Скованные одной цепью

Вова ровный пацан. Без зихеров и понтов, двигается спокойно, не привлекая к себе лишнего внимания. Скорлупа и суперы с ребяческим восторгом впитывают каждое его слово на сборах. Старшаки жмут руку крепко, кивая головой уважительно. Смотрят косо порой: опыт и рассудительность проигрывают молодой горячей крови, но к их счастью, еще не так явно. Не прыгнет Адидас выше своей головы и под кем-то ходить будет, отчеты регулярные делая. Так они считают. Порядки меняются не по месяцам, а по дням, никто не может предугадать, что завтра случится. Волнения универсамов до поры до времени контролят, держат в ежовых рукавицах. Но осознание того, что заматеревшие волки со своими интересами и амбициями пацанам больше не нужны, придёт в любой момент. И тогда уж беги и прячься где хочешь. Всё же кипиш пока поднимать рано. Вова не так давно вернулся. Вернулся с войны. Афган наложил тяжёлый отпечаток на лицо тогда ещё неоперившегося пацаненка, взгляд стал диким, а татуировка "ДРА" на плече в корне перевернула всё устоявшееся мировоззрение с ног на голову. Зверства и ужасы стирают моральные границы напрочь: на войне их не существует. Только разорванные осколочной гранатой тела, контуженные солдаты, убивающие себя на глазах товарищей, та молоденькая медсестра, не успевшая из под обстрела выбраться и немая мольба во взгляде, когда дуло Адидасовского автомата направлено на врага. Он другой теперь. Жёсткий как подошва армейского сапога, истрепанный жизнью как воротник пыльной шинели. Все беспрекословно подчиняются новому негласному авторитету. Даже отец, в своё время любивший вправить сыну мозги, молча достает граненые стаканы и наливает водку до краёв. И только один человек возражает ему, успокаивает Адидаса, снисходительно щурясь в ответ на грубые слова. Путь с Кащеем начался ещё с роддома, из которого их выписали в один день. С того момента они были практически неразлучны, будто сиамские близнецы. Будь это игра в песочнице или драка в подворотне со здоровыми лбами: всегда вместе, горой друг за друга. Учились на турниках подтягиваться, учились курить за гаражами с синими от кашля лицами, учились девчонок на дискотеках приглашать. Первый мотоцикл угнали вдвоём, его же потом и утопили в реке. Кащея уже тогда поставили на учёт, а вот за Вову отец впрягся. За что потом и получил бляхой от ремня тяжелой. Адидас вспоминает то время с приятной ностальгией. И воздух был чище, и трава зеленее. И с Кащеем они были не разлей вода. Сейчас он собирает пацанов в душной подвальной комнатке, неожиданно для себя возвращается в жестокую реальность. Знал, что Кащей всегда был склонен поддаться искушению, пойти по пути наименьшего сопротивления, нежели взять себя в руки и сказать нет. Знал, что нельзя одного его оставлять — и сопьется, и снаркоманится, а то и снова в тюрьму загремит. Вариантов развития событий немного, положительного ни одного. Улица ошибок не прощает, но Кащей, хренов акробат, балансирует на тонком лезвии ножа, раз за разом выходя сухим из воды. Долго ли он так протянет — вопрос времени. И Адидас не желает становиться свидетелем его падения. В этот раз исход будет смертельным.

***

Смерть Ералаша меняет всё. По кирпичикам разносит и без того шаткую систему. Скорлупа негодует, кричит гневно, рвётся навалять хадитакташам. После оглушительного успеха с разъездовскими они чувствуют небывалый прилив сил и уверенность, которая растёт в геометрической прогрессии с каждой минутой промедления. Середняк ведёт себя спокойнее, как и подобает взрослым, но всё равно недовольно хмурит брови, ожидая сигнал к действию. Старшаки молчат, и Вова настораживается. Без их разрешения он не может ничего сделать, пойти наперекор правилам. Адидас догадывается, что услышит от него. Поэтому ему практически не приходится сдерживать себя от нападения на главную рожу универсама. —Ты, Вова, сам подумай. Чего добиться хочешь, а? Чтоб ты, весь такой справедливый, пошёл и отпиздил там кого-нибудь, а нас потом по одному выловили и как шавок перебили, так получается? Совесть то не замучает, ветеран? — Кащей давит на больное, с садистким удовольствием наблюдая за пробегающей мрачной тенью по лицу Адидаса. Бессонные ночи стали обыденностью, закрепили за собой право на полноценное существование в его борьбе за выживание. Якорь с травмами и грузом вины тянет на дно — такое, что и не выберешься потом, даже если захочешь. А Кащей сознательно дёргает, будто проверяя, устоит ли Вова перед ними или пропадёт в своём бесконечном кошмаре с концами. —Ты, сука, понятия не имеешь через что я прошёл. Не тебе говорить о совести и уж точно не ты сейчас тыкать меня будешь в моё же дерьмо, когда у самого вагон ебучий. Кащей молчит, вскоре не выдерживает и закуривает. Только бегающие глаза — незалатанная брешь в напускной раслабленности. Вертит зажигалку в руках, пальцами очерчивая сколотые края, и Вова невольно фокусируется на них, пытаясь утихомирить бурю внутри. Шумно выдыхает и одергивает себя, когда пальцы замирают. Вскидывает голову, замечая пристальный взгляд. —В тюрьме как на войне, Вов. Пацаненок, такой же, как твой Ералаш, блять, правил не знал. Пиздел много и не по делу, на старших огрызался и за ментовскими шкерился трусливо. Знаешь, что с ним сделали? По кругу пустили, как шлюху портовую, а потом в своей же параше и утопили. А за что? Правильно, за базар гнилой и поступки необдуманные. Хочешь на его месте оказаться? —Ну ты то на моём месте мать бы родную заложил, да, Кащей? — вопросом на вопрос выпускает весь яд, распирающий грудь с самого начала разговора. И поделом. Пусть хоть президент Америки перед ним стоит, такое он не стерпит. —Повтори, — процесс запущен, и Адидаса на расстоянии прожигает зарождающееся в темных глазах безумие. —Я всё сказал. Разворачивается, чтобы уйти, наивно полагая, что оба остынут: столько лет бок о бок, всегда мирились, какой бы громкой ссора не была. Но недооценивает силу брошенных в пустоту слов. Крепкая хватка на плече разворачивает его обратно. Кащей стоит вплотную, ползущая вверх губа опасно обнажает клыки, готовые вонзиться в Адидаса в любой момент. —Я тебя, морда автоматная, закопаю, — душа скатывается в пятки: так сладко и многообещающе он произносит на выдохе. Жгучая боль в районе ладони выдергивает из секундного наваждения. Отпечаток тлеющей сигареты на тыльной стороне рвёт все предыдущие мирные соглашения и договорённости. Вова готовится превратить лицо напротив в кровавые разводы, спрятать за ними мерзкую ухмылку и приподнятые в издёвке брови. Но планам Адидаса не суждено сбыться: его уже тащат в соседнюю комнату. Хлопок закрывающейся двери доносится словно сквозь толщу воды. Кащей валит его на диван и бьёт первым, зло и без осечек. Вытряхивает как мешок с картошкой одним мощным ударом в солнечное сплетение. —Сопляк недоношенный, — утробный рык закладывает уши, и Вова, хватая воздух ртом, пытается скинуть с себя озверевшую тушу. —Чушпан, — он произносит беззвучно, но Кащей догадывается интуитивно. Кулак в полете останавливается, и время вокруг, кажется, тоже. —Чушпан, значит? — переспрашивает преувеличенно спокойно, будто не он только что вколачивал Адидаса в несчастный диван. — Раз так, то приношу свои извинения. Голос притворно обиженно ломается на последнем слове и Вова напрягается. Сам понимает, что перегнул палку, но отступать поздно. Да и некуда. Он с одной стороны, с другой человек, которого знает с пелёнок. Но видимо этого знания длиною в жизнь недостаточно или слишком много воды утекло с их последней встречи. —Пацаны не извиняются, — говорит за мгновение до того, как чужие губы впиваются в его. Вова впадает в ступор. Хаос в голове сметает все разумные мысли на своём пути, оставляя ёмкое "Пиздец". И ради чего всё это было? Воспитать своих пацанов, пройти войну, избежать смерти, чтобы сейчас беспомощным бревном лежать под уже бывшим другом и молиться Богу, в которого он и не верил то никогда? Кащей пользуется его неспособностью к сопротивлению — ещё немного и достанет языком до глотки. Одной рукой сжимает чужие запястья, сводя их над головой, а второй под свитер резво проникает, царапая ногтями расцветающие на теле гематомы. —Отъебись, пидорас ебаный, — хрипит задушенно Адидас, отстраняясь насколько позволяет положение. Кащей не слышит и не слушает. Переключается на шею, вгрызается в неё словно дворовая псина, зализывает места укусов и едва слышно хмыкает, довольный своей работой. Вова хочет плюнуть в это поганое лицо, а потом с размаху ебнуть его черепушку о бетонную стену. Лучше бы его отпиздили, полили дерьмом и выгнали, чем то, что Адидас не мог представить себе в самых страшных снах. —А твои чушпаны умеют так? — Вова почти взвывает, когда ладонь ползёт ниже, к ремню брюк. Захлебывается в стыде и ненависти, чувствуя доходящий до предела жар в паху. Прокусывает губу, лишь бы нечаянный стон не вырвался наружу. Иначе это будет означать предательство. Его пацанов, понятий, семейных ценностей и самого себя. —Володь, устал я сублимацией заниматься, — вкрадчивый шёпот на ухо ворошит всех демонов разом. — Понимаешь? —Понимаю, что ты мразь последняя, — выдавливает Адидас, отчаянно желая пустить пулю в висок. Неясно только кому из них. —Не понимаешь, значит, — будто бы сожалеюще вздыхает Кащей и одним движением переворачивает Вову на живот. Руки болезненно заламывают за спину, стягивая запястья его же ремнем. Вляпался хуже некуда. Как муха в говне застрявшая, ни упасть ни встать. После такого сразу сдохнуть: пацанам в глаза он смотреть не сможет. Но проиграна только битва, поэтому Адидас изо всех сил машет локтями, и судя по раздражённому шипению попадает прямо в цель. —Тшш, куда собрался? — рывок за волосы и покусанную шею обвивают холодные пальцы. Сжимают грубо, так, что Вова почти видит звёзды. Надеется, что успеет потерять сознание до того как Кащей продолжит, но спасительный кислород возвращается слишком быстро. Кашляет надрывно и на уголках глаз выступают слезы. Адидас едва смиряется со своей участью. Обида, непонимание и гнев душат не хуже Кащея, но он выдыхает и сжимает зубы — войну пережил и это сможет. Шаги извне раздаются внезапно. Кто-то пришёл. Гулкое "Кащей, поговорить надо" раздаётся за дверью. Вове уже все равно, что будет дальше, лишь бы сбежать отсюда куда подальше, поэтому он набирает полную грудь воздуха, готовясь закричать, но тяжёлая ладонь припечатывается ко рту. —Подумай о Маратике, — тихо бросает Кащей и убирает руку. Спешно подрывается с дивана и исчезает за дверью, на ходу поправляя штаны. Вова утыкается лицом в потертую кожаную обивку. Картины из прошлого как назло лезут в голову. Он больше не испытывает тех бабочек в животе, воспоминания жалят в самое сердце. Хочет уничтожить его настоящего, растоптать, забыть и никогда не встречать в этой жизни. Вова засыпает и уже не чувствует ни лёгких касаний, ни укрывающий его потертый плед. Только во сне видит беззаботный образ мальчишки и клянётся, что обязательно его убьёт.