Если снежинка не растает

Андрюха не хотел ехать. Как знал, что кончится плохо. Гены далекого первобытного предка пробуждались зимой в самых костях, требуя заныкаться куда-нибудь, где тепло и сухо, и сидеть там, как нормальный человек, а не вот это вот все. — Снег, Андрей! — сказал ему Герман, как будто это было прям веским аргументом. — Новый год, лес, лыжи, фейерверки, девчонки! — Ты цепочку ассоциаций мне зачитываешь? — поморщился Андрюха. — Я продолжу: пьяный в сугробе, отмороженные яйца, сопли, носочки с горчицей... — Да ладно тебе, это ж дача, не дичь какая! Можно подумать, у тебя есть альтернатива! — У меня в планах завернуться в одеяло и смотреть киношку под коньяк и мандарины, — отрезал Андрюха. Герман заломил руки: — В цвете лет, богатырского здоровья, неженатый, и отдыхать, как пенсионер! Где твоя жажда приключений? Твой дух авантюризма, я спрашиваю, где?! — Тебе в рифму? — Андрюшенька, — сказал Герман вкрадчиво, — я тебе лично обеспечу коньяк, мандарины и одеялко. Но вместо кина у тебя будет жизнь! — «Кино» не склоняется, Герман. — Это ты, зараза, не склоняешься!!! — Тут Герман, спохватившись, вынул туза из рукава: — Ларка будет, — и добавил немного в сторону, вполголоса, будто надеялся, что Андрюха отвлечется на Ларку и пропустит это мимо ушей: — с брательником. Близнецы Ларкины, эти всадники Апокалипсиса, устраивали пиздец везде, куда их заносило. Начиная с семьи, где они совершили сексуальную революцию, когда первой их старшая сестрица, Ирка, провозгласила, что она лесбиянка, а потом, через пару лет, вышел из шкафа Лерка. Ларка, не выдержав пытливых взглядов родителей, уже заранее с ужасом ожидавших от нее схожей подлянки, объявила себя асексуалкой, чтоб от нее уже отъебались, и так в семье официально не осталось никого, кто готов был нести в светлое будущее генетическое знамя рода Ларкиных. На деле никто не знал толком, асексуалка Ларка или все же просто динамо-машина, потому что крутить парням хвосты она умела только так, заигрывала со всеми, невзирая на половую принадлежность, и не гнушалась легким петтингом при всем честном народе. Ситуацию усугубляла ее абсолютно бомбическая внешность с грудью размера «спина болит носить такое счастье», поэтому на крючок безнадежной страсти хоть раз, да попадались абсолютно все в их компании, кроме, собственно, Андрюхи, в том смысле, что страсть уже кипела, но Ларка об этом пока не знала. Ну или знала, потому что кто б не воспылал, просто пока не соизволила снизойти. Они виделись-то только пару раз. Андрюха всерьез подумывал подкатить к ней — охота было расколоть этот крепкий орешек, героя ждали почет и слава, но тут всплыл неучтенный фактор, который нельзя было игнорировать никак: братец. Про Лерку он был наслышан, но до сих пор не имел сомнительного счастья с ним пересекаться. Если Ларка ебла народу мозги своей недоступностью, то про Лерку говорили, что он имеет страшную привычку утешать всех, кому сестрица разбила сердце или прищемила яйца. Страшной привычка была потому, что велись на Ларку, само собой, люди, считающие себя натуралами, но почему-то все поголовно оказывались в объятиях Лерки. Магия! Андрюха никак не понимал, как можно случайно от расстройства чувств трахнуть гея, и подозревал, что парни где-то лукавят, но если откинуть принцип «один раз — не пидарас», то получалось, что его окружают одни сплошные гомоэректусы, а это тоже было как-то неправдоподобно. Прошедшие крещение медными трубами туманно намекали на крышесносные отсосы, акробатические этюды и прочие олимпийские таланты Ларкиного брательника, каким-то образом примирявшие их с тем фактом, что в конечном итоге он ни разу не девочка, и уж тем более не Ларка с ее буферами. Андрюха был, с одной стороны, несколько удивлен толерантностью общества, в котором себя обнаружил во взрослой жизни, и слегонца заинтригован — с другой. За себя он был спокоен — при его росте, весе и опыте школьной секции бокса он мог дать в зубы любому, кто покусится на его филей, а вот посмотреть на живую легенду было любопытно. — Ладно, — сказал он Герману, — но чтоб никаких авантюр! Герман крестился и бил себя пяткой в грудь, но было, разумеется, ясно, что он пиздит. Таким образом тридцать первого ближе к вечеру Андрюха обнаружил себя в абсолютной жопе мира, в снегу чуть ли не по колено и в компании дюжины идиотов, которые вспомнили детство и ударились во все тяжкие. Дачный домик Германа притаился за плакучими березами, в смятении взирая желтыми окнами на то, как взрослые люди, менеджеры и айтишники, возятся в снегу и пыхтят так, будто пришел дедлайн. По обе стороны двора росли стены снежной крепости, пирамиды боеприпасов возвышались в стратегических местах, припасенные заранее для боя. Миг — и воздух наполнился туго скатанными обледенелыми снарядами. С гиком и визгом от них уворачивались, ныряли за укрепления, тут же выскакивали, чтобы швырнуть ответочку. Когда снежки попадали в цель, звук был летний — будто спелое яблоко срывалось с ветки и билось о землю. Ларка в небесно-голубом лыжном костюме и кокетливой шапочке то и дело мелькала где-то там, в снежной крепости, занятая строительством укреплений. В какой-то момент Андрюхе вроде показалось, что она метнулась в лес за снежками — этот табун с ногами сорок пятого размера за время строительства недальновидно утрамбовал все вокруг себя, и теперь пополнить запас снарядов было нечем. Андрюха рванул следом, прикрывая голову. Голубой костюм мелькнул впереди, как флажок. Андрюха притормозил, сцапал Ларку, обмирая от собственной дурости. С полдюжины снежков взлетело в воздух из ее рук и нырнуло в глубокий снег. Ларка выматерилась неожиданно низким голосом и обернулась Леркой. Андрюха не успел его толком рассмотреть, когда они приехали, только патлы мелькнули в коридоре, пока тот заматывался в шарф. Патлы, совершенно невероятные, густые, по плечи, как в рекламе шампуня, должны были морально подготовить Андрюху к всему Лерке, но Андрюха милости судьбы благополучно профукал и теперь врезался с разгону в тот факт, что Ларкины в генетической лотерее собрали все призы. Лерка был красив той роковой красотой, которая срезает под корень, как шашка на скаку. Сущая Кармен в мужском обличье. Чернобровый, румяный от мороза, он одним взглядом так дал Андрюхе под дых, что аж лишил дара речи. — А-а, черт, рукавица! — сказал Лерка, вывернувшись из объятий Андрюхи, и закрутил головой, высматривая пропажу, вместе со снежками выбитую из его рук. Андрюха отмер, огляделся. — Вон она! — воскликнул он радостно, шагнул в сугроб, потянулся — и ушел в рыхлый снег по грудь. — Ты куда там провалился? — ахнул Лерка. — Руку давай! Андрюха ухватился за него, замер — холодные пальцы ткнулись в голую кожу между перчаткой и краем рукава, и его будто током ударило. Лерка потянул, помогая выбраться, но тут сугроб под его ногами пополз, и Лерка рухнул рядом. Небо с землей смешались, покатились, снег набился в рот. Где верх, где низ? Андрюха проморгался, когда все остановилось, вытер лицо обледеневшей перчаткой. Он лежал на дне оврага. Накрытый снежной периной, тот казался склоном холма, но теперь, когда пласт снега сполз, открылся невысокий обрыв, с которого они с Леркой успешно спустили мини-лавину. Перчатка осталась на месте только одна. Шапка сгинула и теперь лежала где-то так глубоко, что найти ее представлялось возможным только по весне, среди подснежников. Андрюха огляделся. Голубой костюм торчал из-за сугроба. — Ты живой там? — спросил Андрюха хрипло. — Нет, — отозвался Лерка совершенно несчастным голосом, и Андрюха, кое-как выкарабкавшись из снега, пошел посмотреть, что там с ним приключилось. Лерка сидел по пояс в ручье. Тот сверху замерз, но под ледяной коркой бурлил жизнью. Лерка, приземлившись, проломил лед — еще повезло, что не головой. — Мерзни, мерзни, волчий хвост, — фыркнул Андрюха, подбираясь поближе. — Это не хвост, сказал волк и покраснел, — отозвался Лерка, поднимаясь на ноги и выливая воду из рукава. Лыжный костюм был, конечно, рассчитан на некоторую влажность, но только снаружи: создатели явно не учитывали, что кому-то придет в голову устроить в нем заплыв. — Это не та сказка, — возразил Андрюха, помогая ему выбраться на ровное место. — Что-то на сказку вообще не похоже. Черт, холодно! Я и вторую рукавицу посеял, и первую не достал... — И мокрый, — нахмурился Андрюха, стаскивая с него шапку и шарф, чтобы отжать. О том, чтоб надеть их обратно, не могло быть и речи, так что он попросту заткнул тряпки за удачно подвернувшийся хлястик на лыжном костюме. — Как мы отсюда выбираться будем? Крутоват обрыв-то. — Может, сбоку попробовать? Лерка помотал кудрями: — Сползет и там. Я уже искупался, спасибо. — Надо покричать, тут до дома метров сто. Э-ге-гей! Издалека донеслось ответное радостное «йу-ху!», подхваченное хором нестройных голосов. — Ну и? — спросил сам себя Андрюха. Лерка фыркнул: — Придурки. Надо позвонить. — Он сунул руку в карман и вынул веселенькую полосатую Мотороллку. С телефона капало. — Жопа, — резюмировал Андрюха, — а я свой не взял, он в рюкзаке лежит в доме. — Ты пошел в лес и не взял телефон? — Я пошел во двор! — Ну ты точно сказочный персонаж. Иванушка-дурачок зовут. Идем вон туда, там вроде пониже. Андрюха прищурился в лиловые сумерки. Выше по течению овраг, похоже, и впрямь мельчал, деревья и кусты подступали к краю, просвет сужался. — Веди, Сусанин. К Новому году, может, выползем... — Но выползем хоть. Эти идиоты нас и до завтра не хватятся. Ларка решит, что я на блядках... Идти было теплее, чем стоять, но за Лерку было неспокойно. Он накинул капюшон и внутри, в комбезе, вытащил из рукавов руки, грел их под мышками, но Андрюха видел у него в волосах иней, а на мокрых кончиках — аж целые маленькие сосульки, и та самая первобытная чуйка твердила, что его надо в тепло, и поскорее, иначе соплями может не отделаться. Сам он вскоре переодел единственную перчатку на другую руку — та совсем задубела на холодном ветру. Уже окончательно стемнело, повалил снег. Андрюха догнал Лерку, опередившего его на пару метров, пошел рядом, опасаясь упустить из виду совсем. — Если снежинка не растает, в твоей ладони не растает, — мурлыкал себе под нос Лерка, и Андрюха неожиданно для себя подхватил раскатисто, на весь лес: — Пока часы двенадцать бьют!!! Крупные хлопья снега ложились на замерзшую ладонь, не торопились таять. Андрюха сжал кулак, на дурака загадывая — вот проснуться бы с Ларкой. Зажмурился... И не смешливая Ларка глянула из-под бровей вразлет, а ее братец. Распахнув глаза, Андрюха пугливо отряхнул руку. Лерка рассмеялся, высунул узкую ладонь над молнией на груди, подставил под снегопад. Андрюха взял его холодные пальцы в свои, дыхнул, согревая. — Ты как этот, тиранозавр с лапками... — Р-р-ра-р! — со смехом отозвался Лерка, помахивая кистями под горлом, да глянул так, что обжег. — Надо идти. Заметет все дороги. За какие такие дороги он опасался в лесу, Андрюха сказать затруднялся, но находиться к Лерке близко не мог — и далеко не мог тоже. Что за напасть такая и что взбрело в башку его внутреннему питекантропу... Вроде и не рассмотрел толком, ну что там, в потемках, один нос торчит, ни фигуры, ни общей, так сказать, картины — а хватило. — Уж полночь близится, а Германа все нет, — вздохнул Лерка, прислонившись к ближайшей березе. Только теперь Андрюха заметил, что овраг они, похоже, все же переупрямили — тот остался позади, а вокруг за стеной снегопада торчали тяжело сгорбившиеся ивы. — Нам назад надо. Только теперь по верху. Ты как там? — Как в сказке, — поморщился Лерка, отлипая от дерева и плетясь за Андрюхой следом. — Сказка сказке рознь. — Лишь бы не Золушка. А то знаешь, встретил принца, но того и гляди в тыкву превращусь. — Это я, что ли, принц? — А то. Настиг в лесу, напрыгнул. Инициативный такой. Ко мне, знаешь ли, так еще никто не подкатывал, чтоб сразу ыть — и в кусты. Всем принцам принц. — А сказка со счастливым концом? — Как тебе сказать, Андрей. Я так-то в конец еще не заглядывал, холодно. Андрюха был катастрофически незнаком с гейским флиртом, но он мог бы поклясться, что вот это вот было именно оно. Он неожиданно для себя хмыкнул, обернулся к Лерке, стянул с себя шарф и намотал ему на шею. Лицо у Лерки стало беспомощное, удивленное. На короткий миг Андрюха смутился и чуть было не выдал как на духу, что принял его за Ларку, потому что костюмы у них одинаковые, и подкатывать вовсе не собирался, но совесть взъелась на него, и Андрюха проглотил эти никому не нужные, а главное, совершенно недоказуемые подробности. Лерка выдохнул усталое облачко пара, похожее на диалоговый баббл. — Почему у меня такое ощущение, что мы заблудились в трех соснах? — Мы не заблудились, — сказал Андрюха строго. — Мы просто не знаем точно, где мы. — И даже когда. — Вот да. Интересно, какой сейчас год? Темень, как будто час ночи, хотя мы когда приехали — четырех же еще не было. — Тихо. Слышишь? Андрюха притормозил, прислушиваясь к бархатной тишине, которую снег набросил на все звуки. За глухой пеленой могли скрываться что бубенцы на санях Деда Мороза, что какие-нибудь завывающие волки: такая уж это оказалась ночь. Но чудо им досталось совсем другого калибра. Неподалеку совой ухал сабвуфер. — Мы где-то рядом! — Да вон же, смотри! — В темноте окна домика Германа светились желтыми глазами даже сквозь снегопад. Тут же в двух шагах под ноги вместо сугробов легла утоптанная снежная корка. Корявые силуэты деревьев показались знакомыми, вынырнула темная громадина дома. На пороге стояла фигурка в голубом комбинезоне, точь-в-точь зеркальное отражение Лерки, только в шапке и с телефоном в руках. — А я тебе звоню! — донесся веселый звонкий голосок Ларки. — Я телефон утопил, — отозвался Лерка без энтузиазма. — Где умудрился-то? — В ручье искупался. — Чего? — захлопала глазами Ларка. — Чего, чего... Холодно, блин. Замерзли. Ларка насупила было соболиные брови, заподозрив Андрюху в нехорошем, но немедленно смягчилась — заметила чужой шарф на брательнике. Затолкала обоих в дом. Празднование катилось своим чередом — играла музыка, звенели бокалы, топот танцующих доносился из комнаты. В коридор вышел румяный Герман, радостно поднял им навстречу стакан с чем-то алкогольным. — М-да. Отряд не заметил потери бойца, — проворчал Андрюха, негнущимися пальцами пытаясь развязать шнурки. — Вы чего? — удивился Герман, заметив сосульки на волосах и прочие признаки найденных на свою жопу приключений. — В овраг упали. — В ручей, что ли? — Угу. А потом заплутали малек. Герман потрогал его руки, потыкал пальцем в щеку. — Да вас отогревать надо! — Куда их? — деловито поинтересовалась Ларка, в два счета сбросив лыжный костюм. — По правилам первой помощи полагается организовать поток теплого воздуха на грудь, — со знанием дела сказал Герман, помогая Лерке снять ботинок. — Феном, что ли? — Идите нафиг, — возмутился Лерка, стоя на одной ноге и держась одной рукой за плечо Андрюхи, другой — за вешалку, — чаю кто-нибудь заварите, сейчас в одеяло завернусь и согреюсь. — Раз в жизни выпал шанс применить медицинские знания, — проворчал Герман. — Давайте наверх, там натоплено. Андрюха как раз хотел Новый год встречать в одеяле. — Я заказывал с коньяком и мандаринами! Герман кивнул: — Организуем. Лерка содрал с себя мокрые по колено штаны, носки и в одних трусах поднялся по деревянной лестнице на второй этаж, оставляя на досках пола влажные отпечатки и по дороге стаскивая футболку. Андрюха потянулся за ним как на привязи. Герман опередил их, в три прыжка одолев лестницу, распахнул дверь в одну из комнат: — Сюда. Если Андрюха будет гомофобствовать, есть второе одеяло в шкафу. — А Андрюха обычно гомофобствует? — поинтересовался Лерка будто невзначай. — Андрюха ляжет к тебе лицом и на этом успокоится, — отрезала Ларка из-за спины Германа, — а второе одеяло мы сверху на вас положим, быстрее согреетесь. Вперед! Лерка без споров влез под толстое одеяло с головой и там свернулся, как ежик. Андрюха сел на край кровати, стянул носок. — Майку тоже снимай, — велела Ларка. — Я ж не мокрый! — Для тепла надо кожей к коже, и не вздумай тут выделываться, доктор прописал обнимашки. Пожав плечами, Андрюха разделся до трусов и подкатился к Лерке поближе, аккуратно приобнял. Еще сегодня утром он бы в такой ситуации ныл и всячески заманивал Ларку в это гнездо грелкой, а теперь все, чего он хотел, — это чтоб она свалила поскорее. Лерка был холодный как лягушка. Сосульки с волос он успел стряхнуть, но какая-то крепко примерзшая мелочовка мокро мазнула по плечу, Андрюха запустил пальцы в его густые патлы и зачесал их наверх, концами на подушку. Волосы у Лерки были на ощупь гладкие, как шелк, и пахли зимой: снегом, дымом. — По глоточку для сугреву, — сказал Герман, отгибая угол одеяла над головами и протягивая свой стакан. Андрюха приподнялся на локте, отхлебнул коньяку и передал стакан Лерке, и после этого Герман наконец оставил их в покое. Ларка, по ощущениям, навалила сверху обещанное второе одеяло и тоже ушла. Стало тихо, только снизу доносились всплески смеха, отголоски разговоров и рокот басов из колонок. Страшно клонило в сон. Андрюха прикрыл глаза, просто чтоб волосами не прилетело, а в следующее мгновение проснулся от того, что Лерка завозился рядом. — Жарко, — сказал тот сонно и пнул одеяло, чтоб оно сползло с его разлохмаченной башки. Андрюха сел в кровати, разобрался в одеялах и скинул верхнее на пол. Музыка на нижнем этаже еще играла, но тише, голоса примолкли. На столе рядом с кроватью стояли две кружки, накрытые блюдцами, бутылка коньяка и тарелка с мандаринами; он дотянулся до ближайшей кружки, снял блюдце и заглянул. — Чай остыл давно, — сказал он, потыкав пальцем в ломтик лимона. — Сколько ж мы спали? — Новый год уже, вангую. Андрюха щедро плеснул в чай коньяку, выпил залпом и зажевал лимоном, морщась от горчинки цедры. — Витамины, — пояснил он Лерке, вылавливая лимон из его кружки. Отряхнул и сунул Лерке в послушно раскрытый рот. Лерка лизнул его палец, и Андрюха так и остался — перекрюченный и нависший над ним. Будто завороженный, обвел пальцем чужие губы. Лерка улыбнулся, скользнул ладонями по его плечам, пощупал бицепс: — Качаешься? — Да так, изредка. Он отогрелся: руки были теплые. Глаза в полумраке казались темными, лучились чем-то нежным и загадочным. — Ты классный, — сказал Лерка. — Весь такой... Р-р-р. Лев! Тигр! Волк! — Сам ты волк... — А слабо меня засосать? — Ну ты прям без перехода, — смутился Андрюха. — Голые, в кровати, чем не повод? Поцеловать Лерку, откровенно говоря, хотелось прям очень. Какая-то гейская магия! Андрюха поерзал, устраиваясь поудобнее, переплелся с ним ногами — как-то само получилось. Наклонился и тронул его губы своими. Лерка обнял его за шею, притянул поближе и поцеловал всерьез. На вкус он был как лимонная цедра. Целовался пожестче, чем девушки, но в целом это все было приятно. И прижиматься к нему, практически лежать сверху, — была в этом своя прелесть: девчонка б на его месте уже пищала, что он тяжелый, раздавит и вообще нефиг, лучше массажик сделай. Лерка поглаживал по груди, по плечам, по спине, раз-другой провел по бедру, взъерошив мелкие волоски. Андрюха от этого дела что-то поплыл — обычно это от него ожидали инициативы, а тут сам замирает, не особенно представляя, что происходит и чем все это кончится. А самое постыдное — что члену Андрюхи, не иначе как спросонья, было совершенно все равно, что у Лерки ни сисек, ни наливной мягкой попки, и вообще он весь как из дерева выточен. Из теплого, летнего, отполированного прикосновениями... Андрюха немного приподнялся, чтоб не прижиматься твердым, неловко заломившимся членом. Рожа небось была красная: аж уши пульсировали. Становилось невмоготу. Он бы, может, отбрехался чем-нибудь и свалил в сортир подрочить, но одежды на нем было — одни трусы, и Лерка бы все равно заметил. Андрюха осознал, что с парнем правила игры отличаются вот прям очень, когда Лерка, вообще не парясь, походя оттянул резинку его трусов, выпуская стояк на волю. Как самому себе. Это спокойное понимание мужицкой анатомии Андрюху оглушило. Лерке не надо заговаривать зубы и разводить на секс, как девчонок. Обещать позвонить, потому что она такая, такая, и кстати, пьет ли она противозачаточные или надо вставать из этой теплой уютной позы и за резинками спускаться с неловким стояком вниз, где остался рюкзак, потом возвращаться под шуточки и гогот кого-нибудь, кто обязательно столкнется с ним по дороге, и найти в итоге опустевшую постель, потому что «все слишком далеко зашло, а мы едва знакомы и вообще кто мы друг другу». Если уж на то пошло, разводил тут, скорее, Лерка. В связи с чем возникал ряд опасений, но как только Андрюха попытался их сформулировать хотя бы в голове, Лерка так хорошо и правильно взял его член в кулак, что Андрюха и думать забыл о чем-то, кроме собственного счастья — подался навстречу, довольно застонав в чужие губы. Зашарил ладонью по Леркиному плечу, по груди, по бедру — Лерка с готовностью согнул ногу в колене, прижимаясь к нему еще теснее. — Одеяло... забрызгаю, — невнятно пробормотал Андрюха, но расшифровывать не пришлось: Лерка, усмехнувшись, перекатил его на спину и нырнул с головой под одеяло. Головку влажно и кайфово сжало, Андрюха задышал, как марафонец, и со стоном кончил в мокрую жаркую тесноту. Лерка выпрямил спину, вытер ладонью губы. Одеяло сползло, и в свете торшера он казался бронзовым не то божеством, не то чем-то из нечистой силы. Уселся Андрюхе на живот, не всем весом — так, нависая. Приспустил трусы. При виде чужого возбужденного члена Андрюха понял, что надо срочно что-то говорить, что угодно: янитакая, мы едва знакомы и вообще все слишком далеко зашло, — но Лерка прищурился, демонстрируя свой незаурядный опыт близкого общения с натуралами, и строго сказал: — Не будь мудаком. Андрюха устыдился и погладил его одним пальцем по стволу. Член на ощупь был гладким, каким-то почти бархатным — за своим он никогда такого не замечал, не приходило в голову ощупывать с таким вниманием. От несмелого прикосновения член качнулся, будто воспрял духом. Лерка закусил губу. Будто сдерживал всего себя, чтоб не спугнуть. Андрюха сглотнул. Он предполагал, конечно, что его хотели, когда оказывались с ним в одной постели — даже те, кого надо было уговаривать, — но еще никогда не видел этого с такой ошеломляющей ясностью. Желание Лерки было откровенным и не подлежало иным трактовкам. В каком-то смысле оно было заразительным — по крайней мере, Андрюха себе так это объяснил, когда накрыл головку ладонью. Лерка зажмурился, запрокинул голову, тряхнул волосами. Подавая бедрами навстречу, уперся Андрюхе в грудь обеими руками, как девчонка во «всаднице». «Красивый», — подумал Андрюха, двигая кулаком. Красивый и так, по жизни, но в своем удовольствии — вообще атас. Странно было думать такое про парня, но против истины не попрешь. Лерка притормозил, взял его за руку — за ту, которой Андрюха ему дрочил. Поднес к лицу и вдруг широко лизнул, щекоча. Вернул на член. По скользкому легче пошло, хоть там мало было этой смазки, но Андрюха знал, как ощущается эта разница. Знал, что надо делать с членом. Это девчонки — загадка: нравится, не нравится, больно, не больно... а тут ясно все. Тут он, блин, умел. На собственном многолетнем опыте. Он протянул руку к губам Лерки, сунул большой палец ему в рот. За щеку, вдоль зубов, увлажняя слюной. Лерка сладко выдохнул, обдав дыханием мокрые пальцы. На члене этой слюны хватило ненадолго, но у Лерки зато чуть глаза не закатывались. Так-то! Андрюха тоже не лыком шит! Он то дрочил Лерке, то играл его языком и губами, пока Лерка не выдохнул, пряча головку в своей ладони: — Я скоро! И Андрюха больше ни о чем думать не мог. До того самого мгновения, когда Лерке в ладонь брызнуло, закапало из-под руки на грудь, он вообще не соображал, только и пульсировало в голове: Лерке хорошо. Лерке приятно. Отдышавшись, Лерка хмыкнул донельзя довольно, приподнялся, дотягиваясь до своей футболки, которая сохла на стуле, и без церемоний вытер ею руки и Андрюхину грудь. Растянулся рядом, глядя искоса. — А ты ничего, я б повторил когда-нибудь, — сказал он наконец. — Углубил, так сказать, знакомство. За окном бабахнули фейерверки, взвились в темное небо ракеты, рассыпались на цветные искры. Следом послышалось нестройным хором: «Ура-а-а! С Новым годом!» — В смысле? Полночь только сейчас? — удивился Лерка. Андрюха почесал живот. — Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь... — Это что ж нам, целый год трахаться без продыху? Андрюха пожал плечами: — А я не против. В хорошей компании время летит незаметно... Лерка рассмеялся, пихнул в бок, укладываясь поудобней. Потом прямо через него дотянулся до мандаринов — единственной еды в радиусе этой комнаты. Андрюха, после оргазма всегда ощущавший зверский голод, умилился такому родству душ, повалил его на себя сверху, перекатился, подминая, и поцеловал в смеющийся рот. Год начинался, прямо сказать, неожиданно.