Учитель Пак?

Возвращаться домой после того, что произошло в кладовой аудитории, было тяжело. Ноги предательски подкашивались, не желая нести тебя в квартиру. Им бы развернуться и пойти обратно, кинуться в объятия мужчины и окунуться в него с головой. Ты соврешь, если скажешь, что ты в порядке после поцелуя. Мурашки пробежали вдоль позвоночника, стоило тебе вспомнить эти будоражащие ощущения. Тебя передернуло, что ты остановилась посреди тротуара и, закрыв глаза, набрала побольше воздуха в легкие в надежде перезагрузить свой организм, но тщетно. Пальцами ты коснулась своих губ, все еще ощущая его на них, чувствуя их вкус, их упругость. Они сладкие и манящие, так и просят, чтобы их целовали мучительно долго. Согласиться прийти к нему домой — возможно, было грубой ошибкой. Ошибкой запустить бесконечное колесо последствий. Этого еще можно было избежать, но твои ноги сами принесли тебя к нему. Ты ведь пришла просто поговорить. Скорее всего, в этом нет ничего такого. Некоторые же студенты приходят позаниматься с преподавателем. Репетиторством это называют. Но разве репетитор и обучающийся целуются? Каша, в которой ты оказалась и теперь варишься, была такой неправильной, такой несправедливой. Один только поступок, одно слово может все изменить. Теперь ты в этом убедилась. Еще вчера утром ты была обычной студенткой, которая просто вкрашилась в своего преподавателя. А теперь ты стоишь перед его дверью и не можешь набраться смелости позвонить. Еще можно уйти. Хочешь ли ты уйти? Ты спрашиваешь сама себя, а внутри завязывается неприятный ком страха упустить нечто важное и необходимое. Какую же серьезную ошибку ты совершаешь, нажимая на звонок. Какую же ошибку совершает преподаватель Пак, открывая эту чертову дверь. — Ты пришла? — низким голосом говорит он, держась за ручку и смотря на тебя. Язык будто прирос к небу, потому что произнести хоть слово, хоть междометие издать, — ты не можешь и переступить через порог ты тоже не можешь. Ты стоишь как идиотка и смотришь на него, пока твое сердце бешено стучит в глотке, ощущаясь как приступ рвоты. Между вами всего лишь порог. Разделяющий жизнь до и после порог. Если кто-то из вас его переступит, то пути назад не будет. Ты искренне не понимала, в какой момент все так резко изменилось. Кажется, будто это слишком быстро. Маленькая надежда на правильность происходящего затаилась в самом укромном месте твоего требующего любви прямо сейчас сердца. Вот так стоять и смотреть на него — мучительно неприятно. Тебе так хочется ощутить под подушечками пальцев его черную футболку, ее материал, ее запах, а лучше снять. Пробежавшая мысль о снятии с преподавателя футболки заставила тебя густо покраснеть и опустить взгляд в пол. — Иди сюда, — шепчет он еле слышно на выдохе и делает шаг вперед к тебе, переступая порог. Преподаватель Пак нежно берет тебя за запястье и притягивает тебя к себе. В ту же секунду ты падаешь в его крепкие объятия, окунаясь в такой уже знакомый дурманящий аромат его парфюма. Ты пьянеешь и понимаешь, что больше нет пути назад. Если пропасти можно было избежать, просто не приходя, то теперь ты летишь в эту пропасть, задыхаясь и теряя рассудок. Да, ты определенно свихнулась. Потому что стоит тебе поднять на него взгляд, как он утягивает тебя в сладкий поцелуй, скрепляя в замок свои пальцы у тебя на спине, прижимая ближе. Не целовать его в ответ — непростительно. Эти губы требуют поцелуев и много поцелуев, поэтому ты целуешь жадно, тянешь зубами его за губу и сдавленно тихо стонешь в поцелуй. С причмокивающим звуком ты отпрянула от него, тяжело выдыхая. — Я не могла не прийти, — твой голос дрожит, и ты облизываешь свои губы, чувствуя его вкус. Пак Чонсон берет тебя за подбородок, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Он смотрит так, словно сейчас он прочитает все твои мысли, пробежится по укромным уголкам души и засядет там надолго, не желая выходить и отпускать. Молодой преподаватель снова целует тебя коротко, обхватывая руками твое лицо и дышит часто, прерывисто. — Я бы целовал тебя всю ночь, но ты пришла не за этим, — шепчет он тебе в губы, отстраняясь и вешая твое пальто на вешалку. Ты, взъерошенная и подрумянившаяся от натиска его губ, скромно следуешь за ним в просторную гостиную, где он приглашает тебя присесть на черный мягкий диван, усыпанный подушками в шелковых наволочках. Неловкость заполняет тебя. Ты не совсем понимаешь, как тебе вести себя, потому что вас тянет друг другу, не взирая на разные социальные положения. Преподаватель садится рядом с тобой так, что ваши колени соприкасаются. Стоит тебе взглянуть на него, как в животе все сводит, чувства щекочут органы и это на грани боли и удовольствия. — Ты, наверное, заметила, что между нами что-то происходит? — он берет в свои большие ладони твои и переплетает пальцы, нежно поглаживая кожу. Ты неуверенно киваешь и смотришь ему в глаза. Они у него темные, яркие и блестящие, в них хочется утонуть, прыгнуть в океан шоколада и раствориться, упиваясь, пока не станет плохо. — Да, — решаешь заговорить ты и прикусываешь губу. — Но вы мой учитель, — твой голос дрожит. Тебе не нравится произносить эти слова, потому что они разделяют вас на разные несопоставимые уровни. — Послушай, — учитель Пак сжимает крепче твои руки и смотрит в твои глаза мягко. — Здесь никого нет. После того, как твой язык побывал у меня во рту, ты можешь обращаться ко мне на ты, поняла? — он заглядывает тебе в лицо с добротой. — Да, учитель Пак, — скромно отвечаешь ты, пряча глаза у себя в коленях. — Ты знаешь, как меня зовут, — настаивает он и, отпустив твои ладони, касается твоих волос, проводя по прядям аккуратно. — Обращайся ко мне Чонсон, никаких формальностей, когда мы не в университете, — преподаватель убирает прядь волос за ухо и приближается. — Иначе я тебя отшлепаю, — шепчет он, а ты уже готова поклясться, что твои колени дрогнули, стоило тебе представить это. — Да, Чонсон, — на его имени ты заикаешься и неловко улыбаешься. Молодой человек вскидывает бровь и ухмыляется, вопросительно смотря на тебя. — Не в смысле, что я хочу, чтобы ты меня отшлепал, а что я поняла, да, — ты нервно смеешься, закрыв лицо руками. Чонсон. Так приятно на губах и языке ощущается его имя. Ты смакуешь его, несколько раз повторяя, убеждая молодого человека, что ты запомнила. — Но что нам делать? — А чего хочешь ты? Его вопрос встает восклицательным знаком в твоем разуме. Действительно, чего хочешь ты. Ты хмуришься, задаваясь этим вопросом. Тебя к нему тянет бешено. Он для тебя как глоток воздуха. Глоток особенного воздуха. Он пробуждает в тебе те чувства, которые спали крепким непробудным сном. Ты чувствуешь себя иначе рядом с ним. Внутри тебя просыпаются такие чувства, которые тебе еще не знакомы. — Я упрощу тебе задачу, — Чонсон поджимает губы, откидываясь на спинку дивана и расслабляясь. — Что ты чувствуешь ко мне? — он закидывает ногу на ногу и смотрит на тебя с вызовом. Тяжелый вздох вырывается из тебя. Непросто говорить о своих чувствах, особенно в лицо человеку, которому они адресованы. — Когда ты смотришь на меня, мое сердце бьется очень быстро, будто выпрыгнет из груди, — ты неловко перебираешь краешки свитера, кусая губы. — И твой запах. Он сводит меня с ума, и я хочу чувствовать тебя рядом постоянно. А когда ты поцеловал меня, — ты облизнула губы и прикрыла глаза, вспоминая ваш поцелуй в университете и на пороге квартиры. — Такое чувство, будто я покидаю эту вселенную и больше себе не принадлежу. Правда ощущается легче, хоть и дается с трудом, но внутри облегчение, приятно растекающееся по венам, хочется сказать еще больше, но выдавить из себя не удается. Ты решаешь ограничиться короткой, но честной и наполненной смыслом правдой. Чонсон мягко улыбается, пока слушает тебя. Его глаза блестят. Ты смотришь на него выжидающе и даже не представляешь, что он тебе ответит, что скажет или что сделает. Он ухмыляется, опустив голову, после заправляет назад пятерней волосы и облизывает губы. — Вот уж не думал, что окажусь в такой ситуации, — выдыхает он, кусая нижнюю губу. — Что же мне с тобой делать? — молодой человек приближается к тебе, лаская пальцами линию твоей челюсти и смотрит в глаза, не разрывая зрительного контакта. — А какие варианты? — ты гулко сглатываешь не в силах отвести взгляда от него. В голове настоящий армагеддон мыслей, и ты ни за одной не успеваешь. Кажется, что сейчас ни грамма разума в тебе не останется. — Ни одной приличной мысли, когда ты настолько близко, — шепчет он, находясь настолько близко к твоему лицу, что его губы слабо задевают твои. Соблазн поцеловать его снова велик. Чонсон манит и притягивает к себе, как магнит. Ты будто завороженная и совершенно поехавшая сейчас. Ни миллиграмма выдержки в тебе не остается, и ты лишь смотришь ему в глаза, ощущая как он шепчет, задевая твои губы, и часто дышишь. — Мы совершаем ошибку? — еле слышно говоришь ты, также задевая его губы, пока ладонями ведешь от его предплечья по плечам, гладя их. — Потом ведь пожалеем, да? — все также тихо отвечает молодой человек, на согласных звуках он намеренно слабо обхватывает твою нижнюю губу и продолжает говорить. Тебя это сводит с ума. Ты сжимаешь колени вместе, чувствуя, как ком внутри тебя горит, отчего твое лицо пылает, а перед глазами пелена. Разум давно покинул твою голову, сдавшись сердцу и чувствам. — Имеет ли это значение сейчас? — Чонсон ладонь опускает на твое колено, гладит его и ведет вверх по бедру, и ты сбито дышишь ему губы, пока сжимаешь колени сильнее. — Если нет, то скажи это, — он проводит рукой по бедру, сжимает слабо его, выжидающе смотря на твои губы, наблюдает, упиваясь, как часто ты дышишь. И ты целуешь его в невербальном «да». Плевать, что будет потом и как сильно ты можешь пожалеть. Сейчас ты хочешь и ты готова к этому. В комнате свет практически отсутствует, лишь тусклый свет подсветки на потолке, и ты практически его не видишь, но можешь полностью чувствовать. Чонсон целует страстно, напирает, разводя твои губы, пока руками разводит твои сведенные колени и умещается между ними, укладывая тебя на спину прямо на диване. Спина невольно выгибается, когда его губы спускаются на твою шею. Он терзает нежную и чувствительную кожу, всасывает в себя, и ты тихо стонешь, почти неслышно, но Чонсон слышит и усмехается тебе в шею. Ты кусаешь губу и протяжно с еле заметным звуком выдыхаешь, когда он всасывая кожу, прикусывает, а после мягко ведет языком по коже. Ты запускаешь пальцы в его волосы, путаешься в них, пока он так приятно и колко целует твою шею, оставляя после себя следы, и ты уверена, что они долго будут напоминать о твоей ошибке, но сейчас ты хочешь и ты готова ошибиться. Чонсон снова возвращается к твоим губам, языком проникая в тебя, умещаясь плотнее к тебе, пока ты жмешь его к себе, руками забираясь под его футболку. Звонкий стон срывается с твоих губ, когда он проходится твердым бугром в его обтягивающих джинсах по внутренней стороне бедра. Ты ахаешь и закидываешь голову назад, закатывая глаза. Ощущение, будто тысячи звезд пролетают по твоему телу от промежности, когда он слабо трется возбужденным членом сквозь ткань одежды. И ты готова сойти с ума, потому что адреналин в крови зашкаливает от его фрикций и поцелуев, что опаляют твои ключицы, пока ладонями он сжимает твою талию. Слабый звук мешает, нарушают твою концентрацию на ощущениях, когда где-то что-то вибрирует с такой ненужной сейчас мелодией. Ты хмуришься и открываешь глаза, когда он отстраняется от тебя и шокировано смотрит на телефон. Взгляд твой замылен, и ты слабо сейчас соображаешь и вообще не дышишь. — Это декан факультета. Серьезный голос преподавателя выводит тебя из транса, в который он тебя окунул. Чонсон садится на диван, поджав губы и смотрит на входящий вызов. — Ответь, — хрипишь ты, пугаясь своего же голоса, потому что он звучит так низко и так хрипло. Ты кусаешь губы, поджимаешь ноги к себе в попытке восстановить дыхание и унять бушующее возбуждение в теле. Чонсон поднимается с дивана и, тяжело вздыхая, отвечает на звонок грубым и сосредоточенным «да». Твой взгляд невольно скользит вниз, и твоему взору отрывается очень заметный бугорок на джинсах, так сильно облегающих мясистые бедра. По телу пробегают мурашки, когда ты вспоминаешь, как этот бугор задевал тебя, и как приятно это было. Поднимаешься с дивана, когда Чонсон выходит из гостиной. Чувствуешь, как остро твой организм среагировал на ласки, и как некомфортно тебе сейчас в своем белье. А это всего лишь поцелуи и пара прикосновений. Касаешься шеи, что пару минут назад ласкал мужчина, и кусаешь губу, прикрыв глаза, — это слишком сладкая пытка, продолжение которой так хочется получить. — Меня вызывают в университет, и мне нужно срочно ехать, — появляясь в темноте, серьезным тоном говорит Чонсон. Верила ли ты в знаки? Не прям-таки верила, но сейчас оно так и чувствовалось. Будто бы сама судьба останавливает вас, предостерегая от ошибки, давая понять, что все, что сейчас происходило — совершенно неправильно. И это бьет по твоему сознанию, хочется кричать и бить стены, потому что так не должно быть. Социальные рамки и статусы должны сохраняться. — Наверное, мне не стоило приходить, — дрожащими губами шепчешь ты и двигаешься в сторону выхода, пошатываясь. — Постой, это не так, — Чонсон ловит твое запястье, тормозя. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня, — твои губы дрожат, и говорить из-за этого трудно. Ты быстро обуваешься, накидываешь пальто и вылетаешь из просторной квартиры. Холодный воздух на улице опаляет тебя, заставляя поежиться. Он отрезвляет, возвращая тебе разум и способность мыслить со словами «я же говорила». Слезы срываются с твоих глаз, когда ты понимаешь свое положение. Смотришь назад, на жилой комплекс люкс класса и так хочешь вернуться, но нельзя. Ты в этом убедилась. Ноги сами тебя несут черт знает куда, заставляя блуждать по улицам, пока румяные от возбуждение щеки не остывают. Ты дышишь сдавленно, груз внутри, где-то между ребер не дает тебе дышать свободно. Стоит тебе войти в квартиру, как рыдания накрывают тебя. Ты скатываешься по двери, как сдавленные всхлипы одолевают тебя, перекрывая возможность дышать. Ты обхватываешь колени руками, притягивая к себе, вытирая слезы об джинсы на коленях. Мир несправедлив. Лучше бы ты перевелась еще после первой лекции. Не такая уж и сильная ты, раз так быстро отдалась чувствам взрослому человеку, который по социальному статусу совершенно не подходит тебе. Осознание, что ты можешь разрушить ему жизнь и лишить его работы — бьет по тебе, накрывая новой волной слез. Ты трешь глаза, закрывая ладонями лицо, пока сама содрогаешься, всхлипывая. Нос заложило и теперь дышать стало еще труднее. Глаза уже опухли, а лицо красное вовсе не от приятных ласк, а от горя несправедливости. Скинув пальто и ботинки где-то на полу в коридоре, ты на ватных ногах плетешься в спальню, лавируя на поворотах, опираясь о стены, потому что пелена слез не дает увидеть все четко. Ты что-то роняешь по пути, но это не имеет значения. Пусть так и будет. Твое тело бесконтрольно падает на постель, пока лицом ты зарываешься в мягкую подушку, что впитает все соленые слезы оставшуюся ночь, которую ты вновь поспишь плохо. На утро твои веки опухшие, глаза красные, а состояние подобно тому, будто твое тело переехало поездом метро. Желание привести тебя в порядок не навестило тебя утром, лишь толстовка с капюшоном и маска — единственное, на что тебя хватает. На первых лекциях ты спокойно отсиживаешься на задних партах со стаканом айс латте, совершенно не слушая голосов преподавателей. Потом перепишешь у одногруппников, которые все утро заваливали тебя вопросами, не заболела ли ты. Вот только ты забыла об одном. У тебя снова сегодня пара у Пака, и это осознание ударило тебя кувалдой по голове. Тебе хочется удавиться, чтобы тебя раздавило между стен аудиторий. На большом перерыве ты влетаешь в туалет, где слезы накрывают тебя вновь, и ты смотришь на себя в зеркало. Взгляд скользит от опухших глаз на красных нос, а после на шею, что усыпана фиолетово-алыми отметинами. Дрожащими пальцами ты проводишь руками по воспаленной коже, и капли слезы скатываются по твоим щекам все чаще. Ты вспоминаешь, как он целовал тебя, оставляя багровые розы на твоей шее, чьи шипы теперь бликами воспоминаний колят тебя изнутри. Сдавленные всхлипы подавить тяжело, как и прийти в себя вообще. Решение умыться ледяной водой кажется тебе логичным, и резкий всплеск приводит тебя в себя. — Возьми себя в руки, ты справишься, — говоришь сама себе в зеркало, смотря на себя, но твой взгляд все равно прикован к засосам на шее. Ты горько вздыхаешь и надеваешь обратно маску, а после покидаешь туалет. В аудитории Пака тебе душно. Ты косишься на дверь кладовой, ругая саму себя за воспоминания о полках, что впивались тебе в лопатки, когда он целовал тебя. Это был первый поцелуй. Качаешь быстро головой, надеясь, что это поможет тебе выбросить искры воспоминаний как ненужный мусор. — Добрый день, студенты, — этот голос как призыв к истерике, которую ты пытаешься сдержать, стоит преподавателю зайти в аудиторию. Выглядит сегодня он неважно. Просто черная рубашка, заправленная в брюки, что держатся на ремне, волосы взъерошены, а под глазами синяки. Но ведет он себя бодро, будто ничего не произошло, чего не скажешь о себе. Уйти вчера было правильным решением. Ты ничего даже о нем не знаешь. Он просто красивый преподаватель. А у тебя лишь спортивный (сексуальный) интерес. — Джисон, что ты думаешь о литературе в первой трети восемнадцатого века? — преподаватель усаживается на стул, открывая ноутбук. Одногруппник поднимает взгляд на преподавателя, отрываясь от конспекта, что держал в руках. — Ну, в то время большое внимание уделялось классицистской поэзии. Тогда ее представлял Александр Поп. Но, честно говоря, мне показалось, что он был поэтом незаурядного таланта, поскольку был слишком скован принципами классицизма. — В чем была его особенность? — преподаватель кивнул, одобряя ответ, но вновь атаковал вопросом. — Его произведения в основном носили описательный и дидактический характер. И он больше пропагандировал просветительство опыта о человеке, высмеивал нравы аристократов и буржуа-пуритан. Но его творчество было прогрессивным. Никто из студентов не нарушал диалога преподавателя и студента, с интересом наблюдая и записывая себе в конспект необходимые вещи. Ты лишь молча наблюдала, стараясь игнорировать голос преподавателя, чьи вздохи все еще отпечатывались в твоем сознании. — Окей, а что было не так в его произведениях? — Чонсон оторвался от ноутбука, обогнул стол и оперся о его поверхность, вставая перед студентами. — Что вы имеете в виду? — нахмурившись, не понял Джисон. — Почему читателям больше пришлись по вкусу Свифт, Смоллетт или тот же самый Филдинг? Ты услышала фамилию автора, по которому делала доклад, который сдавала с таким трудом и так много над которым работала. Ответ на вопрос всплыл в твоей голове сразу, но отвечать ты не хотела. Не сегодня. — Извините, у меня нет ответа на этот вопрос, — сказал Джисон, откладывая карандаш, которым делал пометки в конспекте. — Кто-то знает ответ? — преподаватель, скрестив руки на груди, обратился к аудитории, но все молчали. — Надо же, никто не знает? — Потому что позже его поэзия пойдут не в ногу со временем, — все-таки нарушила тишину ты хриплым от ночных рыданий голосом. И он впервые обратил на тебя внимание за все время пары. Ваши взгляды столкнулись, и твое сердце среагировало сразу, стоило ему посмотреть на тебя. Разряд тока искрил между вами. Его взгляд скользит от твоих глаз по твоему лицу и на шею. И ты уверена на миллион процентов, что он видит следы его поцелуев. Их трудно не заметить, потому что утром ты не удосужилась из замазать тональником. Ты готова поклясться, что, рассматривая тебя, он сглатывает и кусает губу. — Его классицизм в какой-то степени тормозил развитие искусства, потому что его сатирам не хватало бесстрашия и любви к народу, что давали тогда другие авторы, — продолжила ты, не нарушая зрительного контакта между вами. Твой голос дрожал, как и твои пальцы, что ты прятала в рукавах. — Да, верно, — ошеломленно ответил Чонсон, немного погодя. Он взволнованно смотрел на тебя, слегка нахмурившись. — Именно поэтому он отличался от творчества Свифта, Филдинга и Смоллетта. Казалось, что он до этого тебя совершенно не замечал или делал вид, что не замечает, потому что все оставшееся занятие его взгляд был в основном прикован к тебе, пока другие студенты отвечали на вопросы про прошедшим темам. Ты лишь отмалчивалась, то и дело натягивая капюшон, и ловила его взгляд на себе. У тебя пока еще не было выдержки, чтобы намеренно игнорировать его, хотя это твоим решение было уйти вчера. Он просил тебя остаться. Но ты выбрала его. Не себя. Ты выбрала сохранить ему карьеру, а со своим сердцем ты сама как-нибудь справишься.