Как будто бы чьи-то шаги

В старой квартире ветер тихонько посвистывает, просачиваясь через кое-где треснутые неплотные деревянные рамы. Отопление не спасает. Но высокий парень мало об этом беспокоится. Он сидит на стуле в маленькой кухне. Голубые стены стали чуть зеленее, пожелтев от времени и покрывшись каким-то мерзким налётом с запахом смерти. Краска на батареях давно потрескалась, тихонько шелушась и время от времени падая на деревянный старый пол со шелками и засаленными плинтусами. Какая-то потрёпанная шторка колышется еле-еле. Она сильно ободрана и давно не стирана, полна пятен кофе и чая. Ажурная тюль аккуратно задевает чуть вздутые дверцы деревянный навесных шкафчиков, которые давно пропахли куревом и сыростью. Тихонько капает чуть заржавевший кран, капля воды падает в железную раковину и режет слух, словно скрежет стекла или глухой выстрел. Где-то рядом, шумя и треша, горит огонёк газовой плиты. Решетки на конфорках всё в неотмываемой нагори. К сожалению, это мало чем помогает согреться. Так же плохо освещает помещение лампочка, свисающая на несчастной паре проводов с белом потолке, что весь в сколах, трещинах и пятнах. Она светит еле-еле, всё время слегка моргая раз в несколько минут. Сколько не меняй лампу, патрон, смысла нет. Проблема где-то дальше и до неё не добраться. Никак не добраться, можно не стараться. В глазах мельтешит. Веки тихонько опускаются и вновь распахиваются. Где-то в кармане старых штанов потерялась зажигался, а на холодном подоконнике, рядом с цветком, уже давно не дрожащим даже от ужасного холода, лежит пачка каких-то косяков. Рука внезапно выпадает из кармана и свисает вниз, стремясь к холодному полу чуть обугленными пальцами. Свет мягко отражается в окне у потолка, что ведёт в потрёпанную ванную комнату. Деревянная рама давно отсырела. Парень подумывает к чертовой матери убрать это окно, оно ведь бесполезнее чего и кого угодно. Иногда, когда оно вздрагивает, Ханма прислушивается к шагам в подъезде. Через тонкие стены всегда доносятся шаги. Обычно они тяжёлые и медленные. Чьи-то ноги, касаясь плитки подъезда, несут своего обладателя домой. Но в этот раз, после такого шума со стороны этой бесполезной штуки, Шуджи услышал умеренные стуки чьих-то каблуков на обуви. Кто-то подходит к железной двери и пытается позвонить в звонок. Но парень встаёт и медленными шагами, закрывая уши от нежелания слышать противный звук этого унылого дребезжащего исчадия ада, приближается к двери. Он знает, кто там стоит и так нервно постукивает по дверной ручке и подергивает ногой. Дверь с тяжестью и лёгким скрипом открывается, приветствуя гостя посреди коридора, где обои давно стали отслаиваться, в том числе от смрадного дыма. —Проходи, Кисаки. Голос звучит малость монотонно, но на лице парня возникла некоторая улыбка. В голове закрутились всякие глупости. Он хотел бы что-то ещё добавить, но пора ему привыкнуть к роли слушателя. —Ханма. Нужно поговорить. —Угу. Ещё минута и парни уже стоят в старой ванной. Тетте очень не любит кухню Ханмы, там всегда чувствуешь холод и озноб, а ещё лампочка всегда выводила очкарика. Пару шагов по квартире уже приводили в ужас низенького парнишку, но ему становилось чуть легче при взгляде на затылок знакомого человека, сразу на ум приходили его глупые фразы, его хитрое длинное лицо. Улыбку было скрыть тяжелее, чем обычно. Опять шумно распахивается деревянная дверь. В ванной ещё сильнее пахло сигаретами. Но раньше такого не было, Шуджи начал тут курить после визитов Кисаки. Это стало привычно, что-ли. Тетте вздрагивает, морщит нос, кривится, отводит взгляд, а потом чуть жмурится. Тут, куда не посмотри, неприятно будет. Стены наполовину покрыты плиткой со сколами и чёрной плесенью, а между потолком и плиткой только заштукатуренный бетон с пятнами, потеками чего-то неизвестного происхождения. Через всю комнату висит когда-то давно белая верёвка для белья, а плитка на полу под ней немного выцветшая. Сам по себе пол выглядит очень грязным и плесневеющим. Кисаки вновь жмурится, перебирая ногами. Он вовсе не понимает, как Ханма ходит по такому босыми ногами, тут же, мало того, что мерзко ходить, так ещё и холодно до жути. Тетта пододвигает какую-то табуретку с потертыми ножками и пыльной красной обивкой на сиденье. Он садится на неё полубоком к Ханме. Оглядываясь на Шуджи, видит, как парень ложится в ванную без воды. В кафельную ванную, которая буквально сыпется, шелушится и чернеет от влаги. Внезапно Ханме на нос падает капля из душа. Обычно он не течёт, из-за чего парень впадает в ступор, на миг морща нос. Тетте переводит взгляд на ржавый душ, лишь бы не засмеяться и погружается в мысли. —Ханма, ты знаешь, как я ненавижу его... Тетте сжимает кулаки —Он не достоит Хины. А ты ведь видишь. Видишь, как я меняюсь ради неё. Видишь, сколько я делаю! Видишь же, черт?! —Вижу... (ай) Шуджи поджигает, задевая пламенем подушечки пальцев и ногти, затягивается и выдыхает дым. Нет, не табачный. Едкий дым, дым, полный горечи, буквально смарящий дым. Тетте сжимает зубы и поводит кончиком носа. Его раздражает дым, но ему не до него, не до Ханмы. —Даже ты это видишь, но не она! ... Она... ...Хина..., ... Он..., ...Я делаю...! ...Устал, убью... Ханма уже не улавливает голос Кисаки. Всё перед глазами плывёт. Пятна на стенах растут или ему кажется? В ушах один звон, один шум. Сердце колотится быстрее. Дыхание ускоряется. Ком подступает к горлу, что-то внутри просит остановиться и потушить это смертоносное оружие, которое с каждым разом сильнее и сильнее травит сознание. Но оно заставляет заткнуться и не болтать лишнего, хотя порой так хочется сказать что-то непринуждённое и невнятное, посмеяться и сверху вниз взглянуть на коротышку. Шуджи смотрит на старый кафель, перпендикулярный его взгляду, у парня начинается беспрерывный кашель, который заставляет сглонуться всю горечь. Он начинает прокручивать в голове, как же его раздражает эта Хина, что ли. Или как там её зовут? Плевать. Кого волнует? Не Шуджи. Его волнует один. Один образ парня рядом с ним. Его очки поблескивают, а глаза полны злости и отчаяния. Он неловко дует на волосы перед глазами и продолжает возмущаться. Ханма улыбается. Он уже откровенно расплывается в улыбке, выдыхая через нос какие-то серые облака, которые заполняют пространство перед глазами. Он сильнее сгибает ноги в коленях, чтобы лечь в ванную глубже. Выглядит комично. Но Тетте плевать. Ханма не понимает. Не понимает, как его товарищ видит столько всего. Видит все, знает всё, но не его. Он словно намеренно пропускает мимо себя всё. Все неловкости Ханмы, все касания и все его уступки. Тетте о чём-то балаболит, а Шуджи понимает. Он не только ненавидит Хину, он ей завидует. Его любимый человек идёт ради неё по головам. Шуджи едва знал Тетте, когда присоединился к нему. Шуджи был отчаян. Не знал, как продолжить жизнь. И он нашёл вариант. Но совсем скоро приоритеты поменялись. Кардинально. Его зрачки расширились, и он перевёл взгляд на Кисаки. Он любовался. В открытую, ибо его уже не замечали. Одной рукой он потушил своё курево, что дошло уже до фильтра, о стену, а другой поправил выпирающий изнутри карман на штанах друга. Он считал Тетте идеальным и не мог не исправить такую мелочь. На Шуджи бросили раздражённый взгляд. Ханма почувствовал, что прямо сейчас умрет в этой ванной. А что ему ещё остаётся? Кисаки встаёт со стула и бросает "Мне кажется, пора. Проводишь до двери?". Тот, кто повёл его, сумасброда без цели, за собой, вновь уходит и оставляет его одного бродить по этой квартире, гоняя только одну пыль. Ханма еле поднимается и провожает друга. Он выходит с ним в подъезд босой и не закрывая дверь. Он не чувствует ничего, его губы синющие, а зрачки размером с Юпитер. Он приобнимает Тетте, закрывая за ним дверь подъезда. Шуджи заходит в квартиру один.