Самый легкий выбор

— Зачем? Зачем лишний раз париться? — Яр смотрит, и взгляд у него одновременно тяжелый настолько, что в нем чувствуется усталость всего света, и одновременно какой-то иронично-насмешливый, как у той училки из старших классов: «Ну конечно, тебе нахуй не нужен мой предмет. Посмотрим, что тебе там в конце четверти будет нужно». Только четверть уже кончилась, и им обоим друг от друга нужно примерно ничего. Наверное. — Потому что мы артисты. А они нам верят. Мы не можем просто так взять и прекратить общение, прекратить все, что зачем-то начали. То есть мы могли бы, если бы у нас была возможность публично объявить о нашем, — он запинается, будто не желая произносить это слово вслух. А может, так и есть, — расставании. Но мы в России, если помнишь. Ярик на мгновение прикрывает глаза, испытывая с трудом преодолимое желание глубоко вздохнуть и потереть веки или хотя бы виски. — То есть нам нужно будет просто делать все тоже самое, просто без отношений, так? — Да. Я понимаю, что это не очень, мне это, если хочешь знать, особого удовольствия не доставляет. Но ты же сам видел, сколько тех, кому мы дороги именно из-за наших отношений, пускай мы ничего и не подтверждали. А аудитория — это важно, ты сам знаешь. Баярунас все-таки не сдерживается, вздыхает. Саша, вообще-то, прав. Это все очевидно и просто, но, Господи, как же это все сложно и, откровенно говоря, глупо. Очень глупо. — Знаю. Я тебя понял. И жизнь продолжается в почти привычном ритме. Вместе они никогда и не жили — слишком опасно, — так что пустота в квартире почти не ощущается. В квартире — не ощущается. Совместных концертов меньше тоже не становится, играть на сцене еще проще, чем в жизни. Они, кажется, ничего не подозревают. В сущности, можно счесть за повод себя похвалить, боль скрывать получается хорошо. Хорошо получается маскировать чувство неприятных разрядов тока, которыми ощущаются касания. Хорошо получается касаться человека, с которым у тебя нет шансов, которого ты любишь и который любит тебя. Это совершеннейший сюр, бред и издевательство над ними обоими, но сделать с этим ничего нельзя. Можно только касаться. На сцене, на служебках, на фотосессиях. Можно периодически обмениваться некоторыми вещами, или, например, передавать друг другу ту толстовку. Это уже как что-то вроде ритуала. Это, кажется, называют фансервисом, потому что все эти общие вещи «светятся» на стримах, в сториз и на фотках. С этой несчастной толстовкой Ярик сидит чуть ли не в обнимку на кухне возле стены, не зная, что точно так же в обнимку с его, Ярика, футболкой, Саша лежит в своей квартире на диване. Лица обоих мокрые от слез. Они каждый у себя дома, в разных городах, и только дома могут позволить быть настоящими. Они могли позволить себе быть настоящими, быть собой, просто быть рядом друг с другом. Сейчас они не могут позволить такого себе и друг другу. Они могут позволить себе периодические совместные стримы. Могут позволить иногда поспешно трахаться в гримерках после совместных же концертов, хоть как-то замещая то, что заместить, вообще-то, нельзя, если быть совсем честным. Не могут позволить себе терять голову, не могут смотреть друг другу в глаза. В глазах слишком многое отражается. Глаза — это слишком. В глазах Саши видно, что он слишком часто курит в последнее время, хотя ему нельзя, потому что голос надо беречь. Он и не любил курить раньше. Видно, что он просто замещает одной зависимостью другую. Видно, что у него опять обострилась бессонница и консилером сложно перекрывать болезненные синяки под глазами. В его глазах видно, что что-то не так. В глазах Ярика видно, что он страдает где-то на уровне пятнадцатилетней девчонки. То есть очень сильно. И вот прям стереотипно-стереотипно, с «Нервами» на всю квартиру и вином из горлА. И тоже с сигаретами. Спасибо, что без селфхарма. Обжигающе-горячий душ он за таковой не считает. В его глазах видно, что все пиздец как плохо. После одного из совместных мероприятий в Москве Ярик сразу же возвращается в Питер, не задерживаясь в столице. Дома оказывается уже утром. Сидит в комнате и просто смотрит в противоположную стену, словно желая ее просверлить взглядом. Еще нет десяти утра, воскресенье, сверлить стены нельзя, соседи будут недовольны, да еще и пол будет засыпан мелкой крошкой гипсокартона. Мысли, отрывочные, нормально не сформулированные, малочисленные и напоминающие скорее разрозненные клочки смятой бумаги, чем что-то, воспроизводимое головным мозгом человека в трезвом рассудке, скачут по черепной коробке, больно стукаясь о ее стенки. Одна, особо крупная — заляпанная черными то ли чернилами, то ли подводкой бумажка, озаглавленная словами «позвонить Саше» и заполненная еще какими-то словами мелким шрифтом (наверное, там что-то про побочки выполнения таких идей) — очень болезненно ударяется изнутри в районе левого виска. Ярик кривится. Он спал прошлой ночью часов шесть, а этой — ноль, но ложиться не хочется. Вообще почти ничего не хочется. Мысль бьется от одного виска к другому, как муха, застрявшая между внутренним и внешним окнами, не дает покоя. Баярунас отгоняет ее от себя, как ту же муху. Во-первых, сознание, иди-ка ты нахер с такими выкрутасами. Во-вторых, Казьмин сейчас, скорее всего, еще спит — отсыпается после вчерашней работы, мероприятие длилось допоздна. В-третьих, не очень-то и хочется ему звонить, на самом деле. Ну ладно, хочется, третий пункт можно исключить из перечня аргументов «почему не надо». Весомый повод остается всего один. Он правда весомый, так что юноша выгоняет мысль куда-то за пределы своей квартиры и идет сначала в душ, горячий, как и всегда в последнее время, а потом все-таки в кровать, уже на ходу начиная проваливаться в сон. Утро, наступившее днем, не приносит ничего хорошего, и мысль, бьющаяся теперь уже в закрытые стекла окон, в итоге забывается. Первым, спустя сколько-то дней, срывается все-таки Саша. Он, в отличие от Ярика, про время не думает. Впрочем, тот и не спит и сообщение читает сразу же. Да даже не сообщение. Просто аудио, без каких-либо подписей и опознавательных знаков. Это песня. Одна из любимых песен Ярика, если быть точнее. Саша поет просто под гитару, записывал явно на диктофон. Берега укутались снегами Дни ноября сложились в журавля Он улетел, исчез за облаками, А утром стали белыми поля Пришла зима, все это как всегда, Но может неспроста, да может неспроста Сегодня первый белый день… Давай начнем все с чистого листа! Ярик порывается выключить, как-то убежать от этого, но просто не может. И песня играет дальше. Назови мне свое имя, я хочу узнать тебя снова Все по кругу, но все будет иначе, я даю тебе слово Назови мне свое имя, я хочу узнать тебя снова Все по кругу, но все будет иначе, я даю тебе слово! На глазах выступают слезы. Он пытается их удержать, смаргивает пелену, мешающую видеть. Руки сами собой сжимаются в кулаки, короткие ногти оставляют на ладонях отпечатки-полумесяцы. А нет, все-таки с селфхармом. И со слезами, которые все-таки прорываются, стремительно преодолевая путь по щекам и заканчивая его где-то на ткани серой трикотажной футболки. Пустые дни различны лишь календарями, А в остальном — как капельки воды И разбежаться — самый легкий выбор Подальше с глаз, и все растаяло, как дым… Саша в голосовом не успевает допеть припев. Он прерывается трелью звонка. Знакомые, как Отче наш, цифры и буквы. +7**********, Саша К. Ярик почти не раздумывает. Легонько кусает себя за нижнюю губу, призывая организм успокоится, и принимает вызов. — Алло? — собственный голос звучит как сквозь ватное одеяло. — Яр, я люблю тебя. Я понимаю, что я виноват в том, что мы расстались, но, может, все-таки попробуем снова? Я пойму, если ты откажешься, я вообще не идеальный партнер, и в нашей стране это опасно, и… — он выпаливает на одном дыхании, боясь, что Ярослав положит трубку. Ярик перебивает: — Ты уверен? Я тоже люблю тебя, и мы оба не идеальны, я все понимаю, правда. Я согласен начать все с чистого листа. — Уверен. Я приеду завтра утром, можно? — Можно. С чистого листа. Они начнут с чистого листа, и никто не знает, что будет дальше. Совсем никто.