…heaven?

В тот момент Хонджун понял, что пропал. Ровно в ту секунду, когда из-за легких занавесок, ограждающих одну комнатку от другой, в сопровождении нескольких девушек-танцовщиц появился он. Сокровище песков, цветок пустыни, необузданное пламя в своей первородной, неистовой и хищной красоте. Такой опасный, но такой пленительный. Высокий, скульптурный юноша в одеждах танцовщиц - волосы цвета пылающего заката; золотые монеты, рассыпанные украшением по всему телу, от шеи, груди и рук до самых щиколоток, позвякивающие от каждого движения; кожа - молочный шоколад, почти вся на виду и Хонджуну на миг чудится, что на вкус она была бы не хуже. Он сглатывает. Алый шифон свободных штанов с разрезами не прикрывает почти ничего, но не делает образ вызывающим и пошлым. Оставляет простор для фантазии и манит, манит коснуться и увидеть, узнать больше… Он надвигается, точно дикая кошка. Плавно покачивая бедрами с перезвоном монет, ступая босыми ногами так мягко, не отрывая угольно-черных омутов глаз от взгляда напротив; взгляда, лишенного теперь возможности смотреть на кого-то другого. Хонджун жалеет, что может видеть лишь глаза из-под ткани чужой маски, но одновременно с тем молится, как бы не увидеть большего и не потерять рассудок. Этого всего и так…слишком для него не привыкшего. — Подбери челюсть, — смеется рядом Юнхо - помощник, переводчик и провожатый Хонджуна в чужой стране палящего солнца и песчаных дворцов, куда Ким прибыл послом чуть меньше месяца назад. — Это пылкая любовь самого императора. Его диковинная пташка. Хонджун не отрывает взгляда от чужих изгибов и скользящих лентами движений в танце, и думает, что не ожидал иного. Такое сокровище не могло остаться незамеченным, это было бы непростительно. — И ему позволяют так просто развлекать обычных гостей? — выдыхает он чуть осипшим голосом, но не поворачивается к собеседнику. Он точно зачарован, иначе быть не может. — Ему позволяют все, что душе заблагорассудится, — отзывается с улыбкой Юнхо. Он все понимает, многие реагируют так же. — Кроме свободы, конечно. В его руках все золото империи, но из него же сделаны прутья клетки. Хонджун с запозданием выдыхает, сердце в груди скулит протяжно, когда в него вновь вонзаются смоляные стрелы чужих глаз. Новый вдох застывает и остается где-то в груди, когда желанный подходит ближе и ближе, и Ким уже не понимает, где звон монет на поясе, а где бьется на осколки его разум. Нельзя, дали понять - фавориты императора неприкосновенны для тех, кому дорога жизнь. И все же прохладные пальцы проскальзывают в разрез на штанах, когда чужое колено бессовестно становится между ног. Фигура возвышается над ним, давая понять превосходство в размерах, но он не ощущается угрозой, нет. Он ощущается сладким мороком. Горячие пальцы юноши скользят по бледной скуле, что стремительно покрывается румянцем от непозволительной близости, проводят за ушком, останавливаются на подбородке и в этот момент кажется, что даже музыка стихает вокруг. Весь мир Хонджуна сводится к нему, к его бархатной коже под пальцами и опаляющим прикосновениям, к бездонным омутам глаз, спасения от которых не существует. Но стоит только ему рискнуть, податься вперед, потянуться навстречу, как мираж той близости мгновенно растворяется, будто и вовсе привиделось. Музыка уже не звучит так приятно, после захлестнувшей тишины секундного транса, режет по ушам любой нотой и словно раздражает. Хочется, так хочется вернуться обратно, в сон наяву. — Беда, — выдыхает Юнхо, нарочно растягивая гласные и проводя рукой по собственным волосам. Это наконец тот раз, когда Хонджун снова смотрит на него, вернувшись в реальность. — Беда тебе, мой друг, если кто узнает. Ты ведь ему понравился. ___ Хонджун не надеялся ни на что. Здесь не было даже доли вероятности того, что…да вообще ничего. Никакой вероятности целого ничего. Они из разных миров, из разных вселенных, прямо противоположных и параллельных. Жаркий восток принял его в свои пестрые объятия лишь на время, постоянно напоминая о том, что вся привычная жизнь, она там, за морем, за горизонтом, в беспросветных, холодных каменных джунглях, серых буднях. Туда придется вернуться, там продолжить жить, ходить на работу, общаться с людьми. Ему придется уехать и он уедет, но только сердце его останется… Не бывает любви с первого взгляда. Так он думал, до сегодняшнего вечера. А теперь не может понять, как выбросить из головы блестящий черным турмалином взгляд, гибкий стан, запах…Он будто околдован. А может, так и есть, ведь так много ходит сказок и легенд о ворожеях раскаленных земель. О тех, кто в этих местах так ловко крадет чужие души в свои золоченые ларцы с чудесами, в свои копилки и коллекции плененных. Ким задувает свечи на балконе, где тщетно старался выветрить из мыслей облик живого пламени; забирается в прохладную постель и укутывается в легкое покрывало. Ночи здесь теплые, но отчего-то ему так зябко сегодня. Зато в сон провалиться удается быстро, удается почти, и сквозь дрему ему кажется, будто он снова слышит этот аромат…пряный, сладковатый, острый. Дух востока - жгучий и пленяющий так, что не оторваться. Чудится ему и что кровать за спиной чуть проминается под чьим-то весом, чудится горячее дыхание совсем рядом, чудится шепот… — Тсс, — коброй шипит на ухо он и Хонджун узнает его прикосновение с замиранием сердца. Не может быть такого наяву, он точно уснул и сейчас лишь Морфей издевается над ним так подло.. — Никто не должен ничего услышать…Ты веришь мне? Голос низкий, приятный, будоражащий все самое сокровенное. Заставляет кровь медленно вскипать в венах. Хонджуну становится жарко, как под солнцем в зените, когда он едва выдавливает из себя тихое «да», и тут же чувствует крупные горячие ладони на своей талии, как они стискивают его бледные тощие бока. Он скользит носом по шее выше, прижимается губами за ухом и тихо выдыхает, вызывая по всему телу Кима мурашки. Он точно спит… — Как.., — голос предательски подводит, проседая от смущения, когда уши и щеки безбожно краснеют от прикосновений. Но ему нужно спросить, пусть даже это все и сон. — ..как твое имя? — Здесь зовут по-разному, — даже такая простая фраза заставляет замереть и вслушаться в каждое слово, поймать каждый звук, запечатлеть и запомнить. — Но ты можешь звать меня Минги.. Вот оно. Вот почему он знает язык, вот почему Хонджун его понимает и понимает хорошо. Это не фокусы ночных видений, нет…они оказываются куда ближе, чем он думал. Они с одной стороны… Он поворачивается несмело. Принимает самую что ни на есть беззащитную позу, оставаясь на спине и позволяя над собой нависнуть. И вновь жалеет об этом, утонув в глубине звездных очей ночи, когда теплые сухие пальцы гладят ребра так нежно, точно делали это сотни и тысячи раз до. Но в этот раз ему позволяют дотянуться, позволяют прильнуть, как мотыльку к свече, позволяют узнать вкус заветного поцелуя…и Хонджун тает в его руках. Проводит осторожно пальцами по крепким плечам, зарывается в мягкие волосы на затылке, касается очаровательной родинки под глазом и запоминает, запоминает все. Запоминает навсегда, какой его погибель оказывается ласковой. Когда целует шею, спускаясь ниже, когда оглаживает тонкие запястья, прикасаясь губами и к ним, заставляя забыть как дышать, когда опаляет дыханием нежную кожу бедер и вынуждает выгибаться дугой над простынями, комкать их между пальцев; когда берет так бережно, ловя стоны из губ в губы, чтобы ни одна живая душа больше их не услышала, чтобы присвоить их себе и сохранить в памяти. И так же ласков он, когда ускользает еще до рассвета, избавляя от ненавистных мук прощания. Хонджун не спит, он чувствует, ощущает оголенной кожей, как остывает постель там, где прижимал его к себе Минги всего несколько минут назад. Там, где оставил последний теплый поцелуй на бледном плече, прежде чем раствориться предрассветной дымкой. Ким смотрит невидяще на массивные двери покоев, ведет задумчиво рукой по простыни, будто ожидая, что тот вернется, но ничего не ждет на самом деле. Ему и так подарили больше, чем он мог представить в самых смелых мечтах. А после он уедет, так больше ни разу и не увидев диковинную птицу императора. Подумает было, что все же приснилось, привиделось, быть может, в странном ночном бреду. Но тогда, лишь провожая его в аэропорту, Юнхо слабо улыбнется и признается, отводя глаза, что даже в золотой клетке есть дверца с защелкой, отворить которую сложно, но не невозможно. Ведь каждая из птиц, даже самый райских, должна познать свое небо хотя бы единожды.