалуюсь. Раз уж ввязался во всё это, то будь любезен, доведи дело до конца, даже если у тебя лапки.       — Давно я тебе, видимо, синяков не ставил этими лапками, Хоби-га, что ты такой наглый стал.       — Это от большой и чистой любви, котан, отвечаю. Давай, пока я без синяков и добрый, обсудим твой график на следующую неделю. Всё равно выходной коту под хвост.       Юнги без предупреждения отвешивает ему пинок по бедру ближайшей ноги, даже не вынув изо рта прозрачную трубочку.       Ну заебал со своими кошачьими шутками, честное слово.       Хосок, скотина такая, на это ржёт, аж захлёбывается. Брелок на телефоне снова начинает мигать.       Юнги тридцать семь, он из Тэгу и дворовую натуру из него не выжечь напалмом. Он невысокий, хрупкий на вид, острый на язык и не любит обниматься. Единственное, что Юнги действительно нравится трогать — это клавиши пианино и рычажки-кнопки музыкальной аппаратуры в студии, окружающей гениального композитора и пианиста безмолвной стеной.       Юнги живёт в Сеуле, страдает хроническим трудоголизмом и дома его никто не ждёт.

***

      Юнги очаровательно компактный, думает Намджун.       Намджун дохрена большой, думает Юнги.       В ресторане светло, просторно, играет ненавязчивая музыка и пахнет свежесрезанными цветами — прохладно, влажно и немного сладко. За огромными панорамными окнами вовсю бурлит рабочий вторник, именно поэтому свидание у них больше похоже на деловую встречу в обед — у обоих свободного времени нашлось вот на этот час. Возможно, на час и немного, если чей-то телефон не зазвонит.       — Ты поэтому написал, что ищешь кого-то из индустрии? — спрашивает Юнги, кивая на чужой смартфон, лежащий на салфетке в качестве дополнительного столового прибора. Ради приличия — всё же экраном вниз.       Собственный на его стороне точно так же под рукой.       — Кто ещё вывезет такие графики, как у нас? Доктора? Пожарные? Полиция? У них и без моей неуклюжести стресса на работе хватает, — добродушно усмехается Намджун.       У него на щеках ямочки. Блядские ямочки, господи. Юнги залипает слегка, и нихрена ему не стыдно. Намджун поначалу вон тоже залип и явно не на костюм от Валентино. Считай, сравняли счёт.       — Часто ездишь в командировки?       — Часто задерживаюсь на работе. У подопечных золотая эра, популярность взлетела до небес, а это — сам понимаешь, — Намджун вздыхает и, потянувшись к лицу, едва не опрокидывает стакан с водой. Юнги успевает вовремя протянуть руку и предотвратить падение. — Говорил же, неуклюжий, — тот испускает ещё один тяжелый вздох. Отставляет стакан от греха подальше и трет переносицу знакомым жестом. — Короче, со всеми контрактами, коллабами, турами и прочим, я иногда ночую в офисе.       — Я ночую в студии, — хмыкает Юнги. У них определённо много общего. — В туры тоже катаюсь, сейчас не очень часто, готовлю новую программу. На неё уходят все силы и время.       — Как будто своё расписание прослушал, аж мурашки побежали, — снова смеется Намджун. И смех у него приятный, тёплый. Ладно, Юнги, кажется, таки проигрывает. — Позволь поинтересоваться, для чего тебе тогда отношения?       — Устал быть один, — пожимает плечами Юнги. Ему скрывать нечего, он всё как есть в анкете написал. — Перебирать потенциальных партнёров в поисках подходящего, надеясь на везение, тупо некогда, а одноразовый секс меня не интересует. Хочется, чтобы дома ждала не только лампочка на крыльце, когда я возвращаюсь. Чтобы было с кем поговорить за ужином, даже если раз в неделю. Я, кстати, неплохо готовлю.       — Продано вот этому господину в бежевом костюме, — улыбается Намджун. — Я из той незатейливой категории людей, путь к чему угодно которых лежит через желудок и разговоры.       — Э, да у вас, батенька, оральная фиксация, — хмыкает Юнги, толкаясь языком за щеку. Можно вывезти парня из Тэгу, но Тэгу из парня, вместе с пошлыми шутками, даже не вытрахаешь. Даже если очень постараться.       — Что поделать, люблю тащить в рот всё, что можно и нельзя, — Намджун усмехается в ответ. Не то, чтобы прямо откровенно пошло. Скорее, многообещающе.       — Продано вот этому господину в чёрной водолазке.       Телефоны на столе оживают практически одновременно, сминая тонкие салфетки нервной вибрацией.       Намджун смотрит на Юнги. Юнги смотрит на Намджуна.       Телефоны вибрируют, а они ржут вдвоём, до слёз и едва не хрюкая. Взахлёб.

***

      Намджун действительно феерически неуклюжий: любимая чашка в кухне, полочка в ванной, флакон Инвиктуса, — спасибо, что почти пустой, — и торшер в спальне, декоративная дизайнерская фигурка, пульт от стереосистемы, обрушенный на пол карниз в гостиной. И всё — за одну неделю. Удивительно, но Юнги это вообще не раздражает, ворчит он скорее по привычке.       Юнги действительно ночует в студии гораздо чаще, чем дома, не важно, у себя или у Намджуна. Когда возвращается — тенью проскальзывает в спальню, чтобы так же незаметно исчезнуть утром. Иногда такое длится неделями. Намджун называет это «сверхзвуковым бесшумным режимом» и просит службу доставки еды писать на стикерах «имперскому крейсеру, идущему в наступление», а потом замечает, что жёлтыми стикерами в студии Юнги заклеена половина стены. Сверху налеплен распечатанный кадр из «Звёздных войн», и у крейсера на нём дорисованы кошачьи уши.       Намджун не только дохрена большой, но и дохрена умный, с ним можно часами говорить о чём угодно. И дохрена терпеливый — ворчание Юнги тоже может слушать часами, вывести его из себя просто невозможно. Намджун одновременно рассеянный и внимательный, запросто теряет десятую подряд пару эйрподсов, но с первого раза запомнил любимую кофейню Юнги, пароль от его студии, мечту стать камнем в следующей жизни, про любовь к Кумамонам и пицце с ананасами, про мото-аварию в юношестве, какое плечо повреждено и где, и что не стоит лезть под руку первые полчаса с утра. И хрен его знает, как у Намджуна это получается.       Юнги не только очаровательно компактный, но ещё и невозможно милый, особенно спросонья. Особенно — в футболке Намджуна, в которую два Юнги поместятся и ещё место останется. А самое особенное — когда он сонный, в намджуновой футболке, садится фристайлить на пианино, водрузив чашку кофе прямо на стопку нотных тетрадей. Намджун за такие персональные эксклюзивные концерты готов у него в ногах валяться, потому что играет Юнги ещё лучше, чем готовит.       Юнги действительно охренительно вкусно готовит.       Намджун действительно охренительно круто тащит в рот всё, что можно и нельзя.       А ещё Намджун нежный. А Юнги упрямый.       Из Юнги не вытравить дерзкого дворогового пошляка Тэгу. Из Намджуна — не вывести андеграундную рэп-сцену Ульсана.       Юнги любит детей и домашних животных. Намджун своей непосредственностью иногда напоминает ему большого ребёнка или большую собаку.       Намджун любит всё, что милое и маленькое. Юнги в эту категорию тоже входит.       Намджун обожает обниматься. Юнги, кажется, теперь тоже.       Намджун водит Юнги смотреть на сады камней, чтобы удобнее было прикидывать насчёт следующей жизни.       Юнги знакомится с его подопечными и готовит по выходным ужины уже не на двоих, а на пятерых.       А потом и на семерых, когда внезапно начинает регулярно подтягиваться парочка непутевых менеджеров-разгильдяев, — один в кричаще-ярком, второй — внезапно без очередного звонкоголосого мальчика. И приглядываться друг к другу с подозрительностью пары самцов утки-мандаринки, в брачный период застрявших в одном пруду.       Юнги предлагает делать ставки. Намджун смеётся, что сам собирался предложить.       Намджун никогда не выключает свет в прихожей.       Юнги никогда не пользуется дверью в дом из гаража.       Вместо этого он выходит во двор и поднимается по парадной лестнице, на свет. И прежде чем открыть входную дверь своим ключом, несколько минут смотрит внутрь через незанавешенные окна гостиной.       Намджун, устроившись на диване, читает книгу, ожидая возвращения Юнги.