Таблетка от солнца

Людвиг стоит напротив огромного, во всю высоту стены, окна. Не моргает, не вздыхает, не шевелится. Тихий и послушный, как будто из окна напротив на него смотрят через прицел. Если бы в него не целились, он бы давно сбежал, а так он сбегает медленно, постепенно, весь вечер возится с чемоданами, собирает девайсы со столов и прощальные слова с тиммейтов. Девайсов мало, слов и того меньше: они дружат накрепко, но безмолвно, той самой дружбой, которую сложно обличить в слова. Она в улыбках, в смехе, в касаниях по плечу, в тишках, вымоченных слезами, в общем чате с мемами и бутылках из-под пива, спрятанных под кровать, чтобы, тссс, Айден не заметил, он пытается завязать. Прощаясь им нечего сказать друг другу. Только пожать руки и пообещать не удаляться из чата. Звонить, иногда просто звонить, Людвиг, даже если тебе совершенно не о чем поговорить. Айден протирает глаза костяшками указательных пальцев, Сэм жмет руку, Майк просит скинуть номер той девчонки, с которой Людвиг познакомился в Сиэтле, если в течение месяца у них так и не сложится ничего серьезного. Михал кивает с улыбкой, коротко хлопает по плечу и сбегает, растворяясь в поворотах коридора. Людвиг смотрит на тень у входной двери, оставленную его кроссовками, и ничего не понимает. Так уже было однажды, и после этого долго кололо в груди. Людвиг тогда думал, что у него начинаются проблемы со здоровьем и смена климата пойдет ему на пользу. Людвиг тогда ошибался. Но так и не сумел этого принять. Спустя два года все повторяется: улыбки, рукопожатия, спины с плечами, которые так сложно держать расправленными. Все делают вид, что прощаются не навсегда. С каждым разом в это все сложнее поверить: дота – территория молодых и свежих, а Людвигу уже 26, его время медленно клонится к закату. Уходя, он обещает себе, что вернется, только если без мечты, большой и завораживающей, снова станет трудно дышать, и ни деньги, ни слава, ни уговоры дорогих людей не смогут его переубедить. На пороге три сумки и рюкзак, набитый до состояния шара, валуном тянущий плечи к земле, даже если его не надевать. Дом тих: у Людвига самолет в половину пятого, такси за час до, он взял со всех слово, что после прощальных посиделок никто не проснется посреди ночи его провожать. Им нужно выспаться, а ему нужно уехать как можно быстрее, пока ноющая боль в груди не вынудила его отправиться на поиски таблеток. Обратиться к врачу. Задержаться на день, два, больше. Остаться. Людвиг тратит на уговоры ребят почти весь вечер, с трудом, но справляется и по итогу остается очень горд собой. Сейчас в городе ночь, сумки собраны, слова сказаны, втихаря от Айдена растрачена часть заначки – и вот он устал. Но садиться нельзя, иначе усталость и мягкий диван убедят его остаться хоть бы на минуту дольше положенного. Поэтому Людвиг бродит по гостиной, как большая полуночная птица, тянет сок через трубочку, спотыкается о собственные ноги. Старается поменьше оборачиваться к кухне. Там, подсвеченная ночником, на холодильнике висит их общая фотография: Майк строит пальцами сердечко, Сэм закатывает глаза настолько, что чуть не падает кепка (падает сразу после того, как щелкает вспышка), Айден пьяный, косой и уморительно смешной, Михал просто улыбается, а сам Людвиг обнимает его со спины, уложив подбородок на плечо и прижавшись ухом к щеке, полной колкой щетины. Бали, мажор. Они беспечны. Очередное второе место ещё не капает тонкой струйкой на мозги. Никто никуда не уходит, не прощается, не прячется по комнатам. Людвиг обнаруживает себя напротив холодильника раньше, чем успевает захотеть подойти. Грудь стискивает горячей хваткой, это уже что-то серьезное, ему нужна но-шпа, аспирин или хотя бы прохладный душ. Ему нужно прийти в себя. Ему нужно бежать. Ему нужно попрощаться. Его раздирает полярностью этих желаний, а ночь, как это всегда бывает, только обнажает ощущения. Уйти нельзя остаться – скомкать и сжечь, безо всяких запятых. Он делает вдох. Потом выдох. Разворачивается на пятках и быстрым шагом направляется в собственную комнату. Где-то там, среди задвинутых ящиков и пустых полок, у него должна была оставаться заначка на самый чёрный день – а то ведь так нельзя, он не переживет полет, если его вообще пустят в самолет в таком состоянии: подумают еще, что накурился, хотя Людвиг никогда не (ладно, один раз, в Париже, в квартале каких-то пожилых хиппи и растаманов; ощущения похожи). Первое удивительное открытие: в его спальне горит свет. Второе – она занята: Михал, свернувшись в немыслимый клубок, спит на не заправленной кровати, накрывшись собственной толстовкой по самые уши. Звук ввалившегося на всей скорости Людвига тревожит его, но не настолько, чтобы разбудить: он хмурится сквозь сон, поджимает пальцы на ногах, стискивает в горсти футболку на груди, стискивает так, словно у него тоже болит. Интересно, если его разбудить, он подскажет, как с этим бороться? Хотя бы сбросить симптомы, потому что Людвигу как-то совсем вафля, жаром обдает по самый желудок. Будет очень глупо, если он умрет таким молодым и красивым посреди ночи в своей-почти-бывшей комнате не пойми от чего. Очень глупо и очень смешно, возможно он даже выиграет премию Дарвина. Хоть что-то он в этом сезоне выиграет. Мысли такие тяжелые, что в итоге своим скрежетом будят Михала: тот с трудом продирает глаза, моргает сонно и смотрит на Людвига с улыбкой, мгновенной и солнечной: – Ты вернулся? – Еще не уезжал, – признается Людвиг; по ощущениям, он – тот самый крокодил, который проглотил солнце: – Через двадцать минут буду вызывать такси. Он отчетливо видит секунду, в которую Михал просыпается окончательно: вот он лежал и беспечно улыбался, а вот уже поспешно садится и озирается с таким виноватым выражением лица, как будто сделал что-то противозаконное, а не просто напускал слюней на подушку без наволочки. – Извини, – он мотает головой и чуть не валится обратно, потому что его вестибулярный аппарат очевидно не поспевает за нервной системой и просыпается не торопясь, – что я влез к тебе в комнату. И за, ну, кровать. Тоже извини. Я просто спал, ничего такого. – Да я и не подумал ничего такого, расслабься, – Людвиг надеется, что улыбается, а не делает с лицом то, что чувствует: апокалипсис во взгляде еще никого до добра не доводил. – У тебя нет случайно таблеток? – А? – Таблетки. У тебя есть таблетки? – А что у тебя болит? – Кажется, желудок. – Кажется? – Желудок. Точно. – Спазм или изжога? – Я… не могу понять. А у тебя от чего есть? – У меня ни от чего нет, я просто так спросил. За спиной у Михала таится длинная рыжая тень от прикроватной лампы. Двигается заторможено, расползается во всю стену и обнимает его за плечи точь-в-точь так же, как сам Людвиг обнимал недавно, он еще помнит, как ощущалась под подбородком резная линия его ключиц. Когда-то Клемент сказал, что Людвига спроектировали специально чтобы играть в доту, поэтому во всех остальных сферах жизни его настройки выкручены на минимум и там полный провал. Зато эмоции не мешают трезво оценить ситуацию. Зато чувства не мешают принять правильное, самое выгодное решение. Зато шакалящий пульс не мешает крепко держаться на ногах. Клемент ошибался в своем постулате (кроме момента с «провалом» – тут да, куда деваться): мешает, мешает, мешает. Людвиг мешает сам себе беспроблемно проживать эту жизнь, ему нужно вызвать такси и никогда сюда не возвращаться. Солнце ползет вверх по желудочному тракту, и Людвиг знает, что оно не имеет ничего общего с его физическим состоянием. – Как думаешь, у Айдена есть таблетки или забить уже? Но он пытается, он правда пытается. Хотя бы ради Михала, которому его внезапные осознания не сулят ничего, кроме неприятностей. – Ну как уж забить, – возмущается Михал и спускает босые ноги на пол, нашаривает мягкие пушистые тапки. – Нельзя так оставлять, если тебе нехорошо. – Не то чтобы я не могу с этим справиться. – Не надо ни с чем справляться. Пошли к Крис, у нее точно есть. – Но она ведь уже спит. – Ничего страшного, тебе же в дорогу, как ты поедешь в аэропорт в таком состоянии? Неужели ты думаешь, что я тебя прямо так отпущу. Действительно. – Мих. – Что? – Ты хоть перерывы делай между монологами. – Отстань. Михал возмущенно фыркает, но не прекращает суетиться: методично обшаривает тумбочку, комод, платяной шкаф, заглядывает за штору на подоконник. Людвиг знает, что в этой комнате таблеток нет и никогда не водилось (все, что он привез из Парижа, было благопристойно спущено в унитаз), в конце концов, это его комната. Была до недавнего времени. Людвиг был бы не против, если бы Михал занял ее после его отъезда. Ему даже хотелось бы этого: ему нравится, как Михал выглядит в его интерьерах. Господи, какая плохая мысль. – Видимо, все-таки придется будить Крис, – решает Михал, не найдя ничего под кроватью – Людвиг надеется, что тот просто не до конца проснулся, а не считает его настолько безалаберным, чтобы хранить аптечку в ворохе тапочек. – Пойдем. – Брось, не надо никого будить, – Людвиг представляет, как придет к Крис посреди ночи попросить таблетку от вроде бы изжоги. Представляет ее взгляд, перемалывающий ему череп со всем бестолковым содержимым. – Мне уже легче. – Ты врешь. – Я… вру, да, – Людвиг сначала видит, а потом ощущает: Михал держит его за запястье и тянет к двери. – Но не нужно, правда. – Я хочу помочь. – Я знаю. Ты делаешь только хуже. Маневр в три действия: шагнуть к нему ближе, обхватить ладонями за плечи и поменяться местами, чтобы выход оказался за спиной. Михал смотрит растерянно, совсем перестает улыбаться, и это ощущается как огромная потеря. Его пальцы браслетом стискивают руку Людвига, не позволяя уйти. Сбежать. Домой, в тихую пасмурную Швецию, где солнце не умеет обжигать так сильно. Спрятаться, законсервироваться, позволить себе передышку, замереть, ничего не решая. За окном словно пролили черную дыру: не видно даже звезд. В черном-черном городе на черной-черной улице в черной-черной комнате Михал стоит, обведенный оранжевым ореолом, и горит. Людвиг смотрит только ему в глаза. Ощущает только его пальцы, стискивающие запястье. Время отмеряется разрядами пульса, бьющегося о кожу – если вообще существует. Людвиг знает: Михал чувствует, как у него начинает частить сердце, и не поведется, если снова попросить таблетки от желудка. У Людвига болеет сердце, и весь Людвиг от этого больной и неудачливый. – Я, наверное, пойду, – пробует он. – А как же таблетки? – Мне уже, наверное, не поможет. Отпусти, пожалуйста, – в Людвиге больше веса и это в основном мышцы, если он дернет рукой изо всех сил, Михал не сможет его удержать. Но Людвигу хочется, чтобы тот разжал пальцы самостоятельно (или не разжимал никогда; сердце сбоит от этой мысли, что Михал, конечно, чувствует). – Мне нужно вызвать такси. – Пойдем спустимся хотя бы чай попьем? – Не стоит, ложись спать. Можешь прямо здесь. Оставайся здесь вместо меня, я, кажется, никогда не вернусь. Я не хочу возвращаться туда, где ты меня догонишь, это грозит бедами моему бедному-несчастному сердцу. – Я могу чем-то тебе помочь? – Михал, не замечая, сжимает пальцы крепче, и Людвиг наблюдает, как белеют от напряжения ногти. – Нет. У меня все хорошо. Мне просто нужно вызвать такси. Извини, что все-таки разбудил тебя. Мне очень, очень жаль, что я тебя разбудил. Людвиг хорошо помнит вот эту эмоцию на лице Михала: десятый инт, последний день, стадион, закрывший двери за их спинами, разговоры вполголоса и уши, замертво заколоченные наушниками. Над маской блестят голубые-голубые, как стылое озеро, глаза. Отчаяние. Не смотри, пожалуйста, так на меня, не проси меня остаться или задержаться, что еще хуже. Я видел тебя ребенком, заглядывающим Клементу в глаза, я помню, как ты рос и размывал границы моей нормальности. От нашего знакомства до нашего расставания я прошел все стадии принятия и поклялся себе, что никогда не уничтожу нашу дружбу своей неуместностью. Я никогда, слышишь, никогда не позволю себе тебя испортить. Даже если ради этого придется сбежать на другой конец света. Михал должен чувствовать дабстеп, колотящийся в его пальцы. – Мне кажется, – он очень осторожно подбирает интонации, как будто Людвиг раненый зверь или психопат. Это правда. В обе стороны, – мы все-таки неправильно поступаем, что бросаем тебя одного, вот так. – Я же сам попросил. Так проще, не нужно прощаться. Не люблю эти долгие прощания. – Да, я тоже, но… Выглядит так, как будто ты сбегаешь. – Чтобы мой побег выглядел максимально достоверным, мне все же нужно вызвать себе такси. Один с тремя сумками я далеко не убегу. – Пойдем, я провожу тебя хотя бы до такси. – Не надо. – Ну или хотя бы до дверей. – Ложись спать. – Но это же будет странно, если я прямо сейчас завалюсь обратно. – Не странно. – Будет намного лучше, если… – Михал, пожалуйста, дай мне уйти! Людвиг никогда не видел такого выражения лица. Ни у Михала, ни у кого-то еще из живых людей. Губы того распахиваются, но звук отключили. Усилием мышц Михал разжимает хватку, но ладонь убрать забывает – так и стоит с протянутой рукой, вытаращившись своими голубыми озерами на Людвига. – Я… – Людвиг чувствует себя беспричинно виноватым, хотя, по правде, еще ничего натворить не успел. – Я не имел в виду ничего плохого. – Ладно. – Не то чтобы ты мне мешаешь или что-то вроде того. – Хорошо. – Ты на меня обиделся? – Нет. Его пальцы просто лежат на коже запястья Людвига, и от этого ощущения в голове гаснет свет. Ему нужно было бежать, а он вернулся и устроил взрыв, какой же он молодец. Михал смотрит без каких-либо эмоций, и Людвиг вспомнить не может, когда последний раз видел его настолько безулыбочным (ладно, он помнит: все тот же десятый инт, когда Михал плакал в своем номере, а Людвиг сам про себя все понял окончательно и испугался). Можно уйти: прикосновение пальцев невесомо – но уйти не получается, пока Михал не отпустит его. Людвиг не знает, какого сигнала он ждет: возможно, удара молнией в темечко или инфаркта – черт пойми, что еще ему поможет. Лучше бы невидимый снайпер из окна напротив добил его, чтобы сейчас не было так мучительно стыдно. Людвиг старается не думать, что напротив их буткемпа нет окон – там лесопарк, а перед ним огромный зеленый газон, на котором Крис иногда выгуливает своих пекинесов. Но прямо сейчас на улице так темно, что можно сделать вид, что там нет ни газона с пекинесами, ни лесопарка со снайперами. Ничего вообще нет за пределами этой комнаты, и только Михал тянет к нему руку и молчит, и дышит раскрытым ртом, и не улыбается, и ждет, просто ждет. И ужасно, до ледяных пальцев боится. – Ты… – хрипит Людвиг и сам не знает, что именно хочет спросить. Его нервы мертвы, его инстинкты спят, его ничто не сможет спасти. – Ты же не?.. – Я не – что? – взгляд Михала соскальзывает на пальцы, покрывающие запястье Людвига, скользит по его руке, от локтя и выше, поднимая волоски, обводит плечо, прижигает шею, задерживается на губах и, наконец, примерзает к глазам. – Я не? Он смотрит и боится. Не Людвига - что Людвиг уйдет. Неужели все было так очевидно с самого начала? Я так долго отпихивал тебя подальше, что не заметил, как ты обогнул земной шар и подкрался ко мне со спины. Я любил то, каким мальчиком ты был; я люблю то, каким мужчиной ты стал. Прости, но если ты не справляешься с тем, чтобы разжать пальцы, я тоже не смогу никогда тебя отпустить. Когда Людвиг тянет его к себе, Михал не сопротивляется: шагает настороженно, как по льду, но взгляд не отводит, словно не боится оступиться. Еще через шаг он приближается вплотную, кладет ледяные ладони на плечи Людвига, дышит в его рот, касается голыми ступнями его кроссовок и, стоит только Людвигу наклониться, просто опускает ресницы. Осторожно, на грани обморока, трогая губами его губы, Людвиг ощущает чужое дыхание сильнее, чем прикосновение – настолько ему страшно надавить, сделать что-то не так, испугать. Он медлит, пробуя на вкус трещины на чужих губах, пока Михал не смелеет первый и не толкается в его рот языком. Они целуются медленно, вдумчиво, удерживая друг друга ладонями, втиснутыми под лопатки, и жар в груди начинает медленно расползаться по всему телу: стискивает горло, опаливает щеки, согревает уши. Сухой и ласковый, больше не причиняющий боль. Людвиг благодарно вздыхает и поворачивает голову, чтобы было удобнее целоваться, как ощущает соль на своих губах. – Ну что ты, – он собирает раскрытым ртом слезы со щек Михала, выцеловывая походя ломаные углы его челюсти, уголки губ,беззащитную впадинку за ухом. – Мих, ну ты чего? Вместо ответа Михал вцепляется в его футболку на пояснице, стягивает с такой силой, что становится трудно дышать, вжимается лицом в плечо и плачет громко, навзрыд, как ребенок. Людвиг теряется: он знает, как быть, когда нужно получить визу в Америку за три дня, спереть у Клемента ключи от кладовой или сожрать трон быстрее, чем вся вражеская тима вместе взятая. Но что делать с простым человеческим страхом он не представляет и близко. Он и от своего-то чуть не помер. На горизонте все еще маячит вариант пойти разбудить Крис и поручить ей решение проблемы, но Людвиг решает, что в этот раз все же справится сам. Он обнимает затылок Михала раскрытой ладонью, прижимает к своему плечу, как прижимал бы младенца, заходящегося в плаче. Трогает губами макушку, мелко и часто, приникает щекой к виску, не понимая, в каких еще движениях выразить все те эмоции, что он чувствует. Ему кажется, для такой огромной нечеловеческой нежности еще не изобрели слова, потому что все существующие выглядят недостаточными. – Ты можешь не уезжать? – тихо спрашивает Михал, когда слезы заканчиваются. Он ещё вздрагивает и не спешит отнимать лицо от подставленного плеча, а Людвиг его не торопит, перебирая кончиками пальцев кудряшки на затылке. – Я могу не уезжать насовсем, – поправляет его Людвиг, и проглоченное солнце слабо бултыхается в желудке. – Или ты можешь приезжать ко мне иногда. В перерывах. – В перерывах между вторыми местами? – Может, это я вам мешал побеждать. – Вряд ли. Без тебя на прошлом инте мы тоже были вторыми. – Со мной на этом – пятыми-шестыми. – Возможно, все дело в Клементе, – предполагает вдруг Михал. – Я без него ничего не выиграл. – Он без тебя тоже. Ходит поверье, что Клемент, не вовремя упомянутый всуе, сулит тридцать лет несчастья, но сейчас Людвиг не особо его боится: он обнимает Михала, который тепло и уютно дышит ему в шею, смотрит, как пыль кружится в оранжевой взвеси лампы, и улыбается. Такси он вызывает без десяти четыре и закономерно опаздывает на самолет. А когда звонит пожаловаться об этом Михалу, тот предлагает ничего не говорить остальным ребятам, забронировать домик за городом на неделю и заказать доставку пиццы. И приезжает сам.