Любить луну

1

___________

      Всегда

      

      Это ведь

      очень долго

      Соленый воздух задрожал, океан потемнел. К площади перед дворцом с гулом поднялся вал. Он разбился об отвесный склон с таким грохотом, что Ризли зажал уши и присел на корточки. Он видел, как Фокалорс шла через площадь. Ее фигура лучилась, одежды развевались по ветру, а лицо было обращено к темному небу, словно она забыла, где ее враг. Океан снова поднялся. Вода зашлась гигантской черной змеей. Мальчишка справа от Ризли закричал, когда волна брызгами разлетелась у самых ног Фокалорс. Но та не опустила головы. Глядела в небо, будто чего-то ждала. – Нам конец, – в страхе шепнул мальчишка. Ризли посмотрел вниз: вода прибывала, она поглотила порт и тянулась все выше к городским стенам. Лес был затоплен: над водой остались только верхушки исполинских елей. Они гнулись от порывистого ветра, словно редкие кусты на бескрайнем поле. – Нам конец, – отозвался Ризли. Стихия заворожила его до того, что страх отступил. Никогда еще он не видел такой бури. Небо висело низко, а океан – кроткое зеркало с рябью далекого шторма – теперь казался хищным чудовищем. Он ревел, крушил, разевая ненасытную пасть, он бился о стены, неистовствовал, а Ризли бросало в дрожь. В ней слились восхищение и ужас. Такая мощь… Превосходит ли эту мощь сила Фокалорс или они обречены? Дракон поглотит Фонтейн, дома населят медузы и скаты, улицы заполонят стаи рыб. Дом, где лежали отец и матушка, тоже окажется под водой. Смоется въевшаяся в паркет кровь, наростом покроется мебель, станет тихо и темно. Стены снова содрогнулись от грохота. Фокалорс подхватила платье и забралась на перила, выпрямилась во весь рост, словно собиралась взлететь над бездной. – Ты еще юн, – ее голос разнесся над городом, он звенел над грохочущим штормом. – Тебе меня не одолеть. Океан загудел в ответ. Ризли прижал ладони ко рту, чтобы не закричать – гнев дракона бился в воздухе так отчетливо и так… бессильно. – Ты либо погибнешь, либо встанешь рядом. Твою силу отдали мне, так прими верное решение, – Фокалорс теперь смотрела перед собой, в тонкий, дымчатый горизонт. В ее голосе Ризли чудился надрыв. Может, он и заставил океан покориться. Вода схлынула, волны опали, их пенистые края растворились. Ветер резко стих. Мир замолчал – Ризли смог услышать даже загнанное дыхание мальчишки у себя над плечом. Вода у подножия склона засветилась, она потянулась вверх, словно рука со стиснутой ладонью, коснулась перил и растворилась – кулак, разжавшись, оставил драгоценную ношу. Не человека, существо. Он был высок, его волосы падали до самых колен, изогнутые рога светились, как летнее небо, а кожа была белой – так сияет шелк при луне. Ризли видел однажды, когда матушка собиралась на высокий прием. Какой же красивый, подумал Ризли. Его сердце часто билось, хотя он больше не боялся. Дракон тоже посмотрел в небо. Оно по-прежнему было темным, но солнце уже начало пробиваться сквозь мутные прожилки. Чернота превращалась в серость – собирался ливень. Сначала капнуло на плечо, потом – в ворот рубахи. Ризли поднял голову к зачастившему дождю. Он набирал силу, и уже шел стеной, когда сквозь его шум Ризли отчетливо, словно у себя над ухом, услышал: – Хорошо, – голос дракона сквозил печалью. – Ты победила.

Нёвиллет

      

При дворе говорили, что дракон грустил. Молчаливый и безответный, он в сопровождении жандармов бродил по галереям и тоскливо смотрел на океан. Дождь шел теперь каждый день, ветер напирал, цветы дрогли на клумбах. Говорили, что в комнатах дракона на окнах решетки, а двери запираются на три ключа. Ризли недоумевал: как замками удержать воду. В пересудах Фокалорс наряжала дракона на фонтейнский манер, словно куклу, посылала служанок заколоть и причесать ему волосы, часами просиживала с ним в гостиной, уговаривая попробовать сладости. Фокалорс обращалась с драконом, как с драгоценным гостем, но не выпускала из дворца – так говорили, но Ризли казалось, что дракон не уходил сам. Могло статься, идти ему было некуда. Погода портилась с каждым днем. Кругом было черным-черно, когда Ризли увидел дракона в саду. Тот потеряно оглядывался. Заблудился, подумал Ризли, перемахнув через розовый куст и побежав к дракону. Он надеялся успеть, пока сад не накрыла буря или пока садовник, к которому Ризли был приставлен разнорабочим, его не окликнул. – Я вас провожу. Дракон посмотрел на него сверху вниз. Лицо ничего не выражало, но голос удивился: – Куда? – Куда хотите, – Ризли оробел, впервые увидев дракона так близко. Фокалорс заплела ему причудливую косу и нарядила в лазурный камзол, теперь он был все равно что придворный. Лишь красота выдавала в нем не-человека. Люди не были такими красивыми. Даже Мадлена из смутных детских воспоминаний Ризли – кудрявая и румяная, как яблоки, которые она продавала – не была. Радужки у людей не светились, как цветные стекляшки, волосы не струились, а кожа не белела до рези в глазах. И Ризли влюбился. Влюбился! Только теперь это понял. В его мальчишеском сознании все случилось просто и закономерно – увидев что-то настолько поразительное, он уже не хотел думать, как этим сердечно владеет кто-то другой. – Туда, – дракон показал на границу сада, где за кованой решеткой над обрывом нависала площадь. Ризли повел его без колебаний. Даже если дракон в самом деле был пленником, а за его побег Ризли поплатится жизнью, то так тому и быть. – Neuve ville, – шепнул дракон, остановившись у склона. Внизу взамен снесенному стихией порту строился новый, но Ризли, усевшийся на перила, туда не смотрел – только на дракона. – А я Ризли. Дракон нахмурился – или попытался – этому ответу невпопад. – Нёвиллетта, – озорно ввернул Ризли, тут же смутившись своей смелости, но дракон на ласковое обращение не обиделся. – Нёвиллет, – поправил он после вдумчивого молчания. Больше дракон ничего не говорил, разглядывал то Фонтейн, то океан, без тоски, с любопытством. А Ризли разглядывал его. Нёвиллета.

Сцилла

       Дни посветлели. Из-за частых дождей трава поднималась хорошо, но медленно. В наливающийся зеленью лес возвратились птицы. Океан теперь молчал. Стоял штиль, вода вобрала в себя синеву ясного неба. Иногда Ризли скучал по лихолетью: по шторму и ветру, по стихии, поднимающейся во весь рост. Но увидеть ее снова значило бы увидеть Нёвиллета печальным, а этого Ризли не хотел. Придворные сошлись на том, что дракон больше не пленник дворцовых стен. Фокалорс шантажом взяла его в услужение, обложила книгами, лимонными пирожными, велела подавать господину Нёвиллету кипятка, когда тот пожелает. Чая дракон не пил. Говорил, что вода уже имеет вкус, но из уважения к традиции позволял эту воду греть. – Красивые волосы. Гляди, ведь не серые, а серебро, – фрейлины Фокалорс дракона любили. Жалели по-женски и дивились его наивности. Могучий, поднимающий шторма в океане, Нёвиллет был наивен в житейских вопросах. Его восторгало любое ремесло, он пробовал новые кушанья с опаской ришболанда и вникал в людские порядки с любопытством морской выдры. – Так не больно? – фрейлина, имя которой Ризли не знал, осторожно приподняла гибкие рога, чтобы вплести ленту в косу. Дракон покачал головой. Он сидел, чинно сложив руки на коленях и, казалось, даже не дышал, чтоб не помешать. Фрейлина пальцами прочесала пряди. Ризли, подрезающий цветы возле вазы, едва не выронил ножницы, когда она заговорила снова: – А бывают драконы-девочки? – спросила фрейлина, даже не думая робеть. Нёвиллет нахмурился, его голос прозвучал вопросительно: – Сцилла была. – Она похищала моряков? Я слышала, будто она жила в скале, – фрейлина плела ловко, но гладкие пряди все норовили соскользнуть с ее пальцев. – Она спала в горе, но иногда хотела есть. Моряки могли бы не плавать так близко, – Ризли хихикнул, до чего ответ дракона был простым. Фрейлина все не унималась: – А ты тоже можешь человека съесть? Дракон пожал плечом: он быстро перенимал людские жесты. – Зачем? Вы невкусные. Рыба лучше, – Ризли засмеялся уже откровенно. Честность и простота суждений Нёвиллета пьянили. Дракон, сотворенный стихией, манерой мыслить был близок к истоку, существовавшему задолго до того, как люди взялись все усложнять. – И лимонные пирожные лучше, – подумав, добавил дракон. На этот раз фрейлина тоже засмеялась, она завязала ленту пышным бантом и теперь расправляла его, разглаживая петли. Общее веселье прервала распахнувшаяся дверь. На пороге стояла Фокалорс. Она улыбнулась и жестом приказала всем, кроме дракона, выйти. Ризли смотрел, как в сужающемся пространстве между косяком и дверью Фокалорс садится рядом с Нёвиллетом и берет его за руку. Глупо было ревновать дракона к богине, но Ризли ревновал. Они были близки и вели себя совсем не так, как должны были победитель и побежденный. Фокалорс была нежна с Нёвиллетом, как с осиротевшим ребенком или – ревность снова заскребла нутро Ризли – как с женихом, прибывшим издалека. Иногда дракон с госпожой прогуливались по пляжу. Не под руку, но почти. Придворные наблюдали за ними с террасы, сидя на перилах, как маленькие – с берега-то уж точно – любопытные птички. Ризли тоже наблюдал, даже хищно ожидал. Иногда Фокалорс уходила пораньше, и тогда Ризли пикировал (спускался на подъемнике) прямо к синей одинокой ящерке. Нёвиллет не возражал против компании. Фрейлины Фокалорс иногда приходили в его комнаты. Им дракон нравился, а вот лакеи его побаивались. Говорили, что у него стеклянный взгляд и мертвое лицо. Ризли желал поколотить каждого, но за драку его бы выставили из дворца. Так не годилось. Ризли слыл расторопным мальчиком, он не жаловался, не донимал старших, не дурил. Его ставили другим сиротам в пример, ему доверяли личные поручения, допускали до письма и книг. До драконов. – Я плохо плаваю, – сознался Ризли, когда Нёвиллет спросил, отчего тот при всех жалобах на жару не купается в такой погожий день. Услышав ответ, дракон нахмурился, будто Ризли сказал, что плохо дышит или плохо ест апельсиновый мармелад. – А ты чего? Неужели не жарко? – Жарко, – Нёвиллет кивнул, а затем словно смутился. Смутился! – Я не уверен, что смогу все это расстегнуть. А потом застегнуть. Он провел руками вдоль своего одеяния. – Я тебе помогу, – запальчиво начал Ризли, но быстро стушевался. Он никогда не помогал господам одеваться, его собственный наряд был в десятки раз проще, так что, как бы ни было комично затруднение дракона, Ризли его разделял. – Или давай лучше посидим. – Давай, – согласился Нёвиллет. В его взгляде Ризли чудилась добрая насмешка. Может, лицо дракона и не привыкло к мимике, но глаза были живыми, выразительными. Ризли по этим глазам все понимал и удивлялся, как не могли другие. – А ты быстро плаваешь? – ясное дело, водный дракон плавает хорошо. Но хорошо это как? Как корабль под полным парусом, как рыба или как глубоководный краб? – Никто не смог бы меня догнать, – Нёвиллет ответил, всматриваясь в кромку воды, будто уже планировал побег. – Это потому что ты толкаешь себя водой? – Это потому что у меня есть хвост. Ризли рассмеялся, а Нёвиллет нахмурился, потому что вовсе не шутил. Ризли тоже это понимал: конечно, у него был хвост. И когти, и клыки, как у всех приличных драконов. Ризли с удовольствием бы взглянул, но попросить казалось неуместным. Дракон так охотно разговаривал с ним, позволял сидеть рядом и бросать в воду камешки, что испортить идиллию любопытством было бы неправильно. Хотя был вопрос, который не давал покоя. Почему-то никто из придворных, цепко следивших за Нёвиллетом и Фокалорс, террасы, не задавался им всерьез. Словно нечто могло произойти лишь потому, что дракон был драконом. Ризли слышал легенду о Сцилле, когда был совсем ребенком. Почему эта история называлась легендой, он так и не понял. Ведь легенды – вымысел. А Сцилла была и была совсем настоящей. Настоящими были и морские скалы, и шедшие ко дну корабли, и заживо съеденные матросы. В легенде Сцилле была обезумевшим чудовищем о трех головах, поросших шерстью от того, что морской дракон столетиями жил на поверхности, забившись в крохотную пещеру, словно испуганная крыса. Сцилла ела невкусных людей. Она жила так, как не стал бы жить мудрый, могущественный дракон. Ризли думал о Сцилле, глядя на Нёвиллета. Когда он вышел из океана, то не выглядел диким или безумным. Разгневанным и печальным – вот каким он был. – Почему ты напал на нас? – спросил Ризли, отвлекшись от скучного вытирания пыли. От него было легко отвлечься. – Я не нападал на вас, – Нёвиллет нахмурился. Это у него хорошо получалось. Все вокруг хмурились, когда задавали дракону вопросы и получали ответы, поэтому эту мимику Нёвиллет освоил быстрее всего. – Я разозлился. Хотел победить Фокалорс. Не тебя. Ясное дело, не меня, подумал Ризли. Он слез с приставной лесенки, с которой дотягивался до верхних книжных полок. – А почему ты разозлился? – столетие никто не слышал о драконе. Чем госпожа успела его разгневать? – Из-за Сциллы, – Нёвиллет погрустнел. Он опустил перо в чернильницу и посмотрел в окно. Отсюда было видно океан – лишь немного, крупицу, но, верно, даже крупица придавала дракону смелости на откровение. – Я узнал, кто забрал ее силу. Вспомнил. – Ее убила Фокалорс? – неверяще шепнул Ризли. Не стала бы госпожа убивать водного дракона! Нёвиллет покачал головой. – Нет. Сцилла хотела умереть. Я могу жить без этой силы, а она не смогла. – И ты разозлился, когда узнал, что это госпожа забрала ее силу? – Ризли положил тряпку и сел на диван рядом с драконом: тот так печально сжал губы, будто бы хотел, чтобы с ним кто-нибудь посидел. – Во мне гнев Сциллы, который я вспомнил. Она расстроилась из-за предательства. Не простила. Это длинное, яркое воспоминание. Оно сильнее других. – У тебя ее воспоминания? – Ризли был обескуражен. Выходит, Нёвиллет напал на них, ведомый даже не своим гневом, чужим. И, если разобраться, гневом вполне справедливым. – Самые сильные – да. Когда она умерла, я родился. Мы один дракон. Нёвиллет немного помолчал, словно раздумывая, верит он Ризли или нет. – Я помню ее пещеру и ее корабли. Было грустно и страшно, поэтому она злилась. Предыдущий разговор с фрейлиной перестал казаться Ризли забавным, а услышанная в детстве легенда – жуткой. Теперь – только печальной. Надеялась ли Сцилла, что Фокалорс придет проверить, что стало с ее потонувшими кораблями? С ее подданными? Хотела ли она мести? Или только понять, почему Фокалорс так с ней поступила? Ведь известно, гидро Архонт была дружна с водным драконом. – А теперь? Больше не злишься? Нёвиллет сделался растерянным, дрогнула морщинка над переносицей. Он нехотя признал: – Иногда злюсь. – Поэтому Фокалорс оставила тебя здесь? – Никто не спрашивал, почему Нёвиллет натравил на Фонтейн океан, но весь двор, да что там, весь город волновало другое: зачем по-прежнему держать во дворце водного дракона – тот никогда не жил вместе с людьми. И уж точно не мог быть настоящим пленником слишком долго. – Нет. Не поэтому, – Нёвиллет покачал головой и снова взял перо. Он весь напрягся, словно хотел свернуться клубком и спрятаться за хвостом. Наверняка, чешуйчатым и – не удержать мысль – очень красивым. – Ну да, – Ризли хлопнул себя по коленям и поднялся на ноги. – Все равно хорошо, что ты здесь. Мне с тобой нравится. – Мне с тобой тоже, – дракон ответил тихо, но Ризли все равно его услышал.

Хороший вопрос

Сплетни придворных и ревнивые подозрения Ризли нельзя было называть беспочвенными. Не когда Нёвиллет распахивал двери и выкидывал такие номера: – Мы не будем жениться! Никогда! Ризли так и застыл с приоткрытым ртом, едва не уронив пипидастр, а госпожа беспечно рассмеялась: – Хорошо, не будем. Дитя, – она кивнула на Ризли, – свидетель моего обещания. Дракон нахмурился. – Никому не рассказывай, – произнес он, словно предназначение свидетеля не было в противоположном. Ризли жестом запечатал рот и взмахнул кистью, выкинув невидимый ключ. Дверь захлопнулась, госпожа вздохнула: – Ах, порывистая юность. Юность, подумал Ризли. Если дракон родился тут же, как умерла Сцилла, то ему больше ста лет. Хотя драконы живут тысячелетиями… Как и богини, – Ризли скосил взгляд на госпожу – тогда отчего им не жениться?

Ризли

Сплетничать о драконе было интересней, чем о людях. И уж точно интересней, чем о мальчике-сиротке, прислуживающем во дворце из милости госпожи. Их таких здесь были десятки – найденыши, беспризорники, успевшие за короткую жизнь обзавестись секретами. У Ризли тоже был секрет: от дверей дома три шага влево, два прямо; отодвинуть каменную уличную вазу, ух, и тяжелая была ваза; копнуть точно вниз, пока лопатка не ударится о корень дерева, – раскидистого, росшего в их дворе – запустить руки, аккуратно, чтобы не пораниться о наверняка заржавевшее лезвие. И вот он: секрет мальчика-беспризорника, чьи приемные родители трагически погибли от рук грабителей – так написали в «Паровой птице». Ризли не жалел: ни о содеянном, ни себя. Или думал, что не жалел, пока все было так гладко: как фигурные закатные тени, как распустившиеся в саду цветы, чистая постель или с хрустом надломленный хлеб. – Почему грабители? Это ведь сделал ты, – Нёвиллет смотрел на меняющего графин Ризли пытливо, цепко. В библиотеке не было больше ни души. – Кровь не смыть. Не для меня. Я вижу. Ризли похолодел, оборвав неправдивый рассказ на полуслове. Графин выскользнул у него из рук, но не разбился. Упал на ковер, истек, оставив темное пятно. До чего была знакома эта картина. – Значит… Ты расскажешь? – в ушах стоял неумолчный звон. Нёвиллет пожал плечами. – Кому? – Стражникам. Госпоже Фокалорс. – Не стану, если хочешь. Он ведь все время знал, что я сделал, подумал Ризли, только не знал, с кем. – Хочу. Нёвиллет наклонил голову, безмолвно скрепляя обещание. Но тайное становится явным, даже если главное доказательство преступления надежно зарыто под каменной клумбой, а единственный, кто может выдать, держит свое слово. Так случилось и теперь. Ризли смутно помнил, как его вели по коридорам: под конвоем, демонстративно, с копьями наголо, будто пятнадцатилетний мальчишка сможет справиться с четырьмя натренированными стражниками безоружным. Да и «оружным»! Не справился бы он, да и не пытался. Их процессии вслед с любопытством глядели лакеи, придворные, только госпожа смотрела иначе, словно с сожалением. Мягкость ее взгляда развязала Ризли язык: – Господин Нёвиллет вам рассказал? – Нёвиллет? Так, выходит, он знал, – Фокалорс приложила к губам пальцы. Ризли кивнул и тут же спохватился, похолодел от испуга. Вдруг госпожа накажет и дракона. – Знал, но помиловал, – Фокалорс улыбнулась – чему она обрадовалась, Ризли не понимал. – А вот я не могу. Ты еще дитя, но царство правосудия должно таковым оставаться. Двустворчатые тяжелые двери медленно закрылись за спиной: мрамор пола, гобелен над главной лестницей, выстланный искусно сотканным ковром пол – все скрылось за этими дверьми. И дракон. Разумеется, никто не дал Ризли увидеть его напоследок.

Ризли?

В следующий раз Ризли вошел в эти двери другим человеком. Он остановился в приемной. Хотел осязать бесспорное право здесь находиться. Сжал одетые в перчатки ладони, вдохнул и открыл глаза, разом поймав все: и краски, и запахи. Те же стены, те же ковры, даже мебель. Цветочная отдушка. Только кашпо у лестницы были иными: отчего? Разбили? Распорядилась Фокалорс? Или Нёвиллет. Он писал Ризли. Первое письмо было извинительным: дракон боялся, что мальчик на него разозлился. За одно это можно было простить. Письмо было куцым, скупым, предложения в нем – рубленными. Ризли знал, что оно от сердца. Нёвиллет не дал прочесть никому, прежде чем отправить. Ризли с мальчишеской простотой ответил, что не злится. И что в крепости хорошо кормят. Не так вкусно, как во дворце, но сытно. Хотя бывает даже вкусно, когда везет (что и говорить, он тоже не был мастером изъясняться). Нёвиллет спрашивал, бывают ли в крепости лимонные пирожные. Ризли отвечал, что нет. Он писал: Я теперь, как ты, пленник. Нёвиллет отвечал: Да. Но я многому научился. У тебя получится тоже.

У Ризли получилось

Не всеми знаниями он гордился, о некоторых сожалел. Время текло, письма становились все реже: Ризли сам виноват, стоило отвечать дракону своевременно. Затем письма прекратились совсем, они стали казаться сном. Ризли иногда перечитывал их, чтобы убедиться: все взаправду; Нёвиллет ему писал, неужели так? Это ведь он, Ризли в далеком прошлом прогуливался вдоль пляжа с драконом? Делился своими секретами, хранил чужие. Неужели он когда-то думал, что сможет приблизиться к тому, о ком после смерти господина Франго все говорили лишь украдкой. Председатель судебной комиссии, верховный судья царства справедливости. Теперь он возник прямо под гобеленом, замедлил шаг, глядя на Ризли взволнованно и удивленно. Как хорошо, что детская влюбленность осталась позади, подумал Ризли. – Это ты. Так вырос, – сказал Нёвиллет, остановившись на ступенях. Ведь взрослые так не влюбляются: в неземных, бессмертных существ, делающих первые шаги в человеческом мире. Не влюбляются безнадежно и наивно. Ризли думал, взрослые так не поступают. Но Нёвиллет улыбнулся и Ризли понял, что ошибался.

2

___________

                                  

Дракон

      Дракону не нравились дворцы. Он видел, чем они становятся. Пустые комнаты, разрушенные стены, водоросли и глубоководные рыбы. Как бы не был высок потолок, его можно коснуться, если в бальную залу хлынет вода. Ничего великого. Дракон думал о дворцах, как о покинутых скорлупках. – Высоко. Все как на ладони, – сказала Фокалорс. Она привела дракона в самую высокую из дворцовых башен и показывала свои земли, но того больше интересовал кафтан. Не в силах привыкнуть, дракон одергивал рукава и так, и эдак, боясь, что снова придут болтливые портнихи и будут тыкать в него иголками. И эти косы! Дракон привык, что волосы послушны, плывут, где следует, и не лезут в лицо. А во дворце – все иначе. Даже сейчас бережно заколотая челка щекотала лоб. Наряженный в бесчестно слоев дракон чувствовал себя голо, неуютно. – Только протяни руку… – Фокалорс показала на город. – И твое. Ведь хочешь? Дракон удивился, позабыв о кафтане. Не тому, что Фокалорс предлагала, а тому, что думала, будто он может хотеть. – Нет. Зачем? – Ты не властолюбив? Дракон покачал головой. Он знал гнев, знал тоску, успел узнать мимолетную радость, даже любовь, но не жажду господства. Фокалорс вздохнула, уронив руки на платье. – Тогда мора? В Фонтейне много сокровищ и все станут твоими. Дракон нахмурился. Корабли попадали в шторма с незапамятных времен. В казне всего Тейвата не было столько золота, сколько лежало на дне океана. – Ты никогда не будешь одинок, – Фокалорс попыталась снова. Она взяла дракона за руку. – Люди любят меня. И тебя полюбят. – Я принес им войну. – Скоро забудут, – Фокалорс рассмеялась. – Но я люблю одиночество, – лицо дракона снова потемнело. Он никак не мог взять в толк, зачем Фокалорс ищет для него причину, способ поймать на крючок. Чтобы он остался, даже когда держать будет некому. – Ты хочешь уйти? – спросил дракон. – Нет, – Фокалорс сжала пальцы. Ее ладонь была нежной и теплой. – Не хочу.

Фокалорс

Она что-то задумала. Дракон знал это. Он наблюдал за Фокалорс, но та не спешила себя выдать. Фокалорс носила дракону пирожные, знакомила с фрейлинами, водила по галереям, увешанным картинами, и подсовывала искусно иллюстрированные книги. Дракон любил их больше прочих развлечений. Под водой книг толком не было. Дракон иногда находил их, едва уцелевших, и рассматривал сохранившиеся гравюры. Страницы рвались об острые когти, а между букв прорастали водоросли. – Ты умеешь читать? – спросила Фокалорс. Дракон оторвался от разглядывания книги – до чего ему нравились разноцветные рисунки. – Иногда я умею что-то, но не помню, как учился. – Все потому что умела она, – Фокалорс горько улыбнулась. – Сцилла, мое сердце. В душе дракона поднялся гнев. Фокалорс украла силу и жизнь Сциллы, а теперь смела тосковать. – Я любила ее, – Фокалорс прижала ладони к груди, в ее глазах была печаль, которой дракон не желал верить. – Как и тебя. Дракон не стерпел. Он отбросил книгу и поднялся на ноги: – Но ведь это ты виновата! Фокалорс выглядела раненой этими словами. Она сложила руки на коленях поверх светлого невесомого платья, ее голова печально наклонилась. Словно ива, подумал дракон, ссутулившаяся за тяжестью своих ветвей. Он смягчился и сел обратно, впервые почувствовав, что гнев Сциллы, передавшийся сквозь умирание и возрождения, был гораздо слабее любви. Без любви и гнева-то не было бы.

Имя

Оно было у всех во дворце, лишь дракон продолжал зваться драконом, словно во всем Тейвате не было других драконов. А ведь это не так! Каждый в Фонтейне знал. Только вот имя не возникало само по себе. Обычно имя давал кто-то или что-то. Можно было выдумать имя самому, но дракону такой порядок не очень-то нравился. Дать – это добрая воля. Взять – это завоевание. Дракон не хотел завоевывать, но решил, что имя ему все-таки нужно. – Нёвиллета, – человеческий мальчик был чумазым, но улыбался открыто, смело. Еще дракону нравились его глаза: две капли, две чистые льдинки. Похожи на океан при луне. Будет справедливо, если океан даст дракону имя.

Люди, Фокалорс и Сцилла

              Нёвиллет видел людей и до того, как попал во дворец. Сначала он видел мертвых людей: у них не было кожи и мышц, это, по правде говоря, были скелеты, а не взаправдашние люди, но Нёвиллет своими находками все равно гордился. У людей были ноги вместо хвоста, они явно не умели дышать под водой. Нёвиллет знал это и без скелетов. Вернее, знала Сцилла, но все же убедиться своими глазами было любопытно. Особенно, когда ты такой юный и такой – давайте уж будем честны – такой одинокий. Живые люди сначала понравились Нёвиллету меньше мертвых. Они громко кричали, палили друг в друга из пушек и падали умирать на морское дно. В штиль они грязно ругались, а когда замечали Нёвиллета, то кричали русалка! и стекались к борту. Нёвиллет тогда уплывал как можно глубже, ложился среди глубоководных скал, принимая первозданный облик, и спал несколько дней кряду, чтобы корабль точно успел уйти. Моряки будили в Нёвиллете дурные воспоминания Сциллы. Он не питал к людям неприязни. Был равнодушен: они существовали рядом с океаном наравне с гусями и крабами. Нёвиллет искренне полагал, что их жизни не должны соприкасаться, пока не вспомнил Фокалорс. Первое воспоминание было хорошим: он лежал на траве, сложив руки за голову, и смотрел в ночное небо. Звезды казались ему дырами в чернильной раковине, сквозь которые лился свет. Фокалорс сидела рядом. Он не видел ее, но знал, что она здесь. Он чувствовал, что счастлив ее присутствием и что переживает из-за грядущего. Он вспомнил, что любил Фокалорс больше, чем любое жившее когда-то создание, и изумился так, что проснулся. Вокруг все было по-прежнему: дно океана, облюбованная пещера, глубоководные водоросли и привычный вкус воды. Но не сам Нёвиллет. Он хотел узнать о Фокалорс больше, но сколько бы не старался нарочно вспомнить, все усилия оказывались напрасными. Воспоминания приходили только случайно, клочками, обрывающимися на середине слова, порой столь короткими, что Нёвиллет тер костяшками глаза, чтобы убедиться: не спит. Сначала Нёвиллет в тех видениях был счастлив. Он гребнем расчесывал Фокалорс волосы, смотрел на своими узкие маленькие ладони и пальцы, украшенные тонкими кольцами; смеялся по-женски нежно; Фокалорс за плечом отводила в сторону его белоснежный локон и целовала в щеку. Однажды Нёвиллет понял: это не он любил Фокалорс, а Сцилла. Не он! Но чувство было живо, так резало сердце, что казалось его собственным. Как и гнев, пришедший следом. Сцилла считала, что люди претендуют на слишком большой кусок мироздания: нельзя было позволять смертным направлять историю, они должны были существовать наравне с гусями и крабами. Нёвиллет был согласен, а Фокалорс нет. На стороне Сциллы было только ее еще не существовавшее воплощение, а на сторону Фокалорс встал Небесный Порядок. – Так они тебе дороже меня?! – Сцилла плакала: ей приходилось перекрикивать шум дождя, а камни, поросшие илом, скользил под лапами. Фокалорс покачала головой, но Небесный Порядок уже принял решение. Ничего не поделать. – Поделать! Еще как! – немо возмутился Нёвиллет. Как же он был разгневан: все забылось в один миг. И смех, и гребень, и звездные ночи на траве, остались ярость и горе. Нет, такого предательства Сцилла переживать не хотела: не было ни силы, ни надежды. Небесный Порядок не одолеть, Фокалорс не придет, могущество не вернется. Ничего и никогда не будет как прежде. Это было так больно, что Нёвиллет зарыдал. Кажется, будет ливень. Ты погляди, какое небо… Нужно убрать белье с улицы, унесет ведь. Нет… мой сын только вчера ушел в море. Таким ветром, дай Селестия, не унесло бы крышу. Теперь Нёвиллет помнил одно: это все Фокалорс. Из-за нее дракон ослаб, воды непокорны, а Сцилла страдала. Только из-за нее! Тогда соленый воздух задрожал, океан потемнел…

Люди и Нёвиллет

              Карусель предназначалась лишь для детей. Взрослые могли стоять рядом, чтобы дети не попадали с железных, выкрашенных в яркие цвета коней или пухленей, но не могли кататься. Нельзя: ни взрослым, ни драконом. Нёвиллет бы прокатился – он впервые видел ярмарочную карусель. – Ну как? – Фокалорс заглянула в его лицо: они пробовали сладкую вату, пока придворные почтительно держались в стороне. – Слишком. – А это? – Фокалорс сунула ему блестящее яблоко на толстой деревянной шпажке. – Оно в карамели. – Почему все липкое? На ярмарках едят только липкое? – И сладкое, – Фокалорс подмигнула. – Я обожаю сладкое. Человеческий мальчик, наверное, тоже любит сладкое, с тоской подумал Нёвиллет. Он был сам не свой, когда мальчика арестовали, поэтому Фокалорс предложила посетить ярмарку. Но какой в этом смысл, если Ризли не дают даже лимонных пирожных? Вряд ли в тюрьме разрешены ярмарки, хотя, может, стоит спросить в следующем письме. Если Ризли удастся отыскать на них что-то нелипкое, это будет очень кстати. – Когда мальчика отпустят? – Нёвиллет разглядывал глиняные фигурки на доске перед притихшей лавочницей. Она смотрела на дракона, будто не могла поверить, что он здесь – из плоти и крови, в дурацком неудобном камзоле. – Не знаю. Не мне решать, – Фокалорс пододвинула к нему фигурку изящного морского конька, но Нёвиллет, упрямо ее проигнорировав, взялся за лохматую, неаккуратно расписанную собаку. – А кому? Разве нет послаблений для детенышей? – Решает судейская комиссия. И мальчик уже довольно взрослый, – Фокалорс с улыбкой вздохнула. – Он был детенышем, когда убивал. Это нечестно, – Нёвиллет гневно нахмурился, сжав в кулаке фигурку, а лицо лавочницы побелело. Фокалорс из милосердия пришлось заверить ее, что они жаждут приобрести безделушку, которая не стоила своих денег, и убраться восвояси. Сколько почтительности было в поклонах той женщины! – Ты скучаешь по мальчику. Конечно, Нёвиллет скучал! С человеческим детенышем Ризли было интересно. Он совсем не боялся драконов. – Кто у тебя самый главный судья? – спросил Нёвиллет, когда они отошли от лавки. Придворные двигались за ними тихо жужжащим роем. – Наверное… господин Франго. Он председатель судейского совета, но это не значит, что он может принимать решения в одиночку, – Фокалорс ткнула пальцем вверх, где на высоком столбе развевались разноцветные ленты. – К тому же, он считает решение насчет Ризли справедливым, так что вряд ли поможет тебе. – И долго господин Франго будет главным? – Пока не пожелает уйти на пенсию. – А если не пожелает? – Тогда пока не умрет. Нёвиллет остановился посреди площади. Он временами забывал, насколько люди скоры на умирание: – Сколько ему лет? – Хочешь подсадить? – Фокалорс грустно рассмеялась. – А я могу? – удивился Нёвиллет. До этого он как-то не предполагал, что может иметь в мире людей настоящую должность и настоящие обязанности. В Фонтейне он чувствовал себя гостем. – О, ты можешь. Даже гораздо больше. «Больше» Нёвиллет не хотел. Он помотал головой, словно упрямый ребенок. – Это все равно прогресс, – Фокалорс помахала кому-то, кто заулыбался ей в ответ. Вечерело – зажигались огни, а люди готовились танцевать и выпивать под открытым летним небом. Карусель засветилась, сделавшись еще краше.

Мальчик и мелюзины

              – Разве тебе можно уходить так далеко? Нёвиллет задумался и остановился. Мальчик едва не врезался в его спину – они шли след в след по узкой тропинке. Наверное, уходить так далеко было нельзя, вернее, нельзя было уводить так далеко Ризли, но тот ведь сам захотел взглянуть на Элинаса и деревню! С Нёвиллетом мальчик в безопасности, так что ничего дурного не случится. А увидеть мелюзин мог не каждый смертный. – Кто мне запретит? – спросил Нёвиллет и к его удовлетворению Ризли не нашелся с ответом. Они остановились у входа в пещеру, мальчик заглянул в проход и тут же отпрянул, комично испугавшись крохотного существа. – Здравствуй, Эльфан, – Нёвиллет улыбнулся и подтолкнул Ризли обратно. – Это Ризли. – Человек! – мелюзина обошла мальчика кругом. – Это Эльфан. Дракон твой друг? – она указала на Нёвиллета. – Да, – севшим голосом пробормотал Ризли. И чего он боялся, нахмурился дракон. Ризли деревня понравилась, но от крови Элинаса он скоро утомился и сделался вялым. Лицо посерело, а глаза больше не улыбались. Нёвиллет попросил, чтобы Эльфан вывела их на поверхность. Та проводила их к Очень хорошему месту. Здесь было почти безветренно, а небольшой пруд уходил глубоко в подземные воды. Перед берегом лежал плоский камень. Солнце светило на него, когда было в зените. Нёвиллет подумал, что они непременно должны вернуться в это Очень хорошее место, но ничего не вышло: на следующий день мальчика арестовали.

Все человеческие истории заканчиваются одинаково

Фокалорс как-то сказала, что человеческая смерть – словно смотреть на солнце сквозь воду. Солнце кажется расплывчатым и далеким, пока плывешь к поверхности: не обжигает и даже не греет. Только вынырнув, вдруг понимаешь, что его свет заливает весь мир. – Ты живешь вечность, а они навечно умирают. Нечестно. Нечестно, подумал тогда Нёвиллет, что наши вечности трагически не сходятся. Он думал об этом и сейчас, стоя на похоронах господина Франго. Тот был хорошим человеком, Нёвиллет искренне считал так, несмотря на то, что они не сходились во взглядах на некоторые дела. На дела вполне определенные. Но сейчас было не до того: кругом стояла такая печаль, что Нёвиллет ей поддавался. Церемония была красивой, но короткой, небо было чисто-синим, без единого изъяна. – Какие у моего братца хорошие похороны! – воскликнула старушка, мужчина, ведший ее под руку, нахмурился, словно она сморозила глупость. – На поминках будут вкусные канапе, это мне Элис сказала. Ах, Дани полюбил эти маленькие закуски, как только они вошли в моду. А вот оркестры не терпел, один вечно играл под окнами, когда мы еще жили возле того театра… забыла. Жак, ты мне подскажи. – Тетушка, – укоризненно цокнул означенный Жак. – И цветов много. Мне бы такие похороны. – Перестаньте, тетушка, куда вам умирать. Женщина сипло рассмеялась. Нёвиллет Жака не понимал: его тетушка была стара, ясное дело, умирать ей придется довольно скоро. – Все истории заканчиваются одинаково, но вы, молодые, делаете вид, будто это не так, – женщина махнул тростью в сторону накрытых столов. – Поспеши, юноша, я хочу канапе. «Мне сделалось грустно по-настоящему. Но только из-за той женщины. Из-за господина Франго я не грущу». Нёвиллет представлял, как мальчик будет читать его письмо. Следовало добавить что-то ободряющее и одновременно личное. «Когда люди печалятся, то заботятся друг о друге сильней. Мне люди обычно не нравятся (кроме тебя), но сегодня они показались мне симпатичными».

3

___________

                                  

Симпатичный Ризли

      С их последней встречи он изменился настолько, что теперь напоминал себя-мальчика лишь едва уловимо. Во-первых, следовало заметить, что у Ризли не было хвоста. Нёвиллету нравились хвосты особо, он сравнивал живых существ и выбирал обладатель наиболее выдающихся хвостов. Среди лидеров предсказуемо были вишапы, но кошки тоже выбились в любимчики: они были маленькими и мягкими, вились вокруг ног Нёвиллета, когда он сидел на террасе. Фокалорс говорила, что коты просто чуют в водном драконе огромную, вполне съедобную рыбу, но Нёвиллет старался на эти подначки не вестись. Во-вторых, у Ризли не было клыков и когтей. Да, он обладал телом, силой превосходящей среднее человеческое, но среднее человеческое – величина не показательная… а даже немного смехотворная. В-третьих, ни чешуи, ни крыльев, ни гребней. Ризли повзрослел, но его облик остался гол, как у прочих людей. И несмотря на все эти закономерно-досадные обстоятельства… Он все равно показался Нёвиллету симпатичным.

Коллеги

       – Неужели тот самый? Он полжизни провел в тюрьме, а теперь что? – Ходит, словно хозяин. Я видела в приемной только что. – К господину Нёвиллету? – К кому же? Вы слышали, говорят, наш судья первым делом… – Коллега. Голос Нёвиллета разогнал гнусный шепот: в полутемном коридоре не было ни души, шептались исключительно в голове Ризли, но он наслушался достаточно. – Вы не идете? Нёвиллет вежливо приоткрыл двери и заговорщически улыбнулся. В его кабинете было просторно: большое окно и стоящие вдоль стен стеллажи. Должно быть, днем здесь все заливал свет. – У нас будет чаепитие, – торжественно объявил Нёвиллет, подходя к столу и снимая крышку с клоша. Пирожные. Ну конечно. С лимоном. – Возможно, вам будет интересно узнать, рецептура не изменилась. Представьте себе, Дебор Отель готовит все так же, – от его искренности Ризли сделалось весело и как будто щекотно. Он с готовностью сел на предложенный стул и чинно опустил ладони на колени, давая хозяину поухаживать за гостем. Ризли чувствовал при том странную нежность, словно смотрел на ребенка, который стал взрослым на его глазах, хотя ребенком тогда, годы назад, был он, а вовсе не Нёвиллет. И Нёвиллет в полной мере не видел, как он рос. Может, это чувство возникло от того, что Ризли изменился гораздо сильней, чем дракон?

Открытие

По долгу службы Ризли часто бывал во дворце. Дорогу он выбирал окольную: с лестницами, переулками, нарядными витринами и большими ресторанными террасами. Он шел уверенным, широким шагом, смотрел в лица прохожих открыто и прямо. Пытался доказать кому-то (или самому себе), что ему позволено вот так разгуливать по Фонтейну. Не робеть, не петлять переулками, а гордо идти, раскачивая руками. Ризли мог даже зайти взять себя кофе, посидеть за одним из столиков в симпатичном кафе, окруженный дамами и джентльменами в нарядных туалетах. Мог захаживать в одно и то же место, чтобы персонал улыбался ему и спрашивал: «Вам как всегда?». Удивительно! Он ведь мог бы даже прийти не один. Ризли легко это представлял: «Столик на двоих, пожалуйста». Он мог бы позвать кого-нибудь с собой. Кого-нибудь из коллег, отчего нет? Они бы сидели, тянули полуденный чай, наслаждаясь весной и ее мягким теплом, в самом деле, ничего сложного в этом нет. Ризли мог бы кого-нибудь позвать. Даже Нёвиллета.

Это не свидание

Смехотворно предположить, что дракон ходил на свидания. Как будто нашелся бы кто-то, кто осмелился его пригласить. Хотя окружающие за годы привыкли видеть в нем должностное лицо – а значит, видеть человека. Эти рассуждения были бессмысленны. Ужин совсем ничего не значил. Ризли пригласил коллегу, пригласил – мог ли он так сказать? – старого друга разделить с ним трапезу после тяжелого дня. Сердце Ризли так не считало – оно часто забилось, когда Нёвиллет нахмурился так, будто бы собирался отказать, но вместо этого произнес: – Почему бы и нет. Вечер цвел и пах. Темнело, застоявшийся в зной воздух разрезал океанский ветер. Или это влияние Нёвиллета – где-то на большой воде всегда бушует шторм. – Я здесь не бывал, – Нёвиллет увлеченно просматривал меню. Он выглядел так, словно искренне наслаждался: компанией, новым местом, даже собственным любопытством. Ризли поймал себя на том, что читает его эмоции с нежностью. – Я мало где бывал, если честно. Все возле дворца. Странно ради обеда идти через весь город, хотя Фокалорс и предлагает. – Предлагает тебе куда-то пойти? – Ризли об отношениях Архонта и дракона имел представление весьма поверхностное. Связь между ними была очевидной, но непонятной. – Да, – Нёвиллет нахмурился. – Всегда. Показывает мне людей, как будто во дворце их мало. – Зачем? – люди, в конце концов, не картины. – Хочет, чтобы они мне нравились, – Нёвиллет пожал плечами. Он перевернул страницу меню и откровенно поморщился, должно быть, обнаружив там что-то эдакое. – А тебе не нравятся люди? – Ризли вот не нравилось, куда вел их разговор. – Не всегда. Чаще – нет, – Нёвиллет продолжал смотреть в меню. Затем его лицо преобразилось, словно он только теперь осознал, с кем сидит за одним столом: – Но ты мне нравишься. И сейчас, и детенышем… Не думал, кстати, что люди растут так сильно. Ризли смутился. Не сколько от этих слов, сколько от того, как пристально Нёвиллет оглядел его с ног – которые вообще-то были под столом! – до самой макушки. – В тюрьме хорошо кормят, – выдавил Ризли и тут же об этом пожалел. Окружающие обычно смущались, когда он упоминал свой срок. Но Нёвиллет не смутился: – Правда? Чем? – в его искреннем интересе не было ни капли неловкости. – Надеюсь, не… – Нёвиллет посмотрел в меню. – Жаркое из крабов с орехами под мандариновым соусом. Звучит отвратительно. Ризли рассмеялся: – Я бы попробовал. – Правда? Можем взять все самые ужасные блюда в этом меню. Ризли приподнял бровь, но Нёвиллет уже подозвал официанта. Они взяли краба. И морского ежа, который оказался невыносимо пересолен. Ризли понадеялся на курицу, ведь ее невозможно испортить, но повар умудрился удивить. Это было весело. – Мне нравится, – известил Нёвиллет, поедая после ресторана монструозный бутерброд, который они, каждый для себя, взяли в забегаловке с едой навынос. – Сиджвин говорит, это не полезно, – Ризли забыл о манерах и бормотал с набитым ртом. Они до смешного проголодались, пока ковыряли морского ежа. – Ммм… – перчатки Нёвиллета лежали на балюстраде, а сам он самозабвенно облизывал пальцы, перепачканные в горчичном соусе. – В таком случае в следующий раз я выберу подобающее место. В следующий раз. – Мне понравилось проводить с тобой время, – Ризли сказал это под влиянием момента и тут же почувствовал себя глупо. – Да. Вне работы это по-другому. Почти как раньше. Я очень по тебе скучал, – наверное, все дело в том, что Нёвиллет не был человеком. Для него подобные слова – не событие. Люди редко бывают так честны. – Я тоже скучал, – откровенность будила откровенность. – Хотя иногда казалось, будто я придумал нашу дружбу, – Ризли припоминал себя. Дружить с драконом? Ему бы никто не поверил. – Ты не придумал, – Нёвиллет поджал губы. Он перенял от людей столько мимики. Раньше ему удавалось только хмуриться, а теперь лицо было живым, подвижным, совсем не таким, каким Ризли привык видеть его в стенах дворца. – Иногда я забываю, что у тебя есть хвост, а иногда только об этом и думаю. – О моем хвосте? – Ну да, – Ризли почудилось смущение, из-за этого он смешался сам. – Да. – Он красивый? – А? – пальцы ослабли и из бутерброда Ризли чуть не вывалился сыр. – Мой хвост, – требовательно пояснил Нёвиллет. – Я не помню, – соврал Ризли, понятия не имея, зачем: то ли в самом деле не помнил, то ли хотел посмотреть еще раз, то ли правда показалась пошлым комплиментом. – Но я показывал, – Нёвиллет расстроенно нахмурился. Он показывал. Когда-то давно. Дракон лежал в постели, за окном шел дождь, Ризли, пришедший сменить воду в вазах, сказал «эй». Они разговорились, дракон повеселел и с заговорщическим видом откинул одеяло с укутанных в длинную ночную рубаху ног. Сейчас эти воспоминания будоражили. – Прости, – Ризли примирительно улыбнулся. – Покажешь снова? – Не сейчас. На мне штаны, – звучало искренне сокрушенно. И весьма логично. – Не люблю одежду. – Досаждающие приличия, – в голосе Ризли была мягкая насмешка, но Нёвиллет с таким жаром закивал, что в груди вновь потеплело от нежности.

Это тоже не свидание

– Я не умею дышать под водой, – медленно сказал Ризли. Он стоял на плоском камне и смотрел вниз, в темноту подводной пещеры. Нёвиллету пришлось демонстративно вздохнуть. – Разумеется. Я знаю. Люди не дышат под водой. Будто он мог забыть! Хотя ладно, иногда забывал. Когда дворцовые лакеи сбивались с ног, Нёвиллет думал, неужели нельзя помочь себе и, к примеру, придержать хвостом дверь. Только потом он понимал: ах да. У людей нет хвоста. Как же это нелепо. – Как тогда ты это себе представляешь? Но Ризли не нелеп. Он разумен и от того обеспокоен. – Я тебе помогу. – Что ж… – в лице Ризли смирение граничило с решительностью. – Я тебе доверяю. Они окунулись сразу на глубину. Вода хлынула в раскрывшиеся жабры, Нёвиллет открыл глаза, подтянул Ризли к себе за руку и прижался к его губам, проталкивая горячий воздух. Так человек сможет дышать – на пару часов этого хватит. С первым вдохом Ризли перестал паниковать, но в воде болтался нелепо, словно научился плавать только вчера. Нёвиллет потянул его за собой, опускаясь все глубже и глубже и жестами приказывая не бояться. В пещере было достаточно светло – растительность подземных вод тускло светилась, светились рога Нёвиллета и чешуя на его хвосте. Ризли смотрел на него, как завороженный – это льстило и смущало. На дне было красиво – вода здесь уходила в море, растительность переливалась от ультрамарина до пурпура. Рыбы сновали вокруг крыш аккуратных домиков. Нёвиллет решил не приближаться к деревне, чтобы не напугать мелюзин человеческим присутствием. Они обплыли ее кругом и вернулись на поверхность. – Так красиво, – пробормотал Ризли. Они лежали на траве. Нёвиллет просто лежал, а Ризли пытался не опьянеть от того, как по́лно кислород на поверхности ударил в голову. – Вся красота Фонтейна под водой. – Не вся, – лениво возразил Нёвиллет и тут же поймал хитрый взгляд. – И правда, – Ризли смотрел на него и улыбался. Нёвиллет смутился! Ризли каждый раз приводило это в восторг. Ведь раньше казалось, что дракон был непостижим. А Ризли так хотелось добраться до его постижимости. Боги влюбляются, гневаются и оплакивают, Нёвиллет и подавно. Но это где-то там, куда Ризли, казалось, не смог бы забраться. Высоко. Как луна, как звезды. – И правда, – эхом отозвался дракон. Он ласково смотрел в ответ, и Ризли казалось, что он наконец-то коснулся тех самых звезд.

Фокалорс

Как-то раз Сцилла сказала: «Боги умирают, лишь когда сами того хотят». Руккхадеваты больше не было. Ее энергия еще жила в царстве Сумеру, но сама она исчезла. Фокалорс почувствовала это сегодня так же ясно, как ласкающий лицо ветер. Весна выдалась чудесной. – Сильные боги. Руккхадевата была сильной, – задумчиво добавила Сцилла. Фокалорс кивнула этим словам. Она стряхнула с коленей расходящийся спереди подол платья и подтянула ноги к груди. Руккхадевата сама так захотела – она выбрала жизнь царства взамен своей. И все же Фокалорс было тоскливо. – Не нужно, – Сцилла присела перед скамьей и заглянула в лицо Фокалорс, словно та была ребенком. – Однажды мне тоже придется заплатить, – Фокалорс улыбнулась ради Сциллы. Переживать о том, что случится нескоро – не это ли напрасная трата невечной жизни? – Но не этой весной. Сцилла подмигнула: как же Фокалорс ее любила. Наверное, в этом и был замысел Небесного Порядка. Поставить Фокалорс перед выбором, который сделать невозможно, и лишить любви, которую вновь не обрести за целую вечность. В таком случае, она заплатила сполна. Она заслужила хотеть смерти.

Этого достаточно

___________

             Нёвиллет был ребенком. Фокалорс знала, что рано или поздно он придет, но не думала, что посмертный гнев Сциллы так искалечит несчастное дитя. Оставалось догадываться, что может сделать с ним ее посмертная любовь. Запросто просить юного дракона взять ношу правления Фонтейном было безумием. От людей Нёвиллет шарахался. Находил их в лучшем случае сносными. Ему не нравилась одежда, не нравился дворец, он был равнодушен к власти и богатству. Единственное, что удерживало его в том, что все поданные Фокалорс именовали «пленом», были растерянность и любопытство. Тоска и гнев принадлежали Сцилле, но Нёвиллет проживал их, как свои. Рано или поздно буря в котле должна была стихнуть, и Фокалорс надеялась, что ее общество навредит лишь в той степени, в которой иммунитет провоцирует лихорадку, после которой больной выздоравливает, а не умирает. Так и случилось. Нёвиллет смог отгородиться от воспоминаний настолько, чтобы те не причиняли ему неудобств. Он увлекся книгами с картинками, десертами, мелюзинами и человеческим мальчиком. Фокалорс насчет себя не заблуждалась: она баловала дракона из чистого желания, а не из практичности. Пока Нёвиллет не рвался из Фонтейна сам, Фокалорс его развлекала. Она ждала страсти, интереса, чувства долга, чего угодно, что сможет привязать дракона к Фонтейну. Не даст ему бросить людей. Пусть он останется ради ярмарок или пирожных. Что угодно! Ну! Человеческий мальчик. Ради кого еще Нёвиллет стал бы возиться со скучными законами, чтобы стать председателем судебной комиссии и верховным судьей царства справедливости? Не ради Фокалорс и ради Фонтейна. Только ради него. Трогательная дружба, думала Фокалорс, облокотившись на чистый стол в своем кабинете. Впервые за столетия на нем не было ни единой бумаги – рассортировано, упаковано, доставлено в хранилище. Нёвиллет даже не заметил, как за десятилетие весы власти медленно склонились в его сторону. Чаша Фокалорс была пуста. Он справится, Фокалорс встала из-за стола и разгладила платье на коленях, я люблю его, и тебя, Сцилла, люблю; вы справитесь. У дверей она обернулась: в окне от пола до потолка сверкал океан. Такой безмятежный и прекрасный, что защипало глаза.

***

Сначала Нёвиллет думал, что ненавидит: фигура в развевающихся одеждах шла навстречу шторму, шагала так широко, будто собиралась взлететь, она говорила громогласно, глядела твердо, а знакомая сила теплилась в ее груди. Воровка, решил дракон. Предательница, шепнула Сцилла. Затем Нёвиллет осознал: нет, не ненавидит. Ни он, ни его предшественница. Им обоим тоскливо и страшно, одиноко, так это называется? От этого Сцилла умерла? Фокалорс была с ним ласкова. Нежила, словно младшего брата, одаривала, показывала, делилась, заглядывая в лицо и спрашивая этим взглядом: тебе нравится? Нёвиллет не был глуп, он ведь понял сразу. – Ты хочешь уйти? – спросил дракон. – Нет, – Фокалорс сжала пальцы. Ее ладонь была нежной и теплой. – Не хочу. Лгунья. В закатном свете главный зал был причудлив: цвета исказились, тени сделались глубже. Фокалорс сидела на троне, уронив плечи вбок. Из ее тела словно ушла вся сила, но взгляд по-прежнему был ясным. Она ласково смотрела на обращенное к ней лицо Нёвиллета. Тот опустился на колени в изножье, потерянный и разбитый, ему представлялось, как дворец медленно погружается под воду, становясь расколотой, никому не нужной скорлупкой. – Не хочу, чтобы ты уходила, – тихо сказал он. – Я знаю, – Фокалорс погладила его по щеке. – Я тебя не забуду. И Сцилла не забудет, – Нёвиллет выпалил это в отчаянии. Они не смогут забыть, им всегда будет больно. Это нечестно, несправедливо. – Не злись. Я хочу оставить Фонтейн тебе. – Людей? – Нёвиллет сжал губы: это было бременем, а не утешением. – Людей. Ты не успел их полюбить? Нёвиллет подумал об озабоченных делами клерках, о музыканте на площади, о заспанных официантках, о карусели на детской ярмарке. И о Ризли, смеющемся, стряхивающем крошки с форменной рубахи; Ризли, сидящем на пляже. Ризли, который обещал прийти сегодня, который обыкновенно смотрел на Нёвиллета, алея лицом. – Может быть, только одного. – Разве этого недостаточно? – Фокалорс улыбнулась, так светло, так нежно, что сердце сдавило от горя. Нёвиллет положил голову на ее колени и закрыл глаза. Прощание испортило бы последние минуты, поэтому он молчал, пока тяжесть ладони Фокалорс в его руке не исчезла. Ризли нашел его тихо плачущим перед пустым троном.

***

– Пойдем. Нёвиллет кивнул тихому голосу, которому верил. Рука Ризли в его руке была горячей и шершавой, как принесенный с пляжа камень. Нёвиллету не хотелось его отпускать: вдруг смоет течение времени. Тяжелые шторы в его покоях уже были опущены. Темно так, что пришлось бы зажечь свечи, если бы мягкого света от рогов Нёвиллета не было достаточно, чтобы найти постель. Ризли усадил его на край и безмолвно занялся сложным костюмом. – Ты говорил, что не умеешь. – А? – Снимать такие одежды. Давно. Помнишь? – Помню. Ризли погладил его по уроненным на покрывало рукам. Нёвиллет лишь тогда о них вспомнил: мне придется этими руками перебирать документы, ходить этими ногами по земле, распоряжаться, жить, в конце-то концов. Лгунья. Горе Сциллы давило неизмеримо. Нёвиллет не мог отделить его от собственного. – Сестра однажды рассказала мне про водного дракона, поэтому в детстве меня утешал дождь, – Ризли спустил с его плеч камзол и распутал завязки на рубахе. – Я знал, что тоскую не в одиночестве. Нёвиллет прислушался. За плотными шторами о стекла глухо стучали капли. Он тоже был не в одиночестве – Ризли уложил его под покрывало и лег рядом, позволил найти свою теплую каменную ладонь.

***

Ризли проснулся, когда свет еще был робок. Нёвиллет не отпустил его руку во сне, он придвинулся ближе, дышал в ухо, а его растрепанные волосы щекотали плечо и шею. Ризли закрыл глаза и снова задремал. В следующий раз он проснулся от явного присутствия. Нёвиллет сидел на постели и смотрел на него, жадно и отчаянно, обвив хвостом колени и уложив голову на тускло светящуюся чешую. – Ты чего? – спросил Ризли, сонно подобравшись. Он хотел приподняться и сесть ближе, но Нёвиллет расплел хвост и толкнул его обратно на постель. Ризли замер, боясь даже дышать. Нёвиллет качнулся, перенося вес на руки, приблизился, шурша смятым покрывалом и оказался совсем рядом – Ризли мог разглядеть каждую чешуйку на линии его скул. Нёвиллет склонился и прижался губами к губам. Солоно и горячо – вот как это было. Ризли обхватил его лицо, утер мокрые щеки пальцами, прижал к себе. Заласкать бы, утешить, сделать все, чтобы чужое тело не дрожало. Отчего «чужое»? Тело Нёвиллета больше не было чужим. Оно отзывалось, мялось под ладонями, живот подрагивал, член креп и наливался кровью, а длинные волосы прилипли к мокрой шее. Ливень за окном гудел все громче. – Я люблю тебя. Люблю, – шептал Ризли, бережно держа лицо Нёвиллета в ладонях. Ризли бы позволил дракону похоронить город под водой – только утешься. Пусть валы разобьют отстроенное в щепки, путь ветер хлещет, а волны несутся, так высоко, так яростно, как ты прикажешь. Но Нёвиллет ничего не хотел и оставался безутешен. Я держу в ладонях луну, подумал Ризли, но не могу дотянуться того, что причинило ей боль.

***

Шли месяцы, стало ясно: Нёвиллета утешит лишь время. Первые дни он не покидал комнату, лежал раскинув волосы по плечам и выпустив длинный тяжелый хвост. На улице лило непроглядно. Ризли жаловался вполголоса, что водосточные системы не выдержат драконьего горя, пытался этим растормошить, но Нёвиллет хранил молчание. Только смотрел. Ласково, благосклонно – его глаза были живыми, и этим Ризли утешался сам. – Мне нужно еще немного, – сказал Нёвиллет однажды ночью. Они лежали в постели. Ризли гладил его по голове. Ливень поутих, моросило не так, чтобы промокнуть насквозь, но так, чтобы сделалось зябко. – Когда-то я не думал, что смогу полюбить. Ни тебя, ни ее. Рука Ризли замерла. Он наклонился и поцеловал плечо, вжался в него любом, догадываясь, что Нёвиллет теперь скажет: – Если так больно сейчас, что же будет, когда уйдешь ты? Ризли знал, что эгоистичен. Жизнь научила его заботиться прежде всего о себе. Влюбившись в дракона, он не думал, что замахнулся слишком высоко. Требовалось лишь обождать срок, приобрести достаточно сил, чтобы подняться до Нёвиллета. Сделать его понятным себе и уверить в любви. Самонадеянное, себялюбивое намерение, но даже оно не шло ни в какое сравнение с тем, что Ризли удалось совершить. До чего эгоистично было влюбить в себя дракона. До чего немилосердно.

4

___________

                                  

Однажды

Сегодня Ризли исполнилось пять. Матушка сказала, что он был образцовым мальчиком, поэтому ему полагаются особые подарки. Вместе они прогулялись по центру Кур-де-Фонтейна, купили мармеладных лимонных долек (три себе, три старшей сестре) и сели на аквабус до театра. Ризли мечтал посмотреть Фонтан Люсин вблизи, а не на стареньких открытках, которые нашел в своей комнате. От станции Маркот шли за руку, но потом матушка позволила Ризли погулять самому. Тот сделал несколько кругов, потрогал воду, которая показалась ему другой – прохладней и чище, она даже пахла иначе. Ризли хотел сказать об этом матушке, но не нашел ее. Уговаривая себя не бояться, он поднялся по ступеням дворца. День был безветренным и солнечным, но будним, – кругом не толпились зеваки – поэтому, когда двери театра неожиданно открылись, Ризли оказался один против вышедшего человека. Существа – юдекс ведь не могла быть человеком? Но Ризли не знал ни про это, ни про то, кто такой юдекс. В разговорах взрослых звучало это слово, оно казалось хлестким и вертким. Ризли оно, скорее, нравилось, чем нет. Величественное существо прошло мимо него, посмотрев насквозь. Ризли с детской смелостью хотел пойти за ним, но его отвлек суровый оклик матушки. – Ты же не приставал к госпоже Фокалорс? – спросила она, когда Ризли понуро шагал обратно, держа ее руку в своей. – Это была она? – Ризли поражено вздохнул. Мой лучший день рождения, думал Ризли, облизывая испачканные в сахарной крошке пальцы, пока они ехали обратно. Он сохранил порцию мармелада для сестрицы, но отец сказал, что это зря. В их с матушкой отсутствие она уехала и больше не вернется.

***

Иногда я сожалею, что этого оказалось достаточно, думал Нёвиллет, откладывая очередную бумагу. Ризли должен был зайти вечером, но, кажется, смысла в этом теперь не было. Сидеть в кабинете и смотреть, как Нёвиллет раскладывает бумаги по стопкам – не самое веселое занятие. Стояла прекрасная погода, так что лучше прогуляться. Там ведь свежий воздух! Ризли в последнее время часто кашлял, и Нёвиллет искренне считал, что всему виной тюремные стены и бесконечная производственная пыль. Нёвиллет думал об их последнем разговоре. Тогда он спросил: – Тебе нравится быть человеком? – Странный вопрос, – сказал Ризли. – Представь, что ты растворился. Стал бы единым со всеми, кто тебя окружает. Ты бы хотел? – Нет. Конечно, нет, – звучало поражено. – Мне нравится быть тем, кто я есть. Этого тоже оказалось достаточно, чтобы не возвращаться мыслями к первозданному морю. Мир Нёвиллета теперь состоял из визитов Ризли, редких прогулок к мелюзинам, дворца Мермония и ответственности, величину которой он начинал сознавать только сейчас. У него почти не было времени. Он не принадлежал себе, и смутно понимал, что этого не должно быть достаточно.

Карусель

Карусель по-прежнему предназначалась лишь для детей. Они с Ризли сели на скамью неподалеку – смеркалось, зажигались огни, все рукотворное становилось особенно прекрасным. – Гляди, – шепнул Ризли, показывая на карусель. Нёвиллет посмотрел: родители с детьми и дети с родителями. Обычные человеческие дела. Но Ризли смотрел так жадно и печально. – Тебя в детстве приводили сюда? – тихо спросил Нёвиллет, догадываясь, что ступает на опасную тропу. – Однажды. Нас с сестрой. У Нёвиллета получилось отыскать ее след в Натлане. Она числилась мертвой, и Нёвиллет надеялся, что так и есть – то, что делали с вывезенными из Фонтейна сиротами в прикурортных городах не хотело укладываться в вечном сознании. – Хороший был тогда день, – вдруг сказал Ризли. – Иногда я забываю, что бывали хорошие дни. Он продолжал смотреть на карусель, и Нёвиллет вдруг понял, что означал этот взгляд. Ризли не тосковал о прошлом, он тосковал о будущем. О том, что, как ему кажется, никогда не случится. – Ты бы хотел семью? – спросил Нёвиллет, когда они вернулись домой и лежали в постели в теплой кромешной темноте. – У меня есть ты, – сказал Ризли после недолгого молчания. Его руки сжали Нёвиллета надежным кольцом. Я буду у тебя всегда, Нёвиллет повернулся лицом к лицу, погладил щеку, указательным пальцем обвел морщинки вокруг глаз.

А ты

будешь всегда?

Ризли мог ему только улыбнуться.

К сожалению – да

Быть главой Фонтейна значило бесконечно принимать решения. Принимая решения, нужно было учитывать все обстоятельства. Обстоятельств всегда было великое множество, а решения, кажущиеся на первый взгляд верными, в перспективе могли уничтожить все, что годами взращивалось Фокалорс. Иными словами, иногда приходилось проигрывать, чтобы побеждать. Когда-то разрушенный Нёвиллетом порт был отстроен. Требующие на тот момент безотлагательного внимания вопросы разрешены. Фокалорс позаботилась о множестве дел, прежде чем уйти на покой, но даже она не могла позаботиться обо всем. Торговые контракты с Ли Юэ истекали, а новые условия Гавани были неподъемны. Фонтейн начинал проигрывать Снежной в технологической гонке, а помыслы Царицы были так далеки от всеобщего блага, что уступать ей первенство было бы решением неразумным и разрушительным. Нёвиллету хотелось бы знать, во имя чего она так старалась. Он непременно узнает, но хорошо бы это знание не стоило доверенной ему страны. Нёвиллет мог подождать, но люди не могли. С этим приходилось считаться. – Через сотню лет мы не вспомним об этой проблеме, – пожал плечами советник. Через сотню лет Нёвиллет о нем не вспомнит – оно и понятно. И с каждым днем становилось ясней: Фокалорс не подарила Нёвиллету Фонтейн, а подарила Фонтейну его, вечного дракона. Однажды бессмертные правители уйдут, и люди смогут справиться сами. Это будет великий день. Нёвиллета перестанут выдергивать из постели, у него появится время, чтобы выбрать дом, чтобы решать, кому он станет посвящать дни, с кем останется один на один, и кого поставит вровень с собой, когда Фонтейн, как возмужавший ребенок, начнет прокладывать собственный путь. Пройдут сотни лет. У Ризли не было сотни. На его веку Нёвиллет не смог бы подарить Ризли место, которое тот назвал бы домом. Но Ризли его заслужил. Им было хорошо вместе, и это «вместе» будет всегда. Нёвиллет станет прекрасным воспоминанием, не омраченным сожалениями. Он любил Ризли слишком сильно, чтобы забрать его человеческую жизнь, ничего не отдав взамен.

А поэтому

– Ты должен прожить человеческую жизнь. Слова тяжело упали в тишину кабинета. Ризли замер, точно зная, что именно значила эта фраза. Они не ссорились, но спорили о человеческих судьбах и желаниях, о сожалениях. Нёвиллет начинал этот спор, будто хотел, чтобы Ризли сказал только что прозвучавшие слова вместо него. Но Ризли бы никогда этого не сделал. Нёвиллет знал: не осмелился бы. – Для тебя? – Для самого себя. – Если хочешь прогнать, не выдумывай оправданий. Нёвиллет закрыл глаза. Он не мог решать за человека, если человек ему не позволял. – Для меня время течет иначе, – хотелось встать и развернуться к Ризли спиной, чтобы тот не видел, как меняется лицо Нёвиллета, когда он подбирает слова, но это было нечестно. – Твоя страсть пройдет вместе с молодостью, останется уважение и привязанность, мы станем друзьями, но ты уже не сможешь узнать семьи, не сможешь быть отцом. Разве это тебя не тревожит? Нёвиллет открыл глаза. Горизонт наливался красным, тени становились глубже. – Я не смогу быть твоей настоящей семьей, пока Фонтейн на первом месте. Однажды это изменится. Может, через двести лет, может, больше. Люди столько не живут. Ризли молчал, сгорбившись на стуле, будто ему больно, будто одиноко уже сейчас, хотя Нёвиллет никогда его не покинет. – Я буду рядом, – Нёвиллет поднялся, обошел стол и встал за спинкой, опустив ладони на напряженные плечи. Солнце садилось, Ризли не поднимал головы: его сердце надрывно выло. Он попытался сбросить ладони Нёвиллета со своих плеч, но тот нé дал. Стиснул пальцы, а затем убрал руки сам, стек вниз, опустившись на колени перед сидящем в кресле Ризли. Его лицо было открытым, а глаза ясными – сияющими то ли от мольбы, то ли от непролитых слез. – Это не ради тебя. Ради меня. Пожалуйста, позволь мне тебя отпустить. Пока я могу. Если так больно сейчас, что же будет, когда уйдешь ты? Когда стало совсем темно, дождь забарабанил по крышам.

***

Ризли уехал через месяц «по государственным делам». Тюрьма давно перестала быть его главной заботой. Когда несколько лет управляешь настолько серьезным предприятием, то неволей становишься тем, кто справится с чем угодно. Мануфактуры подходили его компетенциям. Им нужно побыть порознь – так Ризли решил за двоих. Он не думал, что Нёвиллет передумает: желание дать человеку «свободу» зрело в нем явно и долго и было эгоистичней, чем показалось поначалу. Тяжелее всего оказалось признать, что Нёвиллет прав. В нем говорили то ли мудрость сохраненных в памяти прожитых жизней, то ли нечеловеческое видение мира, то ли любовь, то ли инстинкт сохранить себя, то ли все вместе. Он был прав. Ризли стоило увидеть мир вне казематов, дворца и дракона. Стоило встретиться с самим собой на свободе. Стоило влюбиться в кого-то еще.

5

___________

                                  

Свадьба

Странно, но он не был ни на одной свадьбе. Люди приглашали его время от времени, потому что это было почетным: господин, почтите наше бракосочетание своим присутствием. Он всегда соглашался, но никогда не приходил. Только заглядывал иногда на банкет. Залы по такому поводу всегда были украшены свежими цветами, а кушанья подавались изысканные. Правда, когда он приходил, все давно уже было съедено, а гости – слишком пьяны, чтобы отчетливо запомнить его присутствие. Но заглядывание нельзя приравнять к посещению. Он не был ни на одной свадьбе, Ризли он так и сказал: – Но я не знаю, что следует предпринять. – Ты должен будешь приехать и вручить букет, когда я уже буду там. – В храме? – Да. – Будет венчание? Он не был против венчаний, но это было совсем не похоже на Ризли. К богопочетанию тот относился скептически – это отразилось на его лице и сейчас, когда Ризли мотнул плечом, будто хотел сбросить неудобный вопрос: – Мне это несложно. Это не так уж важно. Да и фотографии возле храма получатся красивыми. Очень хорошее место, недалеко от дикого пляжа. Мы бывали там, если помнишь. Конечно, он помнил. Он поджал губы, чтобы Ризли увидел, как нелепо предположение – будто бы он мог забыть. Это были замечательные времена. Прекрасные. – Так это все мои обязанности? – Еще тост. Но это несложно, тебе ведь часто приходится произносить речи. – При чем тут речи? – если Ризли полагал, что он несерьезно подойдет к вопросу, то Ризли ошибался. Он не мог сказать всей правды, но мог выбрать из нее лишь добрую, глубоко нравственную часть, которая обязательно понравится гостям. – Ты умеешь выбирать правильные слова. Ризли широко улыбнулся. Сказанное было правдой, но звучало так, будто имело двойное дно. – И не жалеть о них. Оно и имело. Он понял это, как только за улыбкой последовал тяжелый вздох: – Судить рано. – В самый раз. Ризли снова посмотрел на него. Потер висок с проступающей на нем ранней сединой и мелко покивал. Всегда так делал, когда был с кем-то не согласен, но продолжать спор не хотел. – Так… ты мое предложение принимаешь? – Разумеется. Ризли дергано улыбнулся и встал, расправив пиджак. Каков был Ризли – пробуждал в нем ту нежность, которую не могла вызвать даже Фокалорс. – Ты мой друг, – напомнил Нёвиллет, вложив как можно больше в эти слова. Ризли обернулся от дверей. – А ты мой.

Их всегда зовут Мэри

       Мэри была хорошей девушкой. Не в рафинированном смысле хорошей, – в прошлом она работала в подпольном казино и носила подносы в непотребной одежде – а хорошей в смысле настоящем. Она была умна и мудра, как могут быть мудры только женщины. Она была симпатична: глаз на ее лице отдыхал, но не задерживался. Сильной – в быту и внутри. А самое главное, Ризли она любила: за все и вопреки. Это роднило их с Нёвиллетом. – Вы замечательно танцевали, – Мэри разрумянилась, а Ризли выглядел смущенным и растерянным. Он держал жену под руку так бережно, словно она в любой момент могла споткнуться и разбиться, как хрустальная ваза. – Спасибо, ваше превосходительство, – бодро откликнулась Мэри, присев в реверансе. Ризли говорил ей о дружбе с Нёвиллетом, – не мог не сказать – но она все еще не верила высокому знакомству. – Зовите меня по имени. Мне нравится мое имя. Мэри рассмеялась. Их взгляды пересеклись. Нёвиллет понял, что может обрести еще одного друга.

***

Соленый воздух задрожал, океан потемнел. Пучина скручивалась в тугой водоворот. Сцилла чувствовала, как воды сплетаются, подобно тугому канату, она лежала в своей пещере на расстоянии выстрела от пучины, но водоворот словно образовался прямо внутри нее. – Разве что-то изменилось? – спросила она, не открывая глаз. – Ты же этого и хотел: чтобы он был счастлив. Это не значит, что мне не больно, отозвался водоворот. – Ты драматизируешь, – заметила Сцилла. – Вы оба. Драматизируете вместо того, чтобы наслаждаться тем, что имеете. Прямо как ты, едко ответил водоворот, но его воронка ослабла. – И к чему это привело? – Сцилла совсем не обиделась. Ты права – пучина всколыхнулась в последний раз – ни к чему хорошему.

Конан

– Мы назовем его Конан, – сказала Мэри, одергивая передник. С ее животом приходилось завязывать пояс под грудью. Она передвигалась по кухне уже не так грациозно, как прежде, но от помощи Нёвиллета отказывалась наотрез. Дескать гостям не положено, а уж его превосходительству и подавно. – Хорошее имя, – искренне заверил Нёвиллет, с помощью мизинца бесшумно ставя чашку на блюдце. В доме Ризли было очень чисто. Очень хорошо. Мэри отлично управлялась с хозяйством. Иногда Нёвиллету казалось, что ей не хватает авантюр (будто бы ребенок авантюрой не был!). Он хотел поговорить об этом с Ризли, но так и не решился. «Ты уверен, что твоя жена счастлива?», – так бы звучал этот разговор? – Мне уже не терпится, – Мэри сбросила передник и тоже села за стол. – Я устала. Хочу его увидеть, но ужасно устала. – Уже совсем скоро, верно? – Нёвиллет улыбнулся и вытянул руку, чтобы накрыть ладонью маленькую ладонь Мэри. Так улыбнулась в ответ и покачала головой. – Вы, мужчины, не понимаете. Когда я жалуюсь Ризли, он тоже говорит, что осталось совсем немного. – А что надо сказать? – Что я бедная, несчастная, но что справляюсь невероятно хорошо. Что это очень тяжело, что вам так жаль, – Мэри рассмеялась, поворачивая руку и дружески сжимая пальцы вокруг запястья Нёвиллета. Тот приосанился: – Бедняжка, ты так устала. Но даже сделала мне чай. Я в восхищении. Мне так жаль, что тебе приходится вынашивать этого ребенка, и что ты не можешь заставить никого сделать это вместо тебя. Мэри, хохоча, закрыла лицо руками. – Это правда. Вот бы можно было скинуть такое тяжкое бремя на Ризли. – У вас, людей, несправедливо. Выбирать не приходится, – Нёвиллет в самом деле так считал. – А у вас, драконов, можно? – Мэри отдышалась от смеха и с любопытством прищурилась. – Партеногенез. Так это называют ботаники в Академии Сумеру, – Нёвиллет почувствовал, что краснеет. – Я не знаю, что это, но звучит очень справедливо. – Так оно и есть, – Нёвиллет выдохнул, когда понял, что Мэри не потребует от него объяснений прямо сейчас. Возможно, разузнает сама, запомнив мудреное слово, но это нестрашно – Нёвиллету не придется при том смотреть ей в глаза. – Но мы предпочитаем не размножаться, чтобы не менять миропорядок. – Благородно, – отозвалась Мэри, поглаживая себя по животу. Нёвиллет протянул руку и с разрешающего кивка коснулся тоже. Через несколько секунд Конан толкнул его ладонь. – Привет, – шепнул Нёвиллет. Он не жалел. И знал, что Ризли не жалеет тоже.

Конан и Нёвиллет

С появлением Конана в жизни Ризли случались катастрофы различного масштаба. Однажды трехлетний Конан решил, что нет ничего веселее, чем перевернуть полку со средствами для стирки и вытряхнуть каждое в огромную лужу посреди ванны. Ризли тогда обзавелся седыми волосами: пока ловил скользкого от мыла ребенка; пока бегом нес его к лекарю, чтобы убедиться, что Конан не наглотался порошка; и пока прибирался в ванной. Никогда до этого Ризли не думал, что отмывать средства для… отмывания настолько хлопотно. Или когда Конан, выучившийся ползать быстрее, чем Ризли бегал, в мгновение ока добрался до работающего автоматрона и почти сунул пальцы промеж щелкающих зубцов. Ризли успел его оттащить, лишившись притом половины нервных клеток. Сколько всего происходило на глазах у Ризли: падения, разрушения, крики, слезы. Ризли видел столько всего, что не задумывался даже, что не это страшно по-настоящему. Страшнее, чем видеть злоключения своего ребенка, – не видеть его совсем. Конан пропал днем. Мэри уехала к матери, так что пришлось взять отгул. Ризли вышел на улицу, чтобы позвать Конана обедать и… не нашел его. Из прихожей пропала панама, которую Ризли наказал сыну надевать, когда тот выходит из тенистого двора, но куда тот ушел, оставалось загадкой. Сначала Ризли обошел соседей, затем отправится ближе к рынку спрашивать торговок. Никто не видел Конана, никто ничего не знал. Через пару часов Ризли захлестнули бессилие и страх такой силы, что он едва не расплакался, словно дитя. Патрульные начали обыскивать район, а Ризли слонялся по ярмарке, заглядывая в каждую палатку. Вдруг он больше не увидит Конана? Вдруг тот пропал, как сестра Ризли когда-то? Что станет с Мэри? А с Нёвиллетом? – Папа! Ризли вздрогнул. На краю площади в обществе Нёвиллета стоял его сын. – О, Селестия, – взвыл Ризли, бросаясь к растерянному Конану и ощупывая его заляпанную мороженым рубашку. Живой, здоровый, липкий, он хмурился, не понимая, чем так испуган его отец. – Где вы были? – Дядя Нёвиллет меня отвел на ярмарку, – поделился Конан, расцветая в улыбке. – Мы были на карусели. Означенный «дядя Нёвиллет» кивнул. У него тоже было мороженое, забытое за испугом Ризли, оно теперь капало на пальцы. – Всегда говори мне, если куда-то идешь. Всегда, –злость внутри Ризли боролась с облегчением. Он посмотрел на дракона. – А ты почему мне не сказал? – Конан уходил в дом. Я думал, он сказал тебе, – лицо Нёвиллета излучало искреннее страдание. – Прости меня. Мне так жаль. – Он только забрал панаму, – буркнул Ризли, со вздохом беря себя в руки. – Неужели ты думаешь, я бы не вышел поздороваться? – Конан сказал, что ты занят, – Нёвиллет сделался по-настоящему несчастным. Ризли тут же простил и его, и своего сына, с которым не случилось ничего страшнее мороженого вместо обеда. – Пойдем домой, – Конан насупился, но кивнул, Нёвиллет опустил голову. Ризли оглядел их обоих, провинившихся и перепачкавшихся в мороженом, и решил, что пора окончательно сменить гнев на милость. – Будем ужинать и пить чай. Дядя Нёвиллет тоже пойдет. Только заглянем к патрульным, – Ризли поднялся на ноги и взял липкую руку сына в свою. Раз уж у Нёвиллета было сегодня время, чтобы украсть его сына, то найдется и на чашку чая. Втроем им было весело. Нёвиллет отлично управлялся с ребенком, общаясь с ним на одном языке. От дракона мир людей так же далек, как мир взрослых далек от Конана, думал Ризли, разморено развалившись на диване. Мысли текли тепло, неторопливо. Он немного соскучился по Мэри, но вечер все равно был очень хорош. – Нужно уложить папу спать, – серьезно произнес Конан, копируя интонацию Мэри, с которой она обычно говорила о нем самом. – Видно за день умаялся. – Несомненно, – тихо сказал Нёвиллет. Ризли усмехнулся сквозь дрему. Его накрыли пледом и погладили по голове. Ризли мог расслабиться: он знал, что Нёвиллет отправит Конана спать вслед за ним – тот, несмотря на сегодняшнее происшествие, до этого показывал себя «дядей» чрезвычайно ответственным. Я люблю вас, подумал Ризли, прежде чем уснуть. Он был счастлив и благодарен. Нёвиллет разбудил его, когда уходил, и сердце Ризли нежно отозвалось на его улыбку.

как сладко все впервые

Конан вытянулся и раздался в плечах. Он рос, как кит. Как Ризли в свое время. Нёвиллет смотрел, как Конан забирается на телегу к хохочущим, переругивающимся друзьям, и улыбался. Вокруг Конана было много людей. Он рос открытым и сильным, и Нёвиллет надеялся, что судьба не сможет сломить его редкий – светлый и твердый – характер. Нёвиллет любил Конана, не мог не любить – тот вырос на его глазах и по-прежнему звал дядей. – Куда это они? – спросил Нёвиллет, толкая калитку. Несколько лет назад Ризли с Мэри перебрались из города. Теперь вокруг них царила пастораль. Конан находил это все ужасно скучным. – Сказал, что на озеро. Но мне кажется, они доедут до станции, и потом в город, – Ризли улыбнулся и махнул рукой. – У тебя выходной? – Выходной? – Нёвиллет склонил голову, его глаза смеялись. Со смерти Фокалорс его настоящие выходные можно было пересчитать по пальцам, и Ризли это знал. – Ты… не против? Отпускаешь Конана так далеко? Нёвиллет выпрямился, оперевшись обеими ладонями на набалдашник трости. – Он уже взрослый, – Ризли грузно опустился на скамью перед калиткой и вытянул ноги, потерев один сапог о другой. – Я не могу запретить набивать шишки. – Он должен исследовать мир, – вдумчиво кивнул Нёвиллет. Они оба посмотрели вслед давно скрывшейся за поворотом телеге. Конану многое предстоит, и никто не станет у него это отбирать. – Зачем тебе трость? – вдруг спросил Ризли, проницательно сощуривший. Он знает, подумал Нёвиллет и вспыхнул лицом, прекрасно понимает, что подловил меня. – Стараюсь следовать моде. – Ты обновил фрак. – Я же стараюсь. – Тебя это угнетает. – Весьма. Ризли вопросительно вскинул брови. Нёвиллет смиренно вздохнул, садясь рядом с ним на скамью и зачем-то снимая перчатки. – Мне нужно не отставать. Я бы хотел двигаться медленней, но люди, напротив, живут все быстрей. Поверь, мода проще всего. – Я слышал, как они говорят, – заметил Ризли, имея в виду Конана и его друзей-подростков. – О, да. Порой молодые люди в канцелярии ставят в тупик. Я их не понимаю. – Даже там? – Ризли усмехнулся. – Образование им не помогает. Ризли расхохотался. Его смех оборвался кашлем. Он прижал ладонь ко рту и согнулся, уперев локти в колени. В седине на его висках запутался солнечный свет, а склонившееся лицо вдруг ясно напомнило Нёвиллету сколько лет они уже знакомы.

как горько все потом

Доктор сказал, подобное было неизбежно – все бывшие заключенные так или иначе страдают от этой болезни. Свежий воздух в окрестностях Фонтейна не смог бы ее победить – только отстрочить. – Ему еще повезло, – сказал доктор, сворачивая статоскоп. Они стояли в гостиной. Мэри была в кухне, Нёвиллет знал, что найдет ее там, где оставил: тяжело склонившуюся над салфеткой и закрывшую руками лицо. – Если все так, как вы говорите, то, должно быть, недомогания были и раньше, но незначительные. Болезнь отступила, а теперь вернулась снова. – Он не поправится? – Боюсь, что нет. – Вы ему сказали? Доктор развел руками. – Сказал. Я ведь должен. – А он? – Ответил, что все в порядке. Ничего не было в порядке. Мэри нуждалась в муже, Конан нуждался в отце, Нёвиллет нуждался в Ризли. – Вы что-то назначили? – Рецепт я выписал. Страдания пациента можно облегчить, но вылечить его, увы, нельзя, – лекарь покачал головой. У него были густые, низко нависающие брови испещренное глубокими морщинами печальное лицо. – Мне очень жаль, – тихо добавил он уже в дверях. Это было от сердца, но Нёвиллет ничего не ответил.

***

Ризли старался больше всех. Он бесконечно смешил Мэри, вгоняя ее в тоскливый ужас, и выдумывал сыну поручения, чтобы тот не торчал скорбным изваянием возле постели отца. Нёвиллета он прогнать не мог, хоть и порывался не единожды. – Эй, – Ризли мальчишески хихикнул, пихнув сидящего на краю постели Нёвиллета в колено. Он храбрился, но был честен, Нёвиллет это знал. – Мне понравилась моя жизнь. Она была замечательной. Улыбка далась через силу. – Ты умираешь не прямо сейчас. Побереги пыл. – Я спасаю всех вас от ужасной погоды. Нёвиллет фыркнул, без зазрения совести шлепнув умирающего по руке и на этот раз улыбнувшись искренне. – А драконы не болеют? – не унимался Ризли. – Какой-нибудь драконьей ветрянкой? Плечи Нёвиллета задрожали от беззвучного смеха, Ризли тоже смеялся, смеялись борозды вокруг глаз. – Я о таком не знаю. И точно не болел. – В самом деле? Ты аккуратней, ей надо переболеть в детстве. Хотя… может, еще не поздно. Сколько детство длится у драконов? – Чуть больше, чем человеческая жизнь, – голос Нёвиллета снова опасно задрожал, так что Ризли поспешил добавить: – Стой. А когда мы… ты же тогда не был?.. – Ты! Нет. Мне было больше ста лет. – Слава богу. Душеприказчик придет в среду, представь, что бы это была за беседа. – Святая Селестия, я согрешил. – Ему было всего семьдесят шесть. Нёвиллет засмеялся, сгорбившись и уронив голову Ризли на грудь. А потом заплакал.

Еще один день

Нёвиллет поставил на тумбочку фигурку неаккуратно расписанной собаки. Это был подарок, который он намеревался позже снова забрать себе. Мэри вышла в сад полить грядки и побыть в одиночестве, а Конан обещал вернуться к обеду. Он приносил отцу симпатичные букеты и каждый день обновлял воду в вазе. Прощаться с ним Ризли было тяжелее всего: Конан не заслужил горя на пороге юности. – Расскажи мне что-нибудь про себя. Что я еще не знаю, – тихо попросил Ризли. Нёвиллет поднял брови: что обо мне можешь не знать ты? У Ризли потеплело на сердце, он даже рассмеялся, но смех оборвался кашлем, и Нёвиллет изменился в лице. – Я родился глубоко под водой и, когда родился, не знал, как выглядит солнце. – А как же Сцилла? – Я тогда еще не вспомнил, – Нёвиллет посмотрел в сторону и улыбнулся тому юному себе. – На дне океана темно. Темнее земной беззвездной ночи. Как будто… Как в пещере. Несколько недель я думал, что мир таков, что в нем почти нет света. – А потом? – Потом я поднялся и сквозь толщу воды увидел солнце, не такую уж большую размытую сферу. Когда я плыл наверх, то был уверен… До этого я видел источающих свет рыб, видел растения, скопления энергии. Все это было близко. Я подплывал, прикасался, разглядывал. – Ты думал, что сможешь коснуться солнца. – Да, – Нёвиллет развел руками. – Несколько минут своей жизни я был уверен, что смогу взять его в ладони и осмотреть со всех сторон. Нёвиллет замолк. Он смотрел чуть выше подушки, словно умозрительно он был не в этой комнате. Потом заговорил снова: – Солнце кажется расплывчатым и далеким, пока плывешь к поверхности. Только вынырнув, вдруг понимаешь, что его свет заливает весь мир. Ризли захотелось обнять дракона. Утешить так же, как требовалось утешить жену и сына. Нёвиллет исполнит все свои обещания – в этом не было сомнений. Он позаботится о семье Ризли. Но кто позаботиться о нем самом? – Я всегда буду тебя любить, – тихо сказал Ризли. – Как и я тебя, – Нёвиллет горько улыбнулся. Всегда Это ведь очень долго? Это было хорошее место Почти безветренное. Перед берегом лежал плоский камень. Солнце светило на него, когда было в зените – камень раскалялся, но к вечеру остывал. Пруд был глубок, по ночам луна покачивалась на его поверхности, как круглое блестящее блюдо. Она шла рябью, когда отцветали плодовые деревья на холме. Нёвиллет приходил сюда один. Твой сын очень на тебя похож. Его преданность тяжело заслужить, но оно того стоит. Он храбрый. Я бы хотел, чтобы жизнь реже требовала от него храбрости, но нас ждут непростые времена. Мэри совсем плоха, но не несчастна. Она сказала мне, что прожила достойно и готова уйти. Не знаю, утешат ли эти слова Конана, боюсь, они только навредят, пока рана будет свежа. У нынешних людей горячая голова. Я скажу ему однажды, но не сейчас. Знал бы ты, как мне порой не хватает твоего совета. Когда я ясно чувствую пропасть между мной и людьми, то скучаю по тебе сильней. Представь, они хотят, чтобы я построил храм в память о Фокалорс. Но она не хотела бы храма. Она была счастлива во дворце рядом со Сциллой, на террасе, где ты дал мне имя. Я тебе рассказывал? Должен был непременно. Фокалорс любила Фонтейн, а у меня не получается полюбить его так же, как тебя или ее. Мне все чаще хочется оставить кого-то вместо себя и вернуться в океан. Наверняка ты знаешь, что в легендах водного дракона зовут левиафаном. Это имя моего истинного облика. Я скучаю по нему и по тому, каким ясным видится мир в его теле. Левиафан знает, что живое умирает и что он однажды умрет, чтобы переродиться. Для него это не трагедия, а хорошее знание, которое ценно само по себе. «Хорошее», потому что есть плохое, опасное. Руккхадевата погибла из-за такого. Я тебе рассказывал? Должно быть, нет. Когда привыкаешь к горю, остаются невысказанные слова. Их невысказанность ранит. Поэтому я верю, что ты, пусть иногда, но можешь меня слышать. Еще я верю, что время – не цепь последовательных событий. Оно – океан без берегов. Это может означать, что однажды мы встретимся вновь. Все мы. Даже если это неправда, вера меня утешает. В остальном, ничего не поменялось. Дебор Отель готовит пирожные по тому же рецепту. Драконьей ветрянкой я не болел. Всё хорошо. Круглое пятно луны нежно светилось, как знакомая радужка. Нёвиллет закрыл глаза, чтобы почувствовать присутствие и обмануться. В его памяти образы прошлого были драгоценны. Он не стал бы отказываться от них, даже если бы нашел способ. Пусть лучше так: прочно и безжалостно любить кого-то недостижимого, любить столько же, сколько живут вечно перерождающиеся драконы. Неизменно и неответно. Словно любить луну.