Уроки французского.

С недавних пор Эрвин Смит обосновался в Безансоне. Город, не менявший своих течений вот уже столетия, добродушно впустил поникшую душу, жаждущую покоя и неплохого заработка. За совсем краткий срок дух 18го столетия безвозвратно влюбил в себя скитальца — обычного немого поэта, ищущего свою музу. Таковой стали тихие затворнические уголки и неприметные террасы. Вскоре Эрвин прижился, но особого очарования улочки не потеряли. Даже напротив, в вечернем свете те, безусловно, обнажали перед ним свой пленительный шарм. Город впустил его в свою череду событий, сделав Смита такой же незаметной деталью приевшейся картины. Его складную тень нередко можно было наблюдать в толпе. В всеобщей феерии-он блёклое пятно. Эрвин взял привычку выпивать бокал вина на закате и провожать последние трамваи в своей комнатке, в которой искусно сочетались блеск и убожество. Он коротал свои вечера лишь в физическом одиночестве. Духовно он убедил себя принять сан свободы и пустынных улочек вдоль канала. Подобные прогулки даже в серую хмарь пленяли своим романтизмом, где на противоположном берегу шумно горят страсти жизни, а со стороны Эрвина от пламенной бури остается лишь отблеск и тихое созидание чужого счастья. Однако жаловаться было не на что. Все в его жизни текло мирными ручьями, не натыкаясь на преграды. Лишь одна мелочь омрачала безоблачное существование — языковой барьер. Книги всегда представлялись ему интересными путеводителями в мир знаний. Информация запоминалась по инерции, поэтому пытливому уму не было нужды в зубрежке. Возможно, поэтому с учебником по французскому не задалось. Эта пухлая книжечка с вызовом глядела на него своими аляповатыми буквами.

***

Трамваи беззвучно плыли. Эрвин взял к обычаю выпивать бокал вина на закате пагубную привычку выкуривать несколько сигарет. Беззлобно докуривая тлеющую подругу, фильтр в которой спешно стремился обжечь пальцы, он с замиранием сердца следил за цикличностью жизни, отчетливо ощущая, что остается в стороне, вне ее пределов. Одиночество неизбежно снедало, а невозможность разговориться от природы болтливому Эрвину особенно усугубляла ситуацию. Все еще пухлый томик « Français pour les nuls» остался нетронутым в урне. Ощутив собственное бессилие, он предался невинному забвению, долгие часы следя за людьми. Вот проехал очередной трамвай, на который люди прыгали зайцем, спеша на очередной приключенческий фильм. Это было легко угадать по их мечтательным возгласам. Другой же, напротив, был переполнен девушками, чьи глаза блестели непрошеными слезами. Видимо, этим вечером в прокате романтика. Эрвин впитывал, как губка, обрывки фраз, мог догадаться по отдельным звукам, о чем идет речь. Даже азы письменности были ему под силу, но на практике это оказалось бесполезным. Покидать столь дорогое сердцу место, возвращаясь в шумный ритм родины, не хотелось. Прибежище его души найдено, но прочно встать на якорь все никак не удавалось. «Ловить тут нечего», говорили одни, а Эрвин слышал другое.

***

Заработная плата была ровно столь же небольшой, как и сам город. Но сегодня он берет первый урок французского, и это доставляет нервы. Битва оказалась проигранной, и он с гордостью принял свое поражение. Наверное, самым странным из всех знакомых Эрвина оказался Леви. Француз с швейцарскими корнями. Это был низкий, безрадостный человек с больным цветом лица, четкими скулами и угольными волосами, стрижка которых была грубой и явно самостоятельной. Он ходил в невзрачном пиджаке с протертыми локтями, если было холодно, и обходился старомодной рубашкой с пожелтевшими пуговицами, если было тепло. Неизменными оставались брюки для латиноамериканских танцев, носить которые он предпочитал в любую погоду. Гардероб был явно не богат, но чист. Эрвин ни разу не заметил на нём грязного воротничка. Леви был его учителем в затхлой библиотеке на краю города. Небольшое помещение с массивным столом и книжными стеллажами позади делали и без того маленькое пространство совсем камерным. Обычно, помимо их контрастного тандема и библиотекарши, другие посетители не заглядывали. Они всегда сидели в полутьме или при светильнике. Библиотека была стара как мир, и в узенькие окна пробивались лишь толика света. Но, несмотря на такие спартанские условия, Эрвину до одури нравилось заниматься. Леви мало говорил, но давал уроки добросовестно, иногда входя в раж. Всегда пунктуальный, он появлялся на пороге ровно в 18.00 и уходил минута в минуту. Получал Леви гроши. Все, что Эрвин о нём знал, он услышал от других. Ходили слухи, что Леви входил в число революционеров и бежал от закона к родственникам, где его депортировали из Женевы за политические прегрешения и разбои. Однако Эрвин без зазрения совести рассматривал Леви и не находил в нём черт и предрассудков революционера: он говорил тихим хриплым голосом, не заводил близких знакомств, давал всего пару уроков в неделю и помогал в саду за символическую плату. Редко пил, обходясь чаем за полцены, курил дешевые сигареты, когда были средства. Жил Леви в одном из редкостно отвратных низеньких домов, что, если говорить честно, было в его стиле. Он никогда не смеялся и редко улыбался, обычно когда Эрвин схватывал налету и самостоятельно делал разборы. В шутку, когда у Леви было особенно хорошее настроение, он называл Эрвина petit connard. За полгода они не стали сильно близки, но Леви уже стал незаменимой частью его жизни, плавно вклинившись в обычный быт.

***

Мятежный дух, требующий свободы, был сломлен. Жизнь, полная лишений, превратила Леви в бесстрастного человека, слегка замкнутого, но доброго. Возможно, за своей скрытностью он прятал презрение к человечеству. Вероятно, бывшие цели оказались вне меры идеалистическими, и огонь, как и желание к ним стремиться, потух. Однажды Эрвин набрался духу и спросил, правда ли Леви последователь Парижской коммуны. — Il y avait une affaire -Ответил он невозмутимо. Его голос не дрогнул. — Говорят, ты был революционером. — C'est vrai? Продолжим заниматься? — Леви ткнул пальцем в книгу, а оробевший Эрвин лишь кивнул и продолжил переводить урок.

***

Уроки всегда проходили одинаково. В этом была какая-то прелесть. Константа жизни. Лишь изредка Эрвин отлучался покурить. Он предлагал и Леви сигарету, но тот делал вид, что не выносит табачного дыма, хотя через пару мгновений все же соглашался. Учитель обзывал курение отвратительной чертой, не забывая напомнить, что стыдно быть рабом своих привычек. Они занимались уже внушительный срок и Эрвин делал некоторые успехи, хотя осознать, насколько все идет неплохо, ему не позволяли. Comme ci, comme ça. было единственным ориентиром. Уроки никак не изменили уклад жизни, лишь принесли радость редкого общения и смутные надежды. Эрвин страдал одиночеством, хотя по большей части не был одинок. Он завёл знакомство с официанткой в месте, где заказывал завтраки. Девушка разговаривала на ломаном английском и уже имела гнилые зубы, но за неимением лучшей компании, он часто слушал о её светских похождениях. Гуляя вдоль канала, Эрвин часто заходил в салон готового платья. И хоть товары там были откровенно несносные, продавец оказался на редкость милым, пылким юношей с приемлемым знанием языка. Однако все эти мимолетные знакомства оставляли после себя неприятный осадок. Их мелочные повадки смешили, отсутствие такта раздражало, а разговор обычно был сугубо односторонним, в котором Эрвин выступал слушателем. Сам он не горел желанием открываться или рассказывать о своей жизни этим людям. Его мысли всегда были далеки от чужой низменной морали и могли озадачить, а пустой треп лишь для того, чтобы излить душу, он считал бессмысленным. Ведь разумный ответ он не получит, а чужое сострадание не имеет цены. Это угнетало еще больше. Ведь в Леви он видел хорошего собеседника, и его поставленная речь была настоящей усладой для ушей в этой трясине безграмотности. Но завести с ним дружеский диалог никак не представлялось возможным. Более того, это казалось невозможным.

***

Однажды Эрвин опоздал, серьезно проштрафился. Трамваи перестали ходить на короткий срок, но интервалы между ними были внушительны, из-за чего почти половину урока он провел в пути. На пороге, явно скучающий, его дожидался Леви. — Ты опоздал на час. — констатировал он факт, раскладывая материал к уроку. С недавних пор они все больше обращаются к литературе в оригинале. — Прости, что заставил себя ждать. — Эрвин виновато отозвался. Библиотека закрывалась ровно с окончанием их занятий. — Я не могу взять с тебя больше, чем есть на деле. Нет нужды. — Мы можем продолжить занятие в другом месте? Например, у меня дома? — холодный тон Леви всегда был его болью, но это всяко лучше, чем оставлять его без средств, ведь их уроки были его основным заработком. — Хорошо. — чуть подумав, ответил Леви, и Эрвин тепло улыбнулся. Они всегда встречались на нейтральной территории, не переходя грани рабочего знакомства. Чужое согласие было большим шагом в сторону налаживания дружеских контактов. Солнце поспешно скрылось за горизонтом. Странно было лицезреть его уход не в одиночестве. Урок давно завершился, но Эрвин не желал так быстро прощаться и предложил выпить. Сейчас, стоя с фактически незнакомцем на балконе, он ощущал, что начинает жизнь заново. Они чокнулись без тоста, каждый в праве пить за собственные муки. Эрвин же загадал по детски глупую, но невинную вещь — справлять закаты в такой компании по чаще. Хотя ему известно, что такая благодать со стороны Леви — это разовая акция.

***

Он не надеялся, что за один вечер они станут близкими друзьями, но изменения в лучшую сторону явно были, и им Эрвин был несказанно рад. Леви все еще до чертиков пунктуален, однако теперь, после занятий, он не спешил поскорей упорхнуть в неизвестность, а позволял себе немного задержаться для разговор о литературе и музыке. Леви обладал поистине редкостным даром. Он по настоящему пылко любил литературу и мог с несвойственным ему красноречием заражать своей страстью других. Не было удивительным то, что, ведя такой затворнический и ограниченный образ жизни, Леви полюбит книги, но он обожал их особенно проникновенно, и эта любовь поистине влюбляла. Он без запинки вспоминал малейшие детали, сетовал и иронизировал над глупцами и образами из книг. Эрвин читал, но читал все без разбору и зачастую понимал книги не под тем углом. Он рассматривал сюжет под призмой рациональности. Леви же больше доверял первому впечатлению и чувственным описаниям. Встреча с человеком глубоко разбирающимся была ему полезна. Он с интересом брал в библиотеке все замечательные книги, что рекомендовал ему Леви, и с досадой подметил, что в основном это что-то легкое, приземленное, хотя во время разговоров они касались стоящих произведений. Эрвин с приятностью чувствовал себя малограмотным и неразвитым рядом с Леви, ведь еще со школьных времен получил ярлык верзилы-заучки, а тут открыл для себя, что не так уж он и многогранен. Одним вечером, держа в руках Виктора Гюго, Эрвин осознал, что полностью попал под влияние Леви. К собственному удивлению, Эрвин переменил свое отношение к трамваям. Ранее эти железные махины всегда доставляли ему грустное осознание собственного одиночества и неприкасаемости. Сейчас же он все чаще с волнительным мандражом и жадностью захватывал каждый эпизод высадки и посадки, глупо надеясь, что среди пассажиров и их спутниц обнаружит знакомое лицо. Леви иногда наведывался в гости, обычно без приглашения покутить и выкурить бесплатных сигарет, как говорил он. Но Эрвин чувствовал свою причастность более чем. Он тайно прознал, что Леви ищет в нем такого же спасения от беспросветного одиночества, как и Эрвин. Это не стало открытием, ведь во всех солнечных и счастливых с виду городах живут самые несчастные люди.

***

В подобные дни, если случалось, что Леви милостиво заглядывал на огонек, Эрвин слегка подшофе рассказывал о своих начинаниях и делился мнением о прочитанных книгах. Французская литература наперебой пестрила красочными описаниями столицы и задушевными романами. Леви тяжко вздыхал. Эрвин же пускался в пространные грезы о наилучшей жизни. Говорил о Париже вслух, задыхался, перечисляя красоты. О премилые улочки и солнечные бульвары с вечнозелеными деревьями. А театры! Полные разношерстных актёров и постановок, что ставят лишь на прославленных сценах. Каждый домишко там по своему прелестен. Не сказать, что Безансон неприметный, или не так красив. Он мил более Парижа. Это все еще дом его сердца, но теперь, с горем пополам зная язык, его привлекали новые вершины. — Вот несчастье быть бедным.- с несерьезной тоской подводил итог Эрвин. — Только там настоящая жизнь, а здесь её пародия. — Меня устраивает и пробная версия. — серьезно отвечал Леви и хлюпал чаем. — Разве тебе не хочется погулять по бульварам и посетить столицу? — Нет. — отрезал Леви. — Хрень это все, большие города еще хуже маленьких. — В некотором смысле так и есть. Однажды я был в Лондоне, и знаешь, нигде еще мне не было так одиноко. — задумчиво отвечал Эрвин с загадочной улыбкой.

***

Спустя полтора года Эрвин вполне бегло читал и разговаривал без запинок. Естественно, у него еще оставались трудности с письмом, но упорная работа искоренила бы и этот изъян. Теперь гораздо легче пробиться в свет и утолить жажду общения. Он даже обзавелся платоническими отношениями с одной дамой, хотя наибольшую привязанность все равно испытывал к Леви и не спешил от этого избавляться. Эрвин раздумывал двигаться дальше и использовать свое образование по прямому назначению, ведь раньше вести судебные практики ему не позволяло незнание языка, сейчас же он от этого вполне свободен. На это Леви отозвался весьма пренебрежительно, но без особого фанатизма, сказав: «Каждый дурак может стать адвокатом». Может, он и был прав. Эрвин решил не дергаться с прежней работы. Их встречи перестали именоваться занятиями и более походили на вечер дискуссий и мнений, нежели на практику. Он все еще обращался к нему за советом, на что обычно получал: " Tu ne peux pas deviner? Allume ton cerveau.» и ответ на вопрос. Его угрюмость и раздражение всегда были напускными и легко исчезали в пылу разговора. Эрвин все еще ничего о нём не знал, но стал именовать Леви своим лучшим другом. На это все его немногочисленные знакомые реагировали по разному. Кто-то с неверием, а иные вовсе крутили пальцем у виска. Редкая личность могла понять, что такой солнечный и открытый человек, как Эрвин, нашел в озлобленном и саркастичном Леви. — Я уверен, они тебя осуждают. — Всю жизнь мечтал, что бы меня принимали за падшего человека.- полушутя отвечал Леви.

***

Вечерами Эрвин рассказывал ему о метафизике и курсе Шопенгауэра, который в то время был безмерно популярен. Леви же часто отталкивался не от столь возвышенных тем, обсуждая книжных перекупов и то, как сильно он ненавидит этот сброд людей, не ведающий на деле о содержании, лишь о их внешних достоинствах. Ведь все перекупы — это хитрецы и спекулянты, на которых тошно смотреть. Смит давно подметил, что Леви зачастую выражается жаргонно, с уличным диалектом. Это добавляло особой пикантности их разговорам, ведь по древней привычке этот милый человек не скупился в выражениях, чем сильно контрастировал с глубоко образованным Эрвином, трижды задумывающимся над своими словами. Но все же поначалу Эрвин страшно боялся ему наскучить, боялся осознать, что им почти не о чем говорить. Однако Леви оставался неравнодушным к их разговорам, а прогулки и случайные встречи забавляли их обоих. Часто заместо подруги у Эрвина ночевал его любезный друг. Рассуждения нередко скатывались в длительную полемику, настолько обширную, что успеть на последний трамвай не представлялось возможным. Впрочем, даже в дни, когда рассуждать было не о чем, расходиться они не спешили. Тишина в хорошей компании была удивительно приятной и продуктивной. Бурные порывы деятельности попеременно давали свои плоды. Эрвин складно писал и пробовал развиваться в этом направлении, отринув стремление быть адвокатом. Он не пытался изобрести «новую библию» но хотел подарить миру неповторимую историю. Обретя свою музу, молодое дарование старалось на совесть, чтобы ее порадовать. Вечерами Леви честно оценивал его труды, обычно бросая «Красиво стелишь», что было верхом похвалы, или исправлял помарки. Это очень льстило. Но Эрвин на этом не останавливался. Он желал добиться бурной реакции как читателей, так и Леви. Больше всего ему хотелось тайком от всех превратиться в хорошего писателя. Идя к этой цели Эрвин, втихомолку перебирал свои засаленные обрывки, менял подход, оттачивал свое мастерство, добивался благородности мысли и глубокой морали, большей чувственности. Уже готовая, много раз переваренная мысль оказывалась у Леви в руках. — Думаешь, получается действительно неплохо? Мне, кажется, не хватает подробностей — озадаченно спрашивал Эрвин, оставляя кляксы на полях. — Ne dis pas de bêtises. Минимализм наше все. Нормально ты пишешь. Главное, если решишь стать писателем, не надумай становиться пейзажистом. Тебя с бантиком на шее и жидкой бородкой я не вынесу.

***

В совместные ночи им приходилось ютиться на узкой койке, такой же небольшой и скверной, как и сама комната Эрвина. Это тесное помещение с единственным умывальником и жестяным узорным балконом. В одном углу кровать — в другом стол, служащий и рабочим, и обеденным. и игральным при желании. Эрвин содержал комнату в относительном в порядке, но с активным появлением Леви в его убежище ему, скрепя сердцем пришлось выделить время на дополнительную уборку. Вкупе с мелкими прегрешениями это место потерпело и другие изменения. Новая душа в этом доме принесла с собой упорядоченность. Исчезли старые письма, чеки, огрызки карандашей и сургуча, пустые спичечные коробки и исписанные в бреду бумажки. С верхушки шкафа навсегда пропали рассыпанные бусы и переполненная пепельница. Теперь около стены толпятся книги, а на приколоченной криво полке аккуратненький — левин сервиз. Вскоре Эрвин подметил, что все больше стал забывать, как обходиться без Леви. Его существование отдельно казалось не более чем шуткой. Невозможно вообразить, что у него существовала своя вселенная, где Леви обитает отдельно. Эта мысль одновременно и пугала, и приносила тихую радость. Поэтому очередной ночью Эрвин шутливо предложил Леви переехать. Но мы знаем, что в каждой шутке есть лишь доля шутки.

***

Ужиться вместе оказалось легко, и жить стало будто проще. Теперь Эрвин не задумывался о свежести постельного белья — оно само обновлялось каждый 2 дня и дивно пахнуло мылом и крахмалом. Помимо стерильности, появились и новые запахи. Леви принес с собой любовь к чаю, зависимость от которого скоро искоренила традицию просиживать вечера на балконе с бутылочкой полусладкого. Это выражение неземного блаженства, с каким он пил чай, передалось и Эрвину. В узорный сервиз, единственную поистине дорогую вещь в доме, разливалась сладкая нега удовольствия с редкими чаинками. Чаще всего использовалась заварка с душистым чабрецом. Но изредка на Леви снисходил сам Дионис. И под действием сил всевышних чайный гурман баловал Эрвина массалой. Теплая пряная жидкость опьяняла не хуже вина, даровала умиротворение и сон младенца. Эрвин не уточнял, откуда Леви прознал про индийский чай, да и выяснять не планировал. Тень загадки добавляла неожиданным сюрпризам особый шарм. Позволить себе каждодневно растрачивать сахар и молоко на баловство было бы непростительной глупостью, поэтому «праздник живота» устраивали редко. Однако вдвоем содержать крохотную комнату выходило почти бесплатно. Леви вообще мало интересовали деньги, хотя его способности, несомненно, позволяли выйти на больший доход. Эрвина же привлекали не столько деньги, сколько признание, из-за чего он усердно работал над своими очерками, зачастую прося Леви переводить с английского, ведь, стоит признать, за 2 года его словарный запас пополнился недостаточно для изысканных описаний. Но это было меньшей проблемой, ведь он мог, главное, бегло изъясняться. Но все же отрывки цепляли неискушенных читателей. Отдельные очерки даже принимали в местную недельную газету. Они не были лишены иронии и сарказма. Этого он понабрался от Леви и нисколько не жалел: текст не оказывался пресным, а под призмой шутки можно было пропихнуть весьма компроментирующую мысль или издевку. И это отличало его работы от сотен других, что так бесстыдно выцветают на солнце в газетных киосках. Хотя надо признать, что бы хорошо жить в наш век, кормясь литературой, надо ею жить с утра до ночи. Сатиры — это хорошо и прибыльно, но если душа просит большего, то в них ты начинаешь унижать себя. Эрвин пытался в философию, но, прочтя свои ночные изречения на следующее утро, признавал, что больше схож на тех, кто верует в гороскопы, а не на Платона и Канта. К тому же философия никому не нужна, так как в жаркие дни, а они преобладали, народ отказывался думать. Из чего легко сделать вывод, что в ходе бульварные романы, романтика и сборники анекдотов. Первое слишком позорно даже для нуждающегося, Эрвин ненавидел клише. Третье больше подходит Леви и его порой специфичному сортирному юмору. Оставались тоже романы, но серьезней легкого чтива.

***

Эрвин представлял себе любовь как блаженство, высший дар, что нахлынет внезапно и очарует с первой секунды, не даст сомневаться. Но такого не случилось. Осознание приходило постепенно, давало привыкнуть к новым ощущениям и обуздать поток чувств. Он свыкся с мыслью, что любит Леви, и это чувство давало пищу для размышлений и стимул к еще большему самопознанию. Встретившись с любовью, он не ощутил нежданного прилива резкой страсти и вожделения. Это был эмоциональный подъем, побудка от долгого сна и непривычная легкость в теле, но никак не жесткий пинок и могучее дыхание инстинктов и страстей с примесью бог знает чего. Картинка никак не вязалась с образами из книжек, где герой аж мечется от переполняющих его чувств. Единственное — свою любовь он никак не ожидал найти в тухлой казенной библиотеке, одетую в легкую рубашку с безвкусными штанами на вырост. Изначально Леви его отталкивал, вызывал лёгкую злобу за свою холодность, но в тоже время он был нерешенной загадкой, необузданным существом, требующим изучения. Он неоднократно спрашивал себя, что в нем такого, что наполняло бы Эрвина, как сосуд, детской радостью и восторгом. Что в нем заставляет его сердце наливаться теплотой и учащенно биться, как безумное? Однако, какую бы адскую смесь из любви и ненависти Леви не вызывал, Эрвин не мог не признаться, что дни, когда у них проходят занятия он ожидает вдвое больше. И что идя, на встречу, он всегда лишний раз заглядывает в зеркало. Любовь — это должно быть, счастливое чувство, приносящее душевный покой, а не бурю негодований. Но, надо признать, оно сделало на миг Эрвина самым несчастным человеком. Привыкший к рациональному мышлению, он столкнулся с непреодолимой преградой, ведь мы привыкли любить все нежное и педантично красивое. Леви нельзя назвать нежным. Безусловно, в нем была своя прелесть, но от природы грубо отесанный, он не походил на Венеру, а миловидное лицо состязалось с резкими чертами и волчьим взглядом. Эрвин старался не очаровываться, но выходило наоборот, и болезненная бледность, раньше отталкивающая, показалась аристократической. Он прощал ему все недостатки его наружности и характера, а может, любил их тоже. Со стороны казалось, что Леви не способен любить, для этого он чересчур холоден. Но как бы не так. Эрвин не знал, принимать ли его заботу за ответные чувства или за банальный дружеский жест. Как и всякая страсть, любовь со временем утихает или притупляется другими, более яркими чувствами. Оставалось уверовать в эту легенду. В первое время он намеренно слегка избегал встреч. Немногочисленные знакомые стали до тошноты неинтересными и скучными, а в груди образовал тяжкий ком, отступающий лишь в присутствии Леви. Поняв, что бежать от неизбежного бессмысленно, он решил побаловаться ничего не значащими знакомствами. Но женщины хотели от него слишком многого. Беззаветную любовь, как и самоотречение от своего окружения, он дать им не мог, обеспечивать их быт — тоже. Некоторые были нетребовательны, но зачастую выходцами из бедных семей. Они не могли ничего дать и Эрвину, оставляя после себя пустоту и сожаления о потерянном времени. Девушка, с которой Эрвин завязал наиболее продолжительную связь, была хорошей знакомой и простушкой, но увидеть в ней большее не позволял отблеск софитов и персиковый тон, делающий её кожу рыжей. Она оказалась на редкость болтливой, и если первое время Эрвина забавляла такая неугомонность, не складывающаяся с ленивым взглядом, то потом он стал замечать у себя частые мигрени и головную боль."Неболтливая женщина — это жемчужина в черном бархате», это было не про неё. Спасительную тишину он обретал только с Леви, и это приводило к неутешительным выводам. Продолжив свою карьеру с незамысловатых романов, Эрвин все чаще задумывался о любви и о том, какое право он, одинокий мужчина, имеет на то, что бы разглагольствовать о любовных похождениях и страстях. Всякий автор пишет, используя собственную биографию, а если биография пуста, он выдумывает, но выдумывает неумело, ведь как сложно придумать готового человека с пустого места. Эрвину неистово хотелось написать небольшую безымянную историю, где он использовал бы образ Леви, но тот оказался на поверку столь многогранен и противоречив, что всякий раз, начиная описывать его существо, у него выходили разные люди. Едва ли литературный герой способен вобрать в себя достаточно человеческих черт, чтобы приблизиться к чувственности человека и правдиво отыграть его роль. Отчаянно и по простому хотелось поговорить. Изливать душу о собственных неудачах было бы слишком, но пронести сквозь разговор тонкий намек на что-то большее, теснящее сердце и душу, было необходимой потребностью для дальнейшего выживания. Молчание, как самый гадостный порок. Убивает нутро, прожигает все живое гадкой желчью из страха. Стоило бы сказать все напрямую, но иногда самые простые решения кажутся самыми сложными.

***

Лето выдалось жарким. Мозг медленно, но верно сворачивался в трубочку, не пропуская рациональные идеи, от чего работать не удавалось от слова совсем. Бросив попытки выжать из себя что-то путное, Эрвин поддался настроению и разленился. Но бездельничать одному совестно, обязательно нужна компания. Он нашел Леви на балконе под аккомпанемент еле слышного бормотания радио и сигаретного дыма. День был безветренный, так что ничего не рассеивалось. Леви собственнически закинул ноги на балконные прутья и оставил Эрвина незамеченным. На город словно опрокинули ведро разбавленной солодки. Все было непривычно желтоватым и поблекшим. Дымка заслонила солнце и свету оставалось рассеяно спадать на черепицу домов. Запахи, напротив, ощущались в разы ярче, да так, что временами саднило горло. Жутко не хватало дождя. Без влаги высушенный пейзаж казался совсем безжизненным, хотя людской гвалт никуда не делся, а по козырькам ларьков то и дело прыгали кошки. Он пробовал завести диалог, но голос запутался в зное, и слова налипли на язык вязкой массой. Сигаретный дым медленно окутал Эрвина. Дышать стало тяжело, но уходить не хотелось. Он часто ловил моменты подобной близости, когда дым, слетающий с уст Леви, мягко касался его губ в игривом поцелуе. Атмосфера располагала к неспешному перебрасыванию словами. И Эрвин поймал себя на мысли, что в какой раз предательски молчит, хотя они оба достаточно взрослые люди и смогли бы разобраться с своими чувствами. Леви тоже молчал, полуприкрыв глаза, но для него забытье было привычным состоянием. — Эй, Эрвин. — но Леви первый завел разговор. Голос у него был хриплый и сонный. — Мм? — Пойдем искупаемся. Жарко. — лениво протянул Леви и резко встал. — Давай, пошевеливайся, вернемся до захода солнца. Другой выбор особенно не представился, так что Эрвин с охотой согласился. К тому же по дороге можно было бы понаблюдать за людьми и взять некоторые их повадки себе на заметку. Как известно, трамваи славятся своей живописной публикой. Он давно в них не ездил и потерял всякую хватку к чужим причудам. Но привыкать заново не пришлось. Редкий человек катается на трамваях в самое пекло. Как место для купания они выбрали канал. Он был по настоящему живописным и отдаленно смахивал на работы Моне. От мутной воды несло свежестью и илом. Им повезло, и пологий берег оказался относительно чистым и безлюдным. Сердце у Эрвина колотилось. Леви, голый и бледный, первым ступил в прохладную воду и поморщился. Вода дошла ему до колен, до бедер, и вот его фигура полностью скрылась с тихим плеском за толщью воды. От бурных движений водная гладь покрылась рябью и мелкими волнами. Из них двоих лучшим пловцом, несомненно, был Эрвин. Леви же плавал, делая четкие, но недостаточно сильные движения. Было видно, что он скоро устанет. Вскоре Леви действительно запыхался и повернул назад. Эрвин не спешил вылезать из воды. Разлегшись на горячей земле близ воды, их пара осталась скрыта от мира в тени камыша. Голова больше не трескалась от распирающих мыслей, и наступила долгожданная истома. Эрвин использовал как подушку дорожный рюкзак. Леви улегся ему на пузо, руководствуясь тем же. Было хорошо. Лишние мысли отпустили, но голова была полна романтических образов. Эрвин смотрел притупленным взглядом на течение. У него было ощущение, что сейчас жизнь дала ему то, чего он хотел, и у него было стойкое чувство, что перед его ногами весь мир, и сейчас он за зря теряет время. — Леви, сначала я думал, что здесь мне не место, хотя все говорило об обратном. Я часто чувствовал себя опустошенным и покинутым. Моя жизнь в некотором смысле была мне невыносима, но я с этим мирился. Мирок вокруг меня сомкнулся, и я глупо искал этому оправдание в вине других людей. А потом я встретил тебя. И с тобой мне было хорошо. — Почему было? Нам и сейчас вроде нормально. — перебил его Леви, не осознав, что Эрвин начал эту тираду не спроста. — Ты прав. Я восхищался тем, как ты так самобытен. И если признаться честно, то я до сих пор не могу понять, что у тебя на уме. Разве не счастье найти человека, в которого легко верить? Понимаешь, Леви? — Кха.да, понимаю. — Леви слегка стушевался, в нем появилась беззащитность, делающая его невыносимо трогательным. — Я люблю тебя. — С его плеч словно свалился тяжелый камень ответственности. Ощутив легкость, Эрвин запустил в жестковатые волосы Леви пятерню. Леви резко её одернул и перевернулся. Уткнулся лицом Эрвину в живот и что-то неясно прохрипел. — Petit connard. -отчетливей, вымолвил он через время. Эрвин лишь беззвучно рассмеялся и вновь позволил себе погладить Леви. — Ты правда идиот. — на этот раз Леви смотрел ему в глаза, ищя подвох, которого не было. Эрвин любил его нежно и безвозмездно. Его любовь была куда больше простого физического влечения. Былые страхи показались глупостью и недоразумением, хотя эта пытка временем стоила того. Его чувства настоялись и стали похожи на хорошее вино, смаковать которое можно и в одиночку. Никто не сможет запретить ему любить, даже если его чувства не совсем взаимны. Да и Леви не тот человек, что будет осуждать и тыкать пальцем. Эрвин блаженно прикрыл глаза и в следующее мгновение ощутил ответ на своё признание — легкое прикосновение сухих губ к собственным, потом еще одно, чуть более требовательное и еще, уже полноценное, полное нежной преданности. Эрвин поддался этому искушению и остался доволен. Он позволил себе медленно наслаждаться поцелуем, слегка кусать податливые губы и кататься на волнах чувственного удовольствия. Но счастье длилось недолго. Леви навалился всем телом и больно впился локтем в бок. Эрвин не удержался и прыснул от смеха. Лежать так было совершенно неудобно. Земля отдавала жаром, высушенная трава щекотала и царапалась, к спине прилип сор. Он нехотя приподнялся на локти. Леви понял намек и юрко перекатился, оказавшись под боком. Эрвин нащупал хрупкую ладошку и переплел их пальцы. Хотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался, и они остались здесь, в отдалении от бурной жизни, полной невзгод и перипетий судьбы. Возвращались они на закате, как и предсказал Леви. Эрвин так и не отпустил чужую ладонь, да и та не особенно сопротивлялась. Он давно бросил привычку гулять вдоль каналов, поэтому, идя вдоль знакомых улочек, но не в одиночестве, он ощутил странное ностальгическое чувство. Все было знакомым, но оставленным где-то позади, и Эрвин не горел желанием вновь свести знакомство с собственным прошлым. Сейчас впереди у него только будущее. Иногда он задумывался о бремени жизни и её сущности, но никогда не облачал её в четкие понятия и определения. По известному мнению, все мы пришли в этот мир с определенной целью, но на деле эта теория звучит больше как оправдание. Мы вьем узор нашей жизни из разных фрагментов, мнений, чувств. У кого то он выходит витьеватым, другие же вовсе не могут разобрать, что сшили. У иных узор четкий, а шов ровный. Играют роль и нити, какими вышиты судьба. Те, кто родился с «золотой ложечкой», получают соответствующие нитки, но с течением жизни они могут смениться и на простые незаметные ниточки, как и наоборот, набрать сил и стать чуть ли не железным тросом. Эрвин чувствовал, что сейчас он нашел свой «стиль плетения». Возможно, он не такой помпезный, как завещали ему родители и собственное «Я» в прошлом, но не всем же быть героями. К тому же в его незамысловатый узор органично вписался Леви, а это значит, что он на правильном пути.