Говори, пожалуйста

      На веранде тихо. Трое человек пьют чай. Открывается дверка двухэтажного дома, она же приносит за собой и суматоху. Под руку ведут мальчика семи лет, он часто спотыкается, выставляет вверх и по стороны руки, за которые его подхватывают с одной стороны тринадцатилетняя сестра, с другой мать.       — Как растёт, — ласково говорит бывшая на веранде женщина, улыбаясь вышедшим. Она спокойно ставит кружку на стол и вольготнее перекидывает ногу через другую. — Забавный мальчуган. А как будто только вчера забирали вас из роддома.       — И не говори, Алён, — вздыхая, отвечает мать мальчика, берёт его на руки и, садясь на свободный стул, усаживает к себе на колени. — Так сложно ему всё даётся, конечно. В своём мире летает. Не слушает. Показываю ему карточку с котёнком, спрашиваю, «как он говорит», а он отвечает: «амэ́?». Но мы всё равно стараемся, — гладит его по голове, прилизывая светлые русые волосы и звонко целует один раз в макушку. Мальчишка поднимает на неё удивлённые глаза, переливающиеся глубокими зелёными оттенками от падающего прямо на них солнечного света. Он не морщит личико, от того, что оно слепит его, но всё равно хмурится. Мама целует его повторно, уже в лобик, и вновь начинает гладить по волосам. — Успехи всё равно есть. Он уже может говорить «мама». Да, можешь? Скажи «мама», — щебечет она, чуть склоняясь к своему чаду.       — Ма-ма? — медленно тянет мальчик, хлопая подобно брошеной на сушу рыбе губами.       — Да, мама! Всё верно, малыш! Молодец, Антош, — журчит её довольный голос, и ладони опять ласково гладят маленькую ушастую головку. — По чуть-чуть, по-немножку, но справляемся. Мариша очень помогает, умница-дочь, не знаю, как бы я без неё была.       — А что Андрей? Не объявляется?       — Да и не нужен он, — машет рукой женщина, крепче прижимая к груди сына. — Свалил в закат, вот пусть и дальше катится на все четыре стороны. Он с Маришей иногда встречается, подарки ей дарит, а про сына и не вспоминает. Такие вот они, отцы. Как только сложность появилась, сразу всё, за хлебом до конца жизни путешествует. Хорошо хоть денег немного присылает. Как-то да живём.       — Понятно. А коллега что твой? Который, говоришь, намекал тебе. Арсений, не дёргайся, — осаждает Алёна собственного сына, когда тот, заскучав, начинает сильно махать ногами и пытаться удержаться на стуле на руках. — Тебе двенадцать или пять?       — Мне скучно, — фырчит ребёнок, плюхаясь обратно на стул. Он складывает на груди руки и отворачивает в сторону насупленное личико.       — Ох, дети. Так что там твой коллега? Его, если мне память не изменяет, тоже Андреем зовут?       — Шебутной у тебя Арсюша растёт. Это хорошо. Сильным вырастет, будет матери помогать.       — Вот уж помощник. А ты тему не переводи, дорогая. Арсений, прекрати баловаться!       — Мне скучно!       — Что значит «тебе скучно»? — строго спрашивает его мама.       — То и значит!       — Арсений, — со вздохом вступает в диалог отец. — Веди себя нормально. Может, с Маришей поиграешь пока?       — Она девчонка! Я не хочу с девочками играть, — капризно отзывается Арсений, ещё сильнее отворачивая голову от родителей.       — Вырастешь и передумаешь, — со смешком говорит Алёна, отпивая чай. — Ну с Антошей тогда поиграй. Он мальчик.       — Он тупой!       — Арсений, — в один голос грозно говорят его родители, от чего он пристыженно прячет голову в плечи.       — Ну что «Арсений»? Он даже разговаривать не умеет и едва ходит! Как будто ему три года, а не семь! Что я не так говорю?       — Арсений, мы же с тобой говорили, Антон…       — Болен, ага. Это не отменяет того факта, что он дурак. Он даже сейчас на меня не реагирует! — восклицает Арсений, показывая обеими руками на притихшего и удивлённо глядящего на него Антона. Мама крепче прижимает его к себе, как бы стараясь закрыть от оскорбительных слов, и Марина бросает на двоюродного брата злой взгляд, крепко поджимая губы.       — А ну извинился! Быстро!       От нападок в свою сторону, ребёнок вскидывает со словом: «хсь» вверх ладони, прижимает их ко лбу, от чего в стороны расходятся сильные порывы воздуха. Обиженно проведя по губам двумя пальцами, как бы закрывая замок, он понуро отворачивается от всех в закрытую позу и не реагирует на полившуюся в его адрес ругань.       

—⁂—

             Арсению восемнадцать. Он вновь торчит у двоюродных родственников. Справлять каждый день рождения друг с другом ему не нравится, о чём он заявляет всем присутствующим своим незаинтересованным видом и спрятанными в книгу с чарами глазами. Его родители мило щебечут на кухне с Анастасией, дарят от лица всей семьи подарки и обсуждают с Андреем, что и в какой последовательности будут пить.       Из коридора слышатся неуверенные шаги. Придерживая брата за плечо, со второго этажа спускается Марина. Антон держится ладонью за стену, твёрдо ступает на новую ступеньку и только после этого заносит другую ногу. Арсений косо смотрит в их сторону, закатывает глаза и вновь утыкается взглядом в иноземный текст.       — Привет, Арс, — говорит Марина, остановившись возле обеденного стола.       — Тебе салют.       Антон поднимает на него глаза, но скоро хмурится и поджимает губы.       — Да, сопляк, я тоже не рад тебя снова видеть.       — Арсений! Я всё слышу! — грозно кричит с кухни Алёна. Арсений делает трагичный вздох, потирает закрытые веки и с ненатуральной широкой улыбкой отвечает:       — А я ничего такого и не говорил, мам.       — Ты мне поязви тут!       Гримасничает, молча повторяя её слова, из-за чего недовольная Марина не выдерживает, булькает смешком и всё же улыбается. Она помогает брату сесть и сама устраивается рядом.       — Что ты читаешь? — спрашивает, любопытно вытягивая к нему шею.       — Поступаю на магическое отделение. Готовлюсь. Тааак… профильная литература. Синтрикс, его орфография и орфоэпия.       — Так классно, что в тебе есть зачатки магии, — опираясь на поставленную в локте на стол руку, говорит Марина, мечтательно и немного завистливо протягивая слова. — У меня совсем всё плохо. Даже если буду серьёзно заниматься, всё равно ничего не наколдую.       — У большинства есть возможность как-то взаимодействовать с магией, но у довольно маленькой части есть настоящая способность к чарам. Ты ведь учишься на врача, это намного важнее для общества, чем чаровальное искусство. У нас в основном всё зрелищное, для врачевания сил не хватает, да и в защите мы сейчас не нуждаемся. Так что ты большая молодец, сестрёнка, что решила заниматься таким полезным делом.       — Не принижай себя, Арс, — улыбаясь и краснея от смущения, говорит Марина. — На самом деле, магические бои очень увлекательное зрелище. Я все турниры смотрю! Они так увлекают! Когда ты будешь выступать, я обязательно буду болеть за тебя!       — Спасибо, — ещё сильнее неё принимается улыбаться Арсений, — так я точно никогда не проиграю. — Договорив, он замечает на себе заинтересованный взгляд Антона, вскидывает брови, по-немому спрашивая «чё зыришь», но не получает на это никакой реакции. Вздыхает. — Мелкий, что тебе нужно? — взгляд зелёных глаз становится более изучающим, но потом юношеское личико сильно морщится.       — Ты-а… м, — с трудом выговаривает Антон, недоумённо хмурясь, отчего у него полностью открываются веки и кажется, словно глаза хотят выпасть наружу. Свои «слова» он сопровождает жестом — тычет в воздух куда-то по косому направлению плеча Арсения, скорее в окно.       — Я них… ничего не понимаю. Скажи нормально.       — Тнам… н… с… с-си…дшь… — с ещё бо́льшим усердием пробует сказать Антон, но и из этого набора звуков сложно что-либо понять. Марина приближается к брату, качает головой в такт его «словам», но сама не может толком разобрать, о чём идёт речь и раздосадованно пожимает плечами.       — Всё ещё непонятно, — проговаривает Арсений почти сквозь зубы. — Ты ведь меня понимаешь, да? — обманчиво ласково спрашивает он. Антон уверенно кивает. — А я тебя вот нет! — отвечает резко Арсений и разводит в стороны руками. — Не понимаю. Потому что ротиком надо говорить, а не так, как будто член во… гм — останавливает себя, спешно поджимая губы. Косит взгляд на кухню, где в проёме, опираясь плечом на дверной косяк, уже стоит Алёна с нечитаемым видом смотря ровно на сына. От её сложенных на груди рук Арсению не по себе, он закатывает глаза и замолкает окончательно, принимаясь за брошенную книгу.       Чувствуя обстановку, Антон тоже помалкивает, но недолго. У него лицо идёт волнами, дрожат, подпрыгивая, лопатки, и сам он тихо шмыгает носом. Но всё ещё держится, не плачет, только сильно печалится.       Арсений не выдерживает этих рваных звуков, ударяет кулаком о стол и выпаливает на эмоциях:       — Ты либо тупой, либо манипулятор мелкий. Нравится, когда за тобой все бегают и жопу тебе подтирают, да?       — Арсений, ты опять! — кричит Алёна. Её походка, стук каблуков и выражение выдают в ней присутствие натурального гнева. Она подходит к сыну и выдаёт ему болезненный подзатыльник. — Ты как себя ведёшь! Сам же знаешь, что Антон болеет.       — У него ео́нстни́з нива́бз, — в негодовании отвечает Арсений, отклоняясь подальше от матери. — Это переводится с синтрикса натурально как «неизвестное заболевание»! Это не даунизм, не какое-нибудь установленное заболевание головного мозга! Он может думать! И проблем с дикцией у него быть не должно! Вообще не понимаю, почему он ходить не может нормально.       — Нива по-разному проявляется, ты же знаешь, — с нажимом говорит Алёна. — К тому же ему всего тринадцать лет. Да, ему сложно даются слова и…       — Да его просто разбаловали!       — Арсений!       — Да-да, я ужасный сын.       Пока закатывающий глаза Арсений складывает на груди руки и всем своим видом пытается высказать законченность разговора, с обеих сторон от Антона стоят, склонившись, его сестра с матерью, они гладят его по голове, плечам, стараясь унять находившую на него истерику. Андрей тоже подходит, но сзади от него и только понуро смотрит, не зная, как точно нужно действовать. Но то, что он рядом, уже многое значит и делает для Анастасии. Она не требует от нового мужа каких-то действий, иногда глядит на него коротким взглядом, ища поддержку, находит, немного расслабляется и ещё более ласково принимается утешать сына.       

—⁂—

             Арсений в дом не лезет. Вместо этого он играется с собакой и нянчится с Соней. Ей всего пять лет, а она уже очень активная, прекрасно бегает и разговаривает. Сил в ней столько, что родители устают от неё, но всё равно безмерно любят. Опыт с трудными детьми у её матери огромный. Точнее как, матери. Мачехи, но для Сони Марина самая настоящая мама, она её так и называет, очень сильно её любит, особенно кататься у неё на руках или плечах.       Маленькая проказница-наездница решает оседлать и Арсения, а он не может сопротивляться её детским просьбам, поэтому поднимает на себя, держит за ноги и на средней скорости бегает по газону в пределах участка Шастунов. За ними носится Кнопка, собака хозяев. Она мелкая, ниже колена, худая и лохматая, бело-шоколадная. Ещё она очень звонко лает.       — Ух, вымотала как, давай, принцесс, слезай.       Девчушка смеётся так громко, что скорее визжит, спрыгивает с дядиной шеи, когда тот приседает на колени, и, поднимая на него улыбающееся личико, озорно, почти заигрывающе, говорит:       — Дядя Арс, а научишь? — и опять хихикает, будто шутку какую-нибудь сказала.       Арсений не может сдержать улыбки, несильно ударяет указательным пальцем ей по носу и спрашивает:       — Чему тебя научить, принцесса?       — Воть этому! И так! И вот, вот как ты, вот так вот! — говорит она эмоционально, большими голубыми глазами смотря на его, почти такие же, только более нежные, и сильно машет руками, как бы показывая разные знаки руками, но совсем их не знает, поэтому получаются у неё нестройные дрыганья. — Антон! Иди к нам!       Дверь закрывается, на улицу осторожно выходит названный. Он бьёт ладонью по стене дома и стучит пяткой о землю, шаг за шагом ступая вперёд и внимательно глядя себе под ноги. На крик Сони он резко поднимает голову и жмурится. Арсений смотрит себе через плечо, наблюдая повзрослевшего двоюродного брата — тому уже восемнадцать, а выглядит он совсем юно, больше шестнадцати сложно дать. Худой, непричёсанный, одет нелепо, но по-домашнему. Явно не родственники одевали, а он сам. Только взгляд у подростка какой-то странный. Потусторонний. Не то, чтобы пустой, в нём довольно часто проскальзывает осмысленность, но всё равно смотреть на него странно и некомфортно. Он всегда ведёт себя так, будто не видит собеседника, однако многочисленные работы с карточками показывали, что зрение у него рабочее. Даже вдаль видит нормально, и цвета различает верно. Арсений долго не оглядывает его, вздыхает и возвращается к Соне.       — Хорошо, малышка. Давай тебе что-нибудь простое покажу. Но не ожидай, что у тебя всё получится. Это не каждому дано.       — Да! Да! Да! Спасибо, дядюшка Арс! — говорит девчушка, визжит и подпрыгивает, поднимая вверх руки. Она делает один круг вокруг дяди и со всем вниманием останавливается перед ним, поднимая своё детское сосредоточенное лицо ему на приготовившиеся делать жесты руки.       — Так, принцесс, смотри, здесь всё просто. Руки складываешь так. Пальцы все вместе, такой вот стрелой. Да, так.       — На сердечко похоже!       — Относительно. Ладони ближе друг к другу сведи, у тебя большие пальцы должны друг друга не подушечками касаться, а боком. Да, вот так. Умничка. А теперь повторяй: «асе́нус о́ртхи». Прочувствуй собственное тело. Возможно, в кончиках пальцев начнёт покалывать или по рукам как будто волна электричества пройдёт. Это значит силы наружу рвутся. Смотри. Асенус ортхи, — говорит с акцентом Арсений, складывая, как показывал, руки, и в этот момент из них, на кончиках сложенных пальцев, за исключением больших, загорается синий огонёк. Высокой температурой он не обладает, только светит ярким синим, но на юную чародейку этот нехитрый фокус производит большое впечатление. Она вскрикивает, хлопает в ладоши, пробует их сложить так, как ей показывали и повторяет за дядей слова, но у неё ничего не выходит. — Ничего, не переживай. С первого раза ни у кого не получается. К тому же ты говоришь очень по-русски. А это синтрикс, магический язык. У него буквы по-другому произносятся. Нужно протягивать «с», например. Попробуй пошипеть.       Соня показывает Арсению язык, имитируя злобную змею-гадюку.       — Почти так, малая. Только звук должен быть более чистым. Синтрикс очень сложен в изучении. У нас себе все язык ломают, пока пытаются правильно произносить.       — Аааасенуссссс ортхииииии! Не получается, дядя Арс! Антон, а у тебя? Попробуй ты! Может, у тебя получится! Давай вместе тренироваться! Дядя Арс, можно?       Арсений выпрямляется, вздыхает, скептично оглядывая нового ученика, но не может пойти против детских капризов и вымученно кивает. Переждав извержение нового потока радости, он вновь показывает, как нужно складывать руки. Антон стоит рядом с ними, заинтересованно вытягивает голову, но хмурится так, будто ничего не видит. Этот жест он даже не пытается повторить самостоятельно, а у Арсения и нет большого желания учить брата чарам. Он велит Соне попробовать ещё раз. Она пробует раз десять. У неё ничего не получается, но она не сдаётся. Руки уже держит верно, как ей показали, только слова выговаривает совсем неправильно. Очень чётко, не так, как требует привередливый язык.       Вдруг, насмотревшись на мелкую, Антон верно складывает ладони вместе. Соня останавливается и завороженно начинает за ним наблюдать да подбадривать. Инспектирует, правильно ли он приложил друг к другу пальчики. Арсений в очередной раз умиляется с племянницы и подтверждает свои умозаключения по поводу двоюродного брата. Всё тот видит и прекрасно понимает происходящее вокруг. Просто тормознутый какой-то. И он грешит на то, что во всём виноваты сестра и мать больного, слишком уж разнежели его в детстве, не давали и шага без них ступить. А теперь вот, в свои восемнадцать он пытается отказываться от их помощи, сам ходит, только говорит до сих пор отвратительно, да и странным делом занимается: проверяет всё вокруг себя. Стучит то по стенам, то по полу, по мебели в целом. По-другому даже шага сделать не смеет. Ему в шестнадцать лет палку подарили, какую слепые обычно используют, но он быстро от неё отказался после слов Арсения про то, какой «идеальный образ калеки получается». Помнится, он ещё парочкой ласковых наградил тогда любимого брата, но делал это без особого энтузиазма. Ссориться в очередной раз с родителями своими и чужими ему не хотелось.       — Там надо «асен орхи»! — авторитетно заявляет Соня.       Арсений хочет её поправить, но застывает, приоткрыв рот, поражённо уставившись на появившийся с кончиков пальцев Антона голубой огонь. К тому же яркий, чёткий огонь.       Пока малышка бегает вокруг них, вопя про то, как у «Антоси всё получилось», Арсений недоумённо глядит ровно в лицо брата, стараясь считать по нему эмоции. Но оно ведёт себя вообще не так, как должно. Нет радости, удивления, самодовольства, ничего ожидаемого. Вместо этого он хмурится, словно не понимая, у него вообще получилось что-нибудь или нет. Он хлопает в ладоши, и огонь закономерно исчезает. После этого гримаса непонимания сменяется отчаянием и огорчением.       — Ещё раз, — велит Арсений, не заботясь о том, каким командным тоном произносит эти слова.       Антон вздрагивает, поднимает на него голову и, едва разлепляя губы, вообще ничего не говоря, только складывая ладони нужным жестом, призывает синий огонь. Такой же чёткий, хорошо держащийся на кончиках пальцев. И опять на лице призывающего ни единой эмоции. Он словно не замечает, что выполнил чары. Сводит вместе и вниз брови, подводит всё ещё сцепленные в нужном жесте руки к самому лицу, к носу, из-за чего яркий полыхающий огонь слепит ему глаза, но вместо ожидаемой реакции он не вздрагивает ни единым мускулом. Всё так же смотрит вперёд потусторонним взглядом, не закрывая глаз, хотя такой яркий огонь должен ослеплять его. Но это будто бы и не происходит.       — Ты как вообще… — запинается Арсений, не договаривает. Антон вдруг ясно смотрит ровно на него, довольно осознанно, и резко дёргается, закрывает глаза, шипит так, будто обжёгся.       Вот она, правильная реакция. Когда светят ярким светом ровно в роговицу так и должно быть. Усиленно потирая веки, он начинает до кучи мычать и практически стонать.       — Тебе больно, Антось? — тихонечко спрашивает Соня, остановившись рядом с ним и дотянувшись ладошкой до его локтя.       Тот кивает, но потом машет головой, жмёт плечами, кивает, но опять машет.       — Словами скажи, — без особого нажима велит Арсений, складывая на груди руки.       Антон поднимает на него осторожный взгляд, вздыхает, открывает рот, но из него сыпется очередной набор нестройных звуков. И он быстро прекращает это дело.       — Ни черта не понимаю… почему ты…       В этот момент на улицу выбегает Анастасия, за ней хвостом следует Марина. Они встают по обе стороны от Антона, кладут ладони ему на плечи и, как у маленького, спрашивают, что с ним случилось и что у него болит. Арсений зачёсывает свои чёрные волосы назад, скребёт ногтями затылок, про себя рассуждая на тему увиденного. Он продолжает молча изучать брата, а тот о нём словно забывает. Вертит голову то в одну сторону — к матери, то в другую — к сестре. В один момент поворачивает её на зашелестевшие от резкого потока весеннего ветра листья растущей у них в саду яблони.       — Что здесь произошло? Я видела в окно, как ты сгибался, дорогой. Что такое, болит? Голова? Ты с ним что-то сделал?! — с угрозой в конце говорит Анастасия.       Арсению на её нападки дела нет. К тому же Марина сразу пытается успокоить мать, гладит и её по спине, сама вертится во все стороны, не понимая, за что первое хвататься. Беспокоиться за брата, за двоюродного брата, успокаивать мать или проверить дочь. К ним на веранду выходят остальные гости и члены семьи, то есть Сергей с Алёной и Андрей. Кнопка встречает их вилянием хвоста и поджимается к их ногам.       — Сколько пальцев я показываю? — спрашивает Арсений, отводя руку в сторону.       Антон смотрит ровно на него. Не на руку. А на него. Пытается увести взгляд на ладонь, но смотрит явно мимо.       — Сколько пальцев? Покажи.       — Что ты делаешь! — возмущается Анастасия. — Опять пристаёшь к нему! Что вот он тебе такого сделал, что ты постоянно к нему лезешь, а! Не обращай на него внимания, Антош…       Арсений перестаёт вытягивать руку с двумя пальцами в правую сторону, вместо этого он вытягивает её вперёд, практически напротив своего лица.       — Сколько пальцев я показываю?       Антон вновь смотрит на него, и на этот раз осознанно. Он быстро без ошибок показывает свои собственные два пальца, совсем не сомневаясь в этом. Арсений опять отводит руку в правую сторону, меняет количество на четыре и повторяет вопрос. Но пальцы брата вместо ответа сжимаются в кулак, а его лицо морщится так, как будто он очень сильно хочет ответить, но абсолютно не знает как, то есть не видит правильный ответ.       — Да ты прекратишь над ним издеваться? То, что у него болезнь не даёт тебе права так пренебрежительно с ним общаться! Он тоже живой человек!       — Вот именно, Анастасия Сергеевна, — отвечает резко Арсений. — Живой, взрослый человек со своими мозгами, а не пятилетний ребёнок, незнающий, как ходить и говорить. Вы из него зачем это амёбное существо делаете?       — Что? — в шоке застывает Анастасия, прижимая к сердцу руку. — Ты… Ты что говоришь такое! Мало тебе над ним издеваться, так ты ещё и на нас переключился!       — Арсений… — устало говорит Алёна, подходя к ним.       Арсений же откидывает голову назад, закатывая глаза и уже предощущая грозящиеся разборки, но их неожиданно прекращает Соня. Она обнимает крепко его ногу, перенимая всё внимание на себя.       — Не ругайте дядю Арса! Он мне просто огонь показывал! Это я его попросила! Антон из-за меня обжёгся! Он сделал огонь и… и зажёг!..       Лица почти всех присутствующих искажаются в удивлении и недоверии, они с сомнением смотрят на малышку. Арсений вздыхает, поднимает её на руки и доверительно сообщает ей:       — Малышка, это не из-за тебя. И ссоримся мы не из-за тебя, и Антон обжёгся не из-за тебя. Синий огонь не горячий, им вообще невозможно обжечься. Он просто немного ослеп, когда призвал его и зачем-то поднёс к глазам. Но сейчас с ним всё хорошо.       — Правда? — осторожно спрашивает Соня и поворачивает голову на Антона. Тот уверенно кивает ей, легонько улыбаясь.       Поражаясь услышанному ещё больше, нестройный хор голосов начинает спрашивать, что точно произошло. Анастасия не верит ни единому слову, называет Арсения обманщиком, который запудрил мозги маленькой девочке, но остальные рассуждают, что обманывать вечно честному в своих высказываниях и мыслях Арсению особо незачем. Они перешёптываются между собой, как бы обсуждая, насколько это всё нормально, но толком ничего не понимают.       — Повтори заклинание, — требует Арсений, устав от чужих бормотаний и вопросов. — К лицу только не подводи.       Антон кивает, складывает наконечником стрелы ладони, опять едва-едва шелестит губами, ничего не произнося вслух, и тогда на кончиках пальцев загорается синий огонь. Ровный, насыщенный, хорошего размера. Удивлению взрослых нет конца, они все наперебой хвалят юного чародея, Марина смотрит на брата восхищённо, как могут смотреть только самые преданные люди на свершения близкого человека. У неё глаза блестят от понимания, что её братик может в магию, что у него на самом деле как-то да работают мозги. Анастасия чуть ли не плачет, сюсюкается с ним, гладит по голове, как маленького, крепко жмёт к себе и бесконечно много хвалит.       Все, казалось бы, забыли про недавние разборки, можно успокоиться. Но Арсений закипает. Он злится. Злится до того, что практически рычит, а не нормально говорит, не скупится на выражения, ставя Соню на землю и закрывая ей от греха подальше уши. От злобы у него напрягаются мышцы шеи и лицо приобретает более острые грубые черты.       — Вы, блять, что с ним делаете, я понять не могу? Сколько вы будете играть спектакль в бедного и немощного? Обхаживаете его, как дауна. А у тебя как? С достоинством и самодостаточностью всё в порядке? Тебе нравится, что о тебе так пекутся, да? Делать ничего не надо, жизнь в шоколаде. Просто изображай дебила, и радуйся этому?! Мама, я не закончил.       — Арсений, сбавь тон.       Арсений цокает, закатывая глаза, но на поводу просьбы не идёт, делает интонацию ещё более ядовитой, чем раньше.       — Отец, я тебя не спрашивал. Заебали вы уже все. Антон то, Антон сё. Вы вот вообще в нём человека не видите, да? Обычное бесхребетное животное? Чтоб вы все знали, он исполнил чары с первого раза, хотя у любого одарённого чародея уходит на это хотя бы пять попыток. Исполнил его, видя впервые. Молча. Для молчаливого использования чар ими нужно превосходно владеть. Синтрикс сложный язык, его с трудом-то устно воспроизводят, а обратиться к нему только в голове — отдельный, сука, семестр. Не все профессиональные чародеи могут похвастаться немым исполнением чар. А он их сделал с лёту. Первой же попыткой. До свидания. Я не понимаю, как ты терпишь всё это, — добавил он с отвращением напоследок, заглянув Антону в глаза. Они смотрели на него в ответ, зелёные, переливающиеся осмысленностью и печалью.       Не слушая никого из родственников, Арсений быстро покидает участок, так ни разу и не обернувшись.       

—⁂—

             На стадионе шумно. Людей тысячи, и взрослых, и подростков, и совсем ещё детей. Марина стоит рядом с мужем Славой, держит на руках, прижимая ближе к груди, Соню. За год она сильно выросла, волосы отросли, выцвели на солнце и завились, из-за чего она походила на юную Рапунцель. Ей очень нравилось кататься на взрослых, и вырастая, она всё равно продолжала требовать взять её на ручки. Её очаровательным голубым глазкам сложно было сопротивляться всем взрослым.       Завороженно она оглядывает трибуны с того места, где они стоят. Рядом с ними располагается арка, ведущая в помещение для ожидания чародеев, через неё постоянно кто-то ходит, то парами, то по одиночке. Родители меж тем обсуждают между собой бытовые вещи. Их внимательно подслушивает держащая Антона под локоть Анастасия. Рядом с ней, с похожим на печальное выражением лица стоит Алёна, поглядывая на каждого выходящего из стадиона участника.       Солнце светит высоко на небе, едва-едва плывут облака. Как обычно бывало, когда они всей большой дружной семьёй праздновали весенние дни рождения то Антона, то Марины.       В этом году, напрочь рассорившись с отцом, Арсений покинул семью и не присоединился к последнему празднику. Он и раньше жил один, ещё с восемнадцати лет, как только поступил, так сразу стал подрабатывать, тратить накопленные родителями специально для его поступления деньги, и снимать квартиру с другом по учёбе. Став профессиональным магом, он всё реже и реже навещал родственников, созванивался с ними только по праздникам. В нагрянувшие двадцать четыре года Арсений жил исключительно своей работой, кардинально поменяв круг общения.       Из этого круга вытиснулась и мать. Но всё равно на первое крупное выступление сына она пришла. Муж не смог, слишком гордый для этого, а вот она по-прежнему крепко любит и рада за все его успехи. В окружении чародеев только Алёна чувствовала себя некомфортно, скорее даже незащищённо. На экранах камер и со зрительных мест атмосфера соперничества сбивала с ног, захватывала дух, а вот в закулисье эта же самая атмосфера становилась злой, а не здоровой. Будущие оппоненты глядели друг на друга волком, часто словесно грызлись, артачились, жестоко подкалывали и в целом ни во что не ставили других людей. Ей, откровенно говоря, не нравилось окружение, в которое она попала, и её сердце было неспокойно за сына.       И вот наконец из арки выходит Арсений. Он щурится от яркого солнца, прикрывается ладонью. Высматривает их в толпе зевак и участников, хмурится, замечая Анастасию с двоюродным братом, но невольно улыбается, когда Соня замечает его и вместе с мамой начинает сильно махать ладошкой, только, в отличие от неё, она ещё пытается подпрыгнуть и кричит, зазывая к ним.       — Привет, принцесса. Ты как? — ласково, бойко и добродушно спрашивает Арсений, забирая её к себе на руки. Соня визжит от радости, обнимает его всеми конечностями, крепко прижимаясь носиком к твёрдому плечу. Она с удовольствием втягивает в лёгкие запах его парфюма, чуть отстраняется и с горящими глазами отвечает:       — Я скоро в школу пойду! Меня уже на подготовительные занятия водят, дядя Арс, представляешь! Я алфавит выучила и писать прописью могу! Красиво пишу! Твоё имя у меня очень хорошо получается! А ещё мы котёнка завели! Её зовут Сара, она серенькая с тёмными полосочками. У неё маленький розовенький носик и зелёные глаза!       — И как же она с Кнопкой ладит?       — Хорошо! Они в догонялки играют! Сара иногда Кнопке по носу так вот, бьёт лапой! — Соня очень правдоподобно и эмоционально замахивается и слабенько ударяет дядю по гладкой щеке. Тот усмехается, наигранно трагично потирает ударенное место, искажая лицо в приступе «дичайшей» боли. Но делает это так наигранно и помпезно, что малышка на его руках начинает смеяться и сильнее обнимать его руками за шею. — Ты самый лучший, дядя Арс!       Арсений переводит глаза с Сони на недовольно глядящую на него Анастасию и усмехается. Рушить ребёнку восприятие не планирует, поэтому гордо, словно это самая лучшая похвала из всех существующих на этой планете, задирает голову и важно многократно кивает. Марина кротко улыбается, наблюдая за дочерью, затылком устроившись на плече приобнимающего её за талию Славы. И только Антон смотрит поперебойно. То пустым взглядом, то осознанным, и тогда его спящая зелень просыпается, теплеет, наполняется жизнью, схожей с жизнью растений. Он тоже улыбается, но куда чаще хмурится. Взгляд на себе он не замечает до последнего, но стоит Арсению прочистить горло, как тот сразу же реагирует, округляет несильно глаза и совершенно по-очаровательному краснеет в щеках и кончиках ушей.       — Ты сейчас будешь выступать?       Соня же смотрит живо, ярко, сгорая от интереса. Глядя на неё, Арсений вновь не может сдержать мягкую улыбку. Он гладит её по волосам, подкидывает, удобнее устраивая на руках, и отвечает:       — Не прямо сейчас. Я седьмым выступаю. Нужно будет подождать немного.       — Я не могу ждать дооолго! Это скууучно! Они все проиграют, потому что ты самый лучший!       — Как скажешь, принцесса. После таких слов, как я могу ударить в грязь лицом, верно?       — Верно! — авторитетно кивает Соня.       Арсений коротко ей улыбается и под предлогом того, что ему нужно спешить, передаёт её обратно Марине, при этом хмуро смотрит в сторону своей матери. Алёна поджимает губы, топчется на месте, но всё же подходит к нему, обнимает, желает удачи и «разорвать их всех там». Окончательно встреча заканчивается, когда из арки выглядывает черноволосый чародей с хвостом на затылке и зовёт его обратно.       

—⁂—

             После соревнований Арсений планирует надраться. Как и любой глубоко уважающий себя чародей. Поэтому своих родственников, поздравляющих его с четвёртым местом, он скорее спроваживает, быстро принимая их поздравления и особенно усердно, но ласково стараясь прекратить восторги неугомонной Сони, так и желающей забрать дядю к себе домой, чтобы по-своему, по-детски, над ним поиздеваться.       Наконец он освобождается и сразу же оказывается подхваченным Серёжей. Поправляя запылившийся от сражений костюм и хвост на затылке, его верный друг бубнит что-то про цены, девочек и «этих недалёких», подразумевая под ними соперников. Единожды он обмолвился о том, какая чудесная у него семья, но его хватило на полминуты, после чего разговоры вновь перешли в разряд развлекательных.       Они отправляются в бар. Элитный бар, в котором очень любят чародеев. После недавней игры на них часто оборачиваются, кричат поздравления, хвалят за хорошую битву, в целом благоволят им. Найти таким образом отличный алкоголь от фаната бармена и подцепить человека на ночь нужного типажа проблем не случается. Серёжа выбирает между двух раскрепощённых улыбающихся девушек, тонких и красивых, потом сдаётся, уговаривает их на тройничок и покидает друга, сильно хлопнув того по плечу.       Немного поддатый, разнеженный хорошим местом в турнирной таблице, чужим вниманием с похвалой Арсений провожает его шаловливым взглядом, обращает наконец внимание к подсевшему парню и бесцеремонно кладёт ладонь ему на коленку. Парень не дёргается, заинтересованно поднимает бровь, раздумывает о чём-то секунды три, по итогу расплываясь в приветливо-кокетливой улыбке.       — Хорошенький, — говорит Арсений, передвигаясь на стуле к нему ближе. Оценивающе он подбирает чёрную чёлку неизвестного ему парня, заводит её за ухо, пробегаясь тем временем по чертам лица и телосложению. Довольно худощавый, невысокий, милый внешне, согласный внутренне. Пьяный мозг чародея считывает этот набор идеальным для секса.       — Ты? — уточняет тот паренёк.       Арсений усмехается.       — Я охуенный, зайчик. А ты хорошенький. Хочешь поразвлечься? Или тебя сначала требуется споить чем-нибудь дорогим?       — Одного напитка будет достаточно, и я твой на всю ночь, плэйбой.       Исполнив пожелание с коктейлем, немного потрещав ни о чём, они покидают бар. Арсений ведёт его за собой в ближайшее место, где сдают комнаты или номера. Отвёз бы домой, но слишком возбуждён от эмоций и алкоголя, не хочет оттягивать сладкое. Каким-то образом оформив одни апартаменты с большой кроватью, они влетают в выделенный номер, не удосужившись даже дверь за собой закрыть, спешно начинают стягивать друг с друга одежду, глубоко целуясь. Арсений ведёт, он с силой мажет пальцами по нежной коже парня, так и не уточнив или уже забыв его имя, дёргает за тазовые кости его на себя, сжимает до протяжного стона его задницу и, не позволяя укусить себе шею или просто мазнуть по ней губами, сам не гнушается втягивать чужую кожу в районе кадыка, оставляя там широкий алый засос.       Абсолютно голые они валятся на постель. Парень сильно выгибает поясницу, послушно разводя ноги и притягивая Арсения ими к себе, а тот со смешком падает, опирается на руки, лицом оказываясь напротив чужого. Такого же пьяного, возбуждённого, отбитого. Вновь целуются, глубоко, с языком.       — Кешедэш, — хрипло произносит чародей, складывая пальцы правой руки своеобразной горкой, как удобно было бы проникать в узкое влагалище или, больше подходит под случай, анальную дырку. На пальцах сразу образуется синий чехол, гладкий и мягкий, по толщине где-то в полтора раза меньше возбуждённого члена. Растягивает пацана Арсений недолго, всё скорее хочет войти в него. И исполняет это, взмахнув ладонью, чтобы сбросить чары, и закинув одну изящную ногу паренька к себе на плечо.       От удовольствия у него застывают эмоции, смотрит он через полуприкрытые веки, толкается быстро, дёрганно, крепко держит, насаживая своего временного партнёра на себя до упора, пока позволяет размер члена. Он часто дышит, совсем загнанно, а нижний так вообще постанывает каждый раз и запрокидывает назад голову.       Арсений отводит поплывший взгляд от парня, услышав тихий скрип, смотрит на дверь, с удивлением обнаруживая там Антона. Подглядывающего с красным щеками за ними Антона. Обнаружения тот не пугается, всё так же стоит за дверью, смотря через щёлку, и молчит.       — Чего ты там застыл? К нам хочешь? Прости, хуй у меня в количестве одной штуки.       — У меня ещё есть рот, — присоединяется вдруг парень.       На лице Арсения расцветает блуждающая улыбка, он тянет того за волосы, отрывая чёрную голову от подушки, и говорит низким мурчащим голосом:       — А ты у нас мальчик раскрепощённый, да? Вкусный какой, — облизываясь, он перемещает ладонь с затылка на шею и крепко её сжимает, так что при глотке кадык едва выглядывает из-за указательного пальца. — Чем ещё удивишь?       Озорно сверкнув оскалом, парень отвечает:       — Так за один раз и не показать.       Арсений ударяется лбом о его лоб, зеркаля этот дикий оскал и шепчет в губы:       — Я весь внимание, зайчик.       Только после обоюдного оргазма, Арсений слезает с парня, оборачивается тонким одеялом, как тогой, закуривает и за шкирку впихивает перепуганного Антона в номер, закрывая на ключ двери. От недавней активности ему слишком хорошо, к тому же он постепенно трезвеет, поэтому голос у него выходит скорее блаженно-строгий, чем по-настоящему серьёзный и как бы злой.       — Ты здесь как оказался, солнце? Где твоя сиделка ненаглядная?       — М… Ма-ма т-т-т-там…       Удобнее устроившись на подушке и тоже закурив, недавно вытраханный парень не без интереса спрашивает:       — Чё эт с ним? Вы знакомы?       — Ага, — говорит и сильно, до глубоко впавших щёк, затягивается Арсений. Едко выдохнув дым в сторону, договаривает. Смотрит при этом на Антона. — Братик мой двоюродный. Он немного того. На своей орбите. У него нива.       — Оу. Это типа ДЦП и синдрома дауна? Полный атас. Не встречал такое ещё в жизни. А ему не вредно такое смотреть? Там это, порно для лиц не меньше восемнадцати лет, все дела.       — Да ему девятнадцать и не такое уж он и бревно, как все думают. Сам себя принижает и только, — пожимает плечами Арсений. В зелёных глазах напротив замечает яркое чувство печали, как будто бы даже скорбь. Усмехается. Следующий дым выдыхает прямо брату в лицо. — За ним мамаша бегает постоянно. И сестра его, моя двоюродная. Носятся с ним, как с младенцем. Раздражает. И как вот они умудрились потерять его? Я сеструхе наберу сейчас. Маринке, понял?       Антон мотает головой.       — Да чё ты не понял? Всё ты понял, горе ж ты моё горемычное. Ты сюда вообще зачем припёрся и как нашёл меня?       — Ш… шш-ш… шо… шёл. З-з-з… за…       — От стадиона прям шёл? — пуще удивляется Арсений. — Моё ж ты солнышко. И зачем? — спрашивает, пока ждёт ответ, устраивает остаток сигареты во рту, крепко сжимая её губами, и шелудит по карманам своей одежды. Находит телефон, выпрямляется. Одной рукой докуривает, заодно подгоняя с ответом, второй уже листает записную книжку.       — Д… аа-а. Т ст… дн…а. Н… н… не… н-не зззз-сссс… зва-аааа… н… н… н… и.       Хмыкнув и уже занеся большой палец над контактом Марины, Арсений поднимает скептично-весёлый взгляд на своего нежданного гостя, докуривает сигарету, тушит её об ладонь и выкидывает окурок на пол. Антон в этот момент дёргается к нему и крепко обхватывает за руку. За ту руку, которая держит телефон и намеревается позвонить.       — Почему не звонить, подскажи мне на милость. Я не собираюсь тебе подгузники менять. Ты мне на вопрос ответишь, зачем преследовал меня? Что хочешь-то?       Антон собирает все силы, чтобы начать говорить. Выходит у него ужасно, сплошной набор мычащих звуков, ничем не разделимый, — кроме пауз для вдоха, — между собой. Из-за чего невозможно понять смысла сказанного. Втянувшийся в шарады черноволосый парень предлагает свои варианты, явно находя сие занятие уморительным. Арсений вздыхает, глядит коротко, не то кротко, не то разочарованно, и всё же нажимает на вызов. Антон отзывается на столкновение пальца об экран моментально: выхватывает телефон из рук, много стучит по нему ногтем, в итоге успешно и чётко попадая в значок завершения вызова.       — И что это за действо, я не понял? — в той же скептичной манере, немного заинтересованной, по большей части усталой, тянет Арсений, складывая на груди руки.       Антон отчего-то немного смущённо улыбается, вновь пытается что-то произнести, но выходит очередной поток каким-то непонятным образом связанных между собой звуков.       — Так дело не пойдёт. Я нихера не понимаю. Ты привык кое-как разговаривать, прекрасно зная, что сестра с матерью в лепёшку расшибутся, но поймут твои бредни. А мне не хочется разбираться в твоих «а-мэ-бэ». Либо говоришь нормально, либо выметаешься отсюда, и я звоню Марише, чтоб тебя забрала. Понял?       — Как ты груб с ним, — в восхищении говорит парень с кровати.       Арсений бросает на него короткий весёлый взгляд и коротко качает головой.       — Я не груб. Мне не нравится его нерешительность и то, что он ничего не умеет. Меня раздражают глупые люди. И я им свою компанию не навязываю. Наоборот, активно пытаюсь показать, чтобы от меня отстали. Отстали, Антош, понимаешь, нет?       Антон часто кивает, мотает головой, кивает — не может определиться. Арсений вздыхает, отбирает у него телефон и, пресекая недовольное мычание, жёстким голосом почти что командует:       — У тебя две минуты. Если нормально не скажешь, что хочешь, я применяю чары и вызываю твою сеструху, понял?       Антон кивает уже единожды. Понуро. Поджимает губы.       — Время пошло, вообще-то, солнце. Советую поторопиться. Сейчас 17:02. В четыре минуты ты говорить вообще не сможешь.       Сглотнув последний раз, Антон делает вдох, голову жмёт ближе к груди, но не совсем в упор, складывает ладони крест накрест, пальцы проходят под другими, образуя подобие решётки. Арсений вздрёгивает бровь. Он прекрасно узнаёт эти чары. Губы шелестят, ничего не произнося вслух. Вскоре руки Антона по локоть покрывают рукава из воды. Стряхивая эти чары, он переходит к другим. Показывает собранный в небольшую сферу ветер. Делает искру. Сыплет из запястья землёй. Одним словом обращается к стихиям, демонстрируя хорошее владение чарами. Не идеальное, но хорошее.       — Н… н… н… на…       — Время сейчас закончится. Я тебя всё ещё не понял.       — На… чи… Сурна́ж.       Лицо Арсения вытягивается, особенно высоко задираются брови, из-за чего голубые глаза становятся выпученными, а по настроению совершенно сбитыми с толку, удивлёнными. Сложно прочитать по ним, какого рода удивление — приятное или нет.       — Сурна́жн? Не жор фелс шу́ше́рх а́бо гранс-русзс, у́зу хом сурна́жить, ки́ца?       — Сосхе́ппи я кур ози́ринс каньева́. Ыч к курше́хт крайтки́с хом зе́лнтре́сс у́зу о сосхе́ппиы́ть.       — Азехелиста́нс, не жор гранс-русзс а́бо шу́ше́рх.       — Тькс зумо́рс ляфаре́шщ?!       — Ноу, , — твёрдо отвечает Арсений. — Тванти кирт або́ и́на́нта́йр . Не а́бо деневеренше́гсе́н.       — Тькс нюр або́! Ыч шу́ше́рх а́бо гранс-русзс!       — Не пото́м граснобетирафюлеста́нсершик шу́ше́рхи́ синтрикгс у́зу ди ка́ссипения́ гранс-русзс. Ну а́бо-шу́ зес.       — Охуеть, — эмоционально выдаёт парень с кровати. — Это этот долбанутый магический язык, да? Прикольно звучит, как вы язык не ломаете? А откуда твой брат его знает? Я думал он, типа, отсталый. А он вон, и говорит как складно, и штуки всякие выделывает!       — Я тоже много разного о нём думал. И не обзывай синтрикс, у него память есть. Даже если не занимаешься чарами, он может в отдачу тебя задеть и подпортить здоровье.       — Серьёзно? — широко округляя глаза, восклицает парень, поднимаясь на корпус в кровати. — А… а как это, извиняться? Я не хочу с языком враждовать. Мне здоровье надо.       — Шехенару́но, — говорит Антон.       — Только произноси именно так, как он сказал. Тяни «ш», «х», делай короткие первые гласные, «н» первую почти проглоти и немного пропой «о». Вслух негромко, — добавляет от себя Арсений и переводит взгляд в упор на Антона. — Ты можешь говорить на земном языке. У тебя прекрасно работает челюсть и связки. То, что тебе сложно даются земные слова — решаемая проблема. Больше практики, усердия и уверенности. Я тебе для этого не нужен.       — Ат!..       — Нет. На немагическом языке, каньева́. Я звоню твоей сестре.       — Ат!..       Арсений делает короткий жест ладонью, похожий на закрывающийся клюв, проговаривая: «Теке́ресшибшиж» . Антон накрывает руками рот и начинает мычать, старается разлепить губы, но безрезультатно.       — Привет, Мариш. Вы, случаем, одного почти двухметрового мальчика не потеряли? Да, у меня. Нет, ничего такого. Он, оказывается, за мной шёл. Я тебе адресок скину, угу. Жду, дорогая, давай.       

—⁂—

             Марина очень уговаривала Арсения приехать в гости. Она много распиналась про Антона, говорила, что тот стал очень нервным: часто отмахивается от них, не принимает помощь, закрывается в своей комнате, а впускает только для того, чтобы поесть, и упорно отказывается разговаривать.       Все её слова пролетали мимо ушей Арсения. Двоюродный брат его не интересовал совершенно. Пусть у того и были выдающиеся способности к магии, но не ему развивать их, в учителя и, тем более, сиделки он не то, что не нанимался, но никогда не собирался и даже не мечтал становиться кем-то подобным. Поэтому он сильно удивился, когда вместе с Серёжей к нему в ютное подвальное логово заявился ещё один человек.       — Он здесь под дверью стоял. Твой брат, если я не ошибаюсь, — раздосадовано говорит Серёжа, почёсывая затылок.       — Двоюродный, — ровно подтверждает Арсений, продолжая скептично-заинтересованно наблюдать за стоящим за другом Антоном. — Я тебя выпить позвал, а ты моих родственников притаскиваешь.       — Выпить я тоже взял.       — Ты ж не пьёшь. Ааа. Что за настой? Ромашка? На что заговорён?       Они проходят в сторону кухни. Как такового разделения между комнатами здесь не наблюдается. В целом в тёмном, атмосферно освещённом помещении обстановка царит свободная. На кухню ведут две небольшие ступеньки, они поднимаются вверх; а в гостиной три ещё более низкие широкие ступеньки опускаются к широкому дивану с телевизором. Барьером из деревянного забора спальня отделяется от других «комнат». Для поддержки потолка и декора, сделанными ровно так, как и другие стены, под красный кирпич и дерево, по периметру стоят колонны. Даже в туалет ведёт вниз одинокая ступенька, но в отличии от других «помещений» за тёмно-деревянной дверкой действительно отдельная полноценная комната, в которой из внешних изъянов только узкое окно под самым потолком, выходящее наверх, на улицу.       Арсений выбирает им хрусталь и обсуждает с Серёжей последние новости из мира чародеев. Антон, единожды врезавшись и дважды запнувшись на ступеньках, молча оказывается в уголке кухне, спиной прижимаясь к колонне и для уверенности заводя за себя руки, тыльной стороной ладони к себе. Подушечками пальцев он чувствует шершавую кирпичную поверхность и немного успокаивается.       Выпив в первый раз по своему напитку, друзья всё же возвращаются к слону в комнате.       — Ты его вообще игнорировать будешь? — мягко спрашивает Серёжа.       — Не понимаю, зачем он пожаловал. А спрашивать его утомительно. Растянется «а» и «б» на два часа. Вот ещё. Когда надоест, сам свалит таким же образом, как и пришёл.       — Ты такой брат хороший. А ты ж рассказывал, что он на синтриксе шпрехает. Спроси на нём.       — Если он за девятнадцать лет жизни не научился произносить обычную русскую речь, то о чём вообще с ним можно беседовать, Серёж?       — Зануда ты, Арс. И душнила. Эй, шпала. Зачем сюда пришёл? И как вообще добрался? Арсению тоже интересно, он просто слишком задница, чтобы это спрашивать, а влом мне нет.       — «А тебе не влом»? Странно звучит просто. Я… узнал у сестры адрес и приехал. Передвигаться-то могу. Вижу просто плохо. Хочу… чтобы он помог мне.       — Арс и благотворительность — это несовместимые вещи, парень. А что тебе надо-то? И что у тебя со зрением? Я так и не понял.       — Я же тебе объяснял, — закатывая глаза, говорит Арсений. — Он видит только то, что издаёт звуки. Звук прекращается, предмета он уже не видит.       Антон восхищённо смотрит на него и быстро кивает, подтверждая эти слова.       — Ну так всё звуки издаёт. Мы дышим, это тоже звуки ведь. На дорогах куча машин, люди шумят. Звуков тьма!       — Мне сложно воспринимать несколько звуков одновременно, особенно тихих. Я могу нормально концентрироваться только на чём-то одном.       — Молодец, уже знаешь, что у тебя хромает. Так исправляй! Я-то здесь причём?       — Ты видишь во мне человека, ты занимаешься магией, ты мой брат, и с тобой я могу разговаривать.       — Нет, не можешь. Мы даже сейчас говорим на разных языках.       — Ты такая задница, Арс, — цокая, выдаёт Серёжа.       — Какой есть, дорогой. Прошу любить и жаловать или на хуй идти. А тебе ещё раз повторяю: раз ты даже не можешь освоить элементарный земной язык, то что ты вообще можешь у меня просить? Я не общаюсь со слабыми. И тем более не работаю с ними в паре. И делать мне нечего больше, как всяких недалёких магии учить.       — Зато опыт какой. Когда другого учишь, сам лучше усваиваешь материал.       — Серёж, а ты за кого вообще?       — Мне жалко парня и пропадающий в нём потенциал! Он же с рождения знает синтрикс! Ему не нужно его несколько лет учить, любое заклинание с первого раза произнесёт! Проблема только в том, как он внутренними потоками будет манипулировать и жесты как выучит.       — Если он ни читать, ни писать, ни говорить по-нашему не может, то о каких успехах в остальной учёбе может идти речь? Знание языка у него врождённое, а больше-то он ничего не умеет, не знает. То есть прогресс в учёбе, в любой, хотя бы в готовке, у него ну-ле-вой.       — С тобой спорить бесполезно. Я пытался, пацан.       На кухне воцаряется недолгое молчание. Арсений принимается за свой напиток, неспешно попивает его, с наслаждением неторопливо облизывая губы, смотрит в конец коридора. Серёжа решает заняться телефоном. Он владеет умением пропадать на время из помещения, не перенимая на себя внимания, но оставаясь на виду, всегда готовым к разговору. Только Антон стоит в сторонке и много хмурится, сжимая руки в кулаки. Он не видит из-за отсутствия чётких звуков практически ничего.       Теряется в пространстве он всего минуту, затем прочищает горло и пробует заговорить. Очень долго, со странными ударениями, нескладно, у него получается: «Арс, пожалуйста, всё для тебя сделаю. Ты же мой брат».       — Двоюродный, — поправляет Арсений, до сказанных слов имеющий вид не слушающего человека.       Но он слушал, и от этого Антон становится настойчивее. Он подходит к нему ближе, опирается обеими ладонями на стол и говорит: «Ты меня всё равно любишь и жалеешь. Я тебя знаю, ты добрее, чем хочешь казаться. Просто резкий в суждениях».       — И только с близкими, — поддакивает Серёжа, не отрывая от экрана головы.       — Ты ведь понимаешь, что если я соглашусь учить тебя, то твоя жизнь перевернётся с ног на голову, — терпеливо говорит Арсений и нарочно смотрит на него в упор, в надежде напугать этим. Антон чётко видит его и осознанно кивает, сохраняя с ним этот напряжённый контакт. — Сам будешь подниматься, ложиться, готовить себе, в туалет ходить. И разговаривать мы будем на земном языке, а не на магическом. Практики у меня достаточно, ломать зазря собственный язык не планирую. И требовать буду так, как никто никогда с тебя ничего не требовал во всей жизни. Ты это понимаешь вообще? Через день уже в слезах домой вернёшься.       Прекратив кивать, Антон хмурится и быстро мотает головой. Он говорит: «Всё буду делать, как ты говоришь. Я рад, что ты согласился».       — Я ещё не согласился вообще-то.       — Чё ворчишь и пиздишь? Дураку ж ясно, что ты согласен, — поднимая глаза от телефона, скептичным тоном говорит Серёжа.       — Ты вообще на хуй иди. Друг ещё называется. А с тобой надо что-то решать… Если по-настоящему обучать тебя, то только на своей территории, у тебя там родственники, которые меня пошлют от любого недоброго слова в твой адрес. А их будет куча, не сомневайся. Чего ты всё киваешь? Переехать ко мне хочешь? Твоя мать прибьёт меня, если ты будешь ко мне кататься на общественном. Или до двери станет тебя провожать. Какой кошмар. Ни за что на свете. О, легка на помине. Да, Мариш, у меня…       

—⁂—

             — Напомни, зачем я на это согласился…       — П-п-прости, — запинаясь, но уже куда более уверенно, чем три дня назад, говорит Антон. Он поджимает губы, глаза опускает в пол на разлетевшиеся по всей кухне осколки от кружки, лежавшие по итогу в чайной жиже. Пробует сделать шаг, но пристыженно останавливается.       — На месте стой! Не дай, блять, бог ещё порежешься. Меня четвертуют вообще, — бубня себе под нос, заканчивает ругаться Арсений. Нужными чарами он выпаривает жидкость, а потом идёт за обыкновенным веником и убирает всё недоразумение с пола. — Могу тебя, конечно, заставить это делать. И по-хорошему, так и должно быть, но если ты что-то не заметишь, здесь уже минус не только твои ноги, но и мои, а я ебал это. Что у тебя по скорости смены внимания? Лучше концентрируешься на звуках?       — В-в-вроде, д-а.       — «Вроде, да», — гримасничает с недовольством, не то наигранным, не то настоящим Арсений, — Солнце, так быстро ты бы ничему не научился. Тебе нужно постоянно практиковаться. Ставить для себя всё новые цели. Усложнять их. Тогда результат будет определёным, а не «вроде, да». Ладно. Ко мне сегодня Макс прийти должен. Пойди прогуляйся по парку, на прохожих и местной флоре с фауной практикуйся.       — У м-м-и-и-и-мен-я ме-ня г-г-голов-ва бол-лит.       — И правильно, что болит. Потому что мозги работать начинают, а не сохнут, как раньше. Вся учёба, вся сила делается через боль и «не могу». Можешь чай себе сварить, повышающий концентрацию. В идеале ты должен без особых сложностей быстро переключаться на любые звуки и видеть сразу несколько. Не знаю, насколько это возможно в твоём случае, но не попробуем — не узнаем. А чтобы это попробовать ты сначала должен хотя бы с одного звука на другой быстро переключаться. И не забывай прислушиваться. У тебя должен быть отлично развит слух. Слепой без слуха — дохлый номер. Потом, когда с этим освоишься, покажу тебе чары, улучшающие остроту слуха и какие-нибудь звонкие. Чтобы ты смог создать звук в том месте, куда тебе нужно посмотреть. Но это потом. А пока что тебе что надо сделать?       — П-п-пойти в п-п-п-а-рс-рк т-т-т-т-рени-р-р-овать-ться.       — Умничка. Пиздуй.       — Аааарс, — недовольно тянет Антон. Всё лицо у него сильно хмурится и губы становятся пухлее обычного. Арсений вздыхает, закатывает глаза, складывает в своей любимейшей манере руки на груди.       — Что «Арс»? Имя моё тянуть научился, а разговаривать нормально — нет. Макс придёт через час. Пока ты собираешься, время выйдет.       — К-к-кто эт-то?       — Человек, которого по настроению я натягиваю на свой хуй. Ещё подробности тебе нужны или свалишь наконец? Ты его, кстати, видел. Смотрел даже, не отрываясь, как мы трахаемся. Стонал он достаточно громко, чтобы ты услышал. Понравилось увиденное?       — Т-т-ты защ-щи-щ-щи-ща-ешь-ся ос-с-ст-рот-а-ми. М-м-меня н-н-е цеп-л-ляет.       — Отчего ж? — со вздохом интересуется Арсений, весь опадая, и направляется в гостиную.       Антон следует за ним.       — Т-ты не хо-хо-чешь, не хоче-шь за-зад-деть.       — Очень даже хочу. Чтобы ты свалил и не наблюдал травмирующие сцены чужого секса. Рад, что ты это понимаешь. А теперь путь-дорога, — плюхается на диван.       Антон поджимает губы. Без слов стоит за ним где-то минуту, но в итоге вздыхает. Направляется, постукивая по полу, к комоду с личными вещами, для него там выделено две полочки. В процессе единожды спотыкается, что можно назвать явным прогрессом за все три дня нахождения на чужой территории. Всю обстановку он изучил-обходил ещё в первый же день переезда, натурально упав тогда два раза и восемь — зацепившись обо что-то и по итогу ударившись.       Из-за просторности квартиры, её резких переходов то вниз, то вверх, сопровождающихся небольшими, но ощутимыми лестницами и внезапно вырастающих на пути колонн обычное хождение из угла в противоположный угол даётся Антону неимоверно сложно. Шум с улицы практически не доходит, подвальная изоляция прекрасно подавляет всё лишнее, и даже не особо увеличивает по силе внутризвуковые события. Тихая мебель, неожиданно появляющаяся на пути, не раз становилась причиной, если не падений, хотя и их тоже, то синяков или непродолжительных болезненных ударов. Буквально вчера, оставшись в одиночестве, Антон пробовал быстро пройти квартиру по периметру и навернулся через диван с громким хрустом спины и шеи. В тот момент он испугался, что сломал себе что-нибудь, и облегчённо выдохнул, когда принял ровное положение, не нашёл в себе ничего болящего и проводил свою тренировку без присутствия придирчивого брата.       Сложность с Арсением состоит в том, что тот слишком сильно за него боится. Каждый раз крепко сжимает зубы и осуждающе смотрит, стоит Антону плечом вписаться в какой-нибудь торчащий угол и спотыкнуться об очередную ступеньку. Постоянно норовит помочь ему найти ложку или вилку и с натуральной болью в глазах смотрит за тем, как он включает плиту и старается себе пожарить банальную яичницу. Незатейливо каждый раз, возвращаясь домой, спрашивает в шутливо-оскорбительной манере «не сломалась ли без его присутствия нога» и глядит каждый раз чрезмерно пристально, слишком, по мнению Антона, палясь своим беспокойством.       

—⁂—

             Арсений широко зевает, лениво помешивая чай иногда ударяющейся о стенки кружки ложечкой. Разминает шею, делает глоток, блаженно выдыхает.       — … и давай не забывать, как ты помешан на своих магических турнирах! Мы даже когда проводим время вместе, всё равно…       Антон наблюдает за всей разборкой молча со страхом увидеть, когда же наконец ответно прорвёт брата и тот не погнушается высказать и свои претензии временному любовнику. Максим ходит туда-сюда очень эмоционально размахивая руками, временами он обходит по кругу колонну или возвращается в спальню. За пятнадцать минут переросшей из умеренного претенциозного тона в натуральный осуждающий крик ссоры пребывающий изначально в обнажённом положении Максим успевает полностью одеться. Даже уличную обувь в порыве страсти нацепил, и теперь ходит по чистому полу в кроссовках.       — Ты всё сказал? — холодно интересуется Арсений, когда бурлящая речь стихает.       Антон оглядывает его ровное, обманчиво нейтральное лицо, пытаясь по нему разобрать, насколько на самом деле все эти претензии и то, как они представлены, цепляют его, но разобраться в настоящем внутреннем мире брата у него даже спустя полтора месяца совместного проживания не получается. И за все девятнадцать лет постоянного, хоть и редкого с ним контакта, тоже.       Зато с вероятностью в единицу, то есть сто процентов, он точно может сказать одно: если временный любовник сейчас не угомонится, демонстративно уйдя хлопнув дверью и пообещав больше никогда не звонить, Арсений сгорит к чертям собачьим. Он уже как-то слишком крепко сжимает ручку кружки, так что немного белеют пальцы, и чай ставит обратно на стол не так тихо, как обычно.       Но Максим продолжает. Претензий к Арсению за два с половиной/три месяца отношений у него накопилось столько, сколько у Анастасии собралось за лет десять. В основном всё сводится к отсутствию внимания и совершенно не романтичной натуре, постоянно что-то требующей. В некотором плане Антон даже соглашается со всем сказанным, потому что это правда. Арсений с детства был своеобразным, летающим на своей орбите желаний и спускающимся в общий мир лишь для разведки, как там обстоят дела на данный момент. Общавшись со сверстниками, с Мариной и порой даже Антоном, но в крайне грубой форме, он всё равно по большей части затем уходил в себя и сразу же быстро шкерился на любое к нему резкое отрицательное отношение. Грубо говоря, столкнувшись с собой в какой-нибудь зеркальной вселенной, он бы довёл и себя, и свою копию, до белого каления, и так бы они оба сдохли в разборках, кто кого хуже и кто кого лучше.       Возможно, именно поэтому Арсений сдерживает себя, чтобы не начать отвечать. Потому что подсознательно согласен со всем. Другой вопрос, насколько сильно его это задевает и обижает здоровое самолюбие. Судя по тому, что кружка в итоге летит на пол и вдребезги разлетается минимум по всей кухонной области, задевает достаточно сильно.       От греха подальше Антон делает шаг назад и теперь совсем упирается в стену. Внешне и внутренне он весь сжимается, стараясь ненадолго исчезнуть отсюда и вернуться в момент затишья. Единственные громкие ссоры он помнит только на некоторых своих днях рождениях и в далёком детстве, когда биологический отец говорил матери, что уходит от неё из-за немощного сына. Он не привык к такому. И то, как ему некомфортно, прекрасно отображается в его лице, позе и действиях.       — Зайчик, ты переходишь всякие границы, — повышая громкость и понижая интонацию до почти глубокого рычащего баса, говорит Арсений. — Эти, как ты говоришь «ёбанные соревнования» и «конченная магия» меня кормят и полностью содержат, а ещё, на минуточку, удовлетворяют и твои хотелки. Все эти киношки, рестораны, бары, концерты, на которые мы, блять, ходим. Ты думаешь, это всё бесплатно или что?! И на брата моего не гони, какое ты вообще…       Антон медленно дышит. Старается дышать медленно и основательно, втягивая как можно больше воздуха в лёгкие и постепенно отдавая его обратно. Но всё равно немного дрожит плечами, впечатываясь в стену так, будто без неё он свалится в обморок. У него нет сил проделывать чары на сканирование местности, которым Арсений обучил его буквально в начале недели. Пару раз он дёргается вперёд, как бы намереваясь либо сбежать, либо вмешаться, но быстро останавливается, возвращаясь подпирать спиной стенку.       С особой болью он вздрагивает, когда слышит и видит, как Арсений проходит по разбитому голыми ногами и, сильно замахнувшись, рычит на Максима проваливать. Этот жест срабатывает, с последним громким словом: «ненормальный» с большой вероятностью уже не временный любовник покидает их. Как и ожидалось, на эмоциях звучно хлопнув дверью.       Арсений протяжно вздыхает. От стянувшихся нервов всё его тело выглядит напряжённо, довольно крепкие руки становятся более жилистыми, спина кажется внушительнее, чем она есть, и симпатичные черты его лица омрачаются тенью. С чувством пригладив волосы, он поворачивает взгляд на Антона и опять вздыхает.       — Прости, солнце, — говорит мягко севшим, уставшим после ругани голосом. — Постой пока там я… прибрать надо. Не ходи, а то поранишься.       — А-кхм, ты? Ты… наступал. Я… видел.       Арсений хмурится, мычит незадачливо, поднимает то одну ногу, то вторую, проверяя ступни и с тяжёлым вздохом признаёт, что порезался. Отряхивается, призывает сдерживающие кровоизлияние чары и всё равно идёт за метлой, вместо того, чтобы обработать раны. Антон делает шаг к нему навстречу, но сразу натыкается на уверенный приказной:       — Стой, — видит вытянутую к нему предупреждающую ладонь и понуро опускает голову, останавливаясь и больше не предпринимая попыток сблизиться. Терпеливо ожидает, пока Арсений пройдётся по всему периметру и по десять раз подметёт один и тот же участок, чтобы наверняка не осталось никаких мелких осколков.       Но и затем Антон не допускается до обработки ран, вместо этого отправляется тренировать свои глаза и слух.       

—⁂—

             Антон сидит за столом, пролистывая учебник с чарами. В комнате темно, Арсений спит, из света только настольная лампа. Почти непрерывно шуршат страницы. Под утро добавляется звук постепенно перемалывающегося во рту яблока, но чтению он, разумеется, не способствует, только тело в тонусе сохраняет.       Читать книгу на синтриксе Антону не сложно. Буквально за полторы недели он полностью освоил этот язык в письменном виде, чему способствовали врождённые знания. Названия чар были тоже прекрасно понятны: «кыш» — прогоняющий порыв ветра, «приди, освещающий синий огонь и служи мне», тот самый трюк, которому пыталась обучиться Соня, «Вода, обрами мои рукава собой» и так далее. Интуитивно они были понятны, нужно просто обратиться за помощью к нужной стихии и её детищу или к любому другому аспекту.       Куда сложнее и неудобнее Антону отдаваться чарам. Призывая, к примеру, синий огонь, он совершенно не видит его и не чувствует ухода из тела энергии, из-за чего совершенно не может контролировать призываемое. У него не происходит покалываний в кончиках пальцев, в теле не разливается горячительное тепло, ничего не сковывает. Когда у него не получаются какие-то чары, то они просто не получаются. Без всякого намёка почему так происходит. А когда получаются — это событие тоже обычное и незаметное. Даже речь как-либо, но ощущается организмом. Дрожит от звуков горло, нервы реагируют на столкновения зубов, язык во рту в конце концов чувствуется живой единицей. А магия происходит бесследно.       Как говорит Арсений, это неправильно. Очередной сбой в организме, который он пока что не понимает, как обойти. Ведь без контроля над используемой силой все чары получаются одинаково средними. Такое недопустимо в кругах профессиональной магии, ведь в некоторых ситуациях требуется более лёгкое, по-хирургически точное исполнение, тогда как в других оно должно быть грубым, сильным, мощным, сносящим оппонента в два счёта, если не в один. Средних чар не так много, зачастую все они направлены по отношению к себе, а не во внешнее воздействие.       — Солнце, ты же знаешь, что крепкий сон залог здоровья, а здоровье залог ясного ума и продуктивности, да? — полусонно и хрипловато, перемежая зевками, спрашивает Арсений, подойдя к нему за спину.       Зачитавшийся Антон удивлённо поднимает на него голову, бодается о появившуюся позади грудную клетку, моментально расслабляясь от закопавшихся в отросшие волнистые волосы пальцев.       — Я не хочу спать.       — У меня есть усыпляющие сборы, и ты об этом прекрасно знаешь. Ты подумал насчёт визита домой? Сестра с матерью умоляют привезти тебя домой. Они бы и сюда приехали, но Анастасии Сергеевне очень не понравилось, как я выставил её в прошлый раз. Ты у меня уже месяцев семь, если мне не изменяет память, и мои математические подсчёты верны, — с теплотой в голосе проговаривает он, продолжая легко наматывать пряди себе на пальцы, порой шкрябая ногтями по коже. — Твои родственники очень волнуются, как бы я тут тебя не сварил заживо в котле и не избил до полусмерти.       — Ты преувеличиваешь. Если бы ты на самом деле был таким злым, они бы никогда не отпустили меня к тебе и тем более не звали на каждый день рождения.       — Просто моя мама в хороших отношениях с твоей, да и наши отцы теперь сдружились между собой. Будто не двоюродные родственники, а самые ближайшие, честное слово.       — Чего ты бухтишь, тоже ведь радуешься этому? — мягко поддевает его Антон, с улыбкой вновь бодаясь ему о грудную клетку.       — Сложно выделяться среди остальных, тебе ли не знать. Я рад, конечно, что у нас такая крепкая дружба семьями, это сплочает, даёт возможность отмечать праздники с размахом, весельем, но в кругу близких, и это, безусловно, прекрасно. Но всё равно я родился с предрасположенностью к чарам, только с языком в одно время пришлось поебаться, но и его освоил. И теперь моя профессиональная деятельность и её последствия не всех устраивают.       — Скорее уж последствия.       Арсений вздыхает.       — Ты и они не учились, не вертелись в кругах профмагов. Это очень токсичное, самовлюблённое и я бы даже сказал жестокое общество. Исключением являются только пацифисты. Мы так и встретились с Серёжей. Он удивительный человек. Участвует в своё удовольствие, несильно переходя через себя и очень медленно, постепенно оттачивает своё искусство, не забывая большую часть времени проводить в праздности. Не могу так, мне нужно постоянно что-то делать.       — Например, перебирать мои волосы? — с ласковою усмешкой замечает Антон, озорно щурясь при взгляде на него.       Арсений едва-едва закатывает глаза, но соглашается с ним кивком.       — Мне нравятся твои волосы. Они очень мягкие, и так вьются. У твоей сестры они совсем прямые, а тебе вон как повезло, — договаривает и давит обеими руками на плечи, опираясь, чтобы, слегка наклонившись, коротко поцеловать в макушку. — Ты не ответил, солнце. И хватит заниматься. В тяжёлой от недосыпа голове правды нет.       — Ты такой заботливый, Арс.       — Ничего подобного. Отвечать будешь или нет? Я сейчас злиться начну. Не выводи с утра пораньше.       Антон негромко хихикает с довольной моськой, кивает, но, чуть подсобравшись, отвечает в отрицательном ключе.

—⁂—

             Удивительным для Арсения образом у Антона превосходно получаются любые поддерживающие чары. Их силу он может контролировать, словно в голове появляется полупрозрачный тумблер, спрашиваюший на какую конкретно мощь нужно подсобить и позволяющий это регулировать. Разные парные чары из-за этого выходят особо сильными. Мастерски овладевший распределением внутренних сил Арсений, тренируясь в тандеме с Антоном, нашёл такую коллаборацию эффективной.       Загоревшийся азартом развить свои возможности и поддержать брата, Антон с тех пор начинает усиленно тренировать исключительно чары поддержки. Он много гуляет в одиночестве, просто бродит по улицам, скверам и полноценным паркам, с каждым днём начиная всё увереннее ступать вперёд и реже спотыкаться или врезаться во что-либо. Однажды он даже приезжает домой и проводит там часа два, напрочь отказываясь от любой помощи и радуя всех домашних своей поставленной речью. Анастасия сидит напротив него и чуть ли не плачет, хотя слёзы в глазах всё же появляются, она много причитает на Арсения, но и хвалит его, а себя корит за то, что так долго была слепа и не замечала, какой у неё сильный сын растёт.       Вернувшаяся с подготовительных курсов Соня заставляет его остаться с ними ещё на час, много играется, смеётся, бегает вокруг него и прыгает на нём тонкими ножками. Она много спрашивает про дядю Арса и про чары, жалуясь на то, что у неё самой ничего из этого не выходит. Настоятельнее всего она просит почаще к ним заходить и вообще вернуться домой, но Антон непреклонно, пусть и мягко, отказывается.       Как близкого человека его пускают в закулисье турниров, открытых выступлений и тренировочных сражений. Стоя в толпе из чародеев, в одной с ними комнате ожидания, Антон по-настоящему начинает понимать, из-за чего Арсений порой настолько резкий и убедительно просит не расстраиваться окружающих людей, когда те жалуются на отсутствие магического таланта. Ему одному сложно просто находиться с ними рядом, единственной поддержкой на моменты, когда Арсений уходит выступать, является Серёжа. Они ни о чём особо не говорят, но если какой-то левый проходящий мимо чародей решит сказать острое слово или зачинить драку, что тоже не раз бывало по отношению к другим, то Сергей быстро активизируется и в натянуто-доброжелательной манере просит оставить весь свой пыл для выхода на поле. В эти моменты телефон в его руках пропадает, и вечно уставшее сосредоточенное лицо становится неимоверно недоброжелательным.       — Почему так происходит? — с тоской спрашивает Антон, стоит Серёже расслабиться, вновь приняв невозмутимую позу и облегчив физиономию до спокойной.       — Конкуренция. Это сейчас Арс относительно спокойный, видел бы ты его во времена учёбы в магическом. Сам не свой был, если первое место не занимал. А у нас же там были не просто экзамены — сдал/не сдал, а самые настоящие турнирные сетки. Кто быстрее пробежал, кто лучше исполнил, кто артистичнее, кто мощнее, кто знает больше, и так далее. Один раз Арсюха не в топ-три попал. Шуму-то было. Все руки в кровь стёр об стену. Среда она воспитывает, а у него и у самого характер кипятильный. Ну, не он один такой. Большинство здесь такие.       — Очень нездоровая атмосфера, — со вздохом делится Антон. — И ему это, правда, нравится?       — Он живёт магией, ты о чём вообще. Ему важно быть оценённым, себя показывать, превосходить кого-то. К тому же это деньги, большие деньги, и вообще, так тебе скажу, войдя в это болото, так просто уже не выбраться. Из магического спорта по травмам практически никогда не выпиливаются, тут либо затравили, либо убили. Редко когда кто уходит, потому что перегорел. Обычно они отсеиваются ещё в унике.       — А почему вы участвуете по одиночке? Есть ведь командное и парное выступление.       — Ну мы выступали в паре, не единожды. Просто Арс любит поводья отбирать, а мне и свою линию иногда гнуть хочется. А это для парных плохо, там командная работа прям хорошая нужна. Не, мы всё же подстраивались друг под друга, победить-то всё равно больше хотелось, чем своё мнимое достоинство сохранить, но всё же нечасто. Вот у вас с ним дуэт хороший. Ты, хоть и видишь плохо, что в бою, безусловно, минус, но отличный ведомый помощник, сделаешь так, как тебе скажут, усилишь его. Я уже предлагал Арсюхе тебя нормально под себя начать тренировать, но он ни в какую. Не хочет тебя на турниры таскать.       — Почему?       — Сам-то как думаешь? — скептично глядя на него, тянет Серёжа.       Антон вздыхает.       — Не хочет, чтобы я по-настоящему оказывался в этой среде?       — В этом дерьме, я бы сказал. Разумеется не хочет. Ты ж цветочный домашний мальчик. Невооружённым взглядом видно, как тебе некомфортно, когда кто-то ругается, бычится и всё в таком духе. Скажут тебе какое слово обидное, а так часто говорят, чтобы позлить и из себя перед состязанием вывести, а ты и расплачешься. А если нет, то заденет ранимое сердце, и ты уже плохо выступать будешь. А он всё же любит тебя, чтобы подвергать такому. Да и сам проигрывать не любит, как ты понял.       Антон кивает. Перед ним разворачивается конец сражения. В общей темноте он видит вспышки, одна дальше и левее, другая ближе и правее. То один атакует, то второй, и кажется, будто всё идёт на равных. Оба вымотались, но не планируют сдаваться. Потому особенно удивлённо раздаются победоносные аплодисменты и крики, когда оппонент Арсения, спокойно стоявший и тяжело дышавший, вдруг без всякой стимуляции падает плашмя на раскуроченную призванными корнями и грязную от воды землю.       — Минус один, — раздаётся позади злорадствующий гогот, на разный манер подхватывается и передаётся дальше, так и не меняя своей сути.       

—⁂—

             — Но я прекрасно умею это делать! — возмущается Антон, всплёскивая руками. — Ты сам говорил, что я это лучше тебя проворачиваю. Я помню много разных полезных чар!       — Антон, нет.       — Ну почему, Арс? Мы с тобой уже полтора года занимаемся, почему ты не пускаешь меня в бой? Я хочу тебе помогать. За парные сражения тоже отлично платят, сразу двоим! Это же в два раза больше денег. Выгодно со всех сторон.       — Это будут твои деньги, что мне с выгоды. Заплатят по сути точно так же, если не меньше, если ты проколешься. Ты ведь слабое звено, ты сражаешься с темнотой, и твой слух…       — Я достаточно его развил, ты это прекрасно знаешь! У меня быстрая реакция на малейшие звуки. Я слышу, как ты на носочках ходишь без лишних проблем, и порывы ветра слышу. И сканирующие чары работают. Пусть я не вижу, как обычный человек, но вижу, как летучая мышь, и ты это знаешь! К тому же это будут твои деньги.       — Твои.       — Ты меня всему научил, я живу у тебя и за твой счёт. Арс, это твои деньги, я хочу тебя отблагодарить за всё, что…       — Это лишнее, — со вздохом говорит Арсений, падая на кухонный стул с бокалом вина. Антон с хмуро сосредоточенным лицом присаживается напротив него. — Я с тебя ничего не требую. Если ты считаешь себя достаточно наученным, то, пожалуйста, пиздуй обратно домой. Избавишь меня от своей компании, и отпадёт всякая надобность меня «благодарить».       — Но…       — Тебе рано. И точка.       — Хотя бы тренировочный! У тебя в универе были тренировочные бои!       — Ну так и иди учиться в универ. Мне вообще казалось, что ты хотел стать самостоятельным, и из-за этого полез ко мне. Я тебе базу для нормальной жизни, как мне кажется, дал. Ты теперь спокойно можешь ориентироваться в любом месте, так что обычную человеческую работу можешь себе позволить. Иди вон, не знаю, менеджером. Конечно, у тебя пропущена вся школа, тебя обучали на дому, и непонятно, как именно обучали, но всё же куча курсов есть. Не лезь в мир магии. Оно тебе не нужно.       — Прекрати вечно волноваться обо мне! А я хочу чарами заниматься и тебе помогать с ними, а не с людьми в магазине общаться. Прекрати огораживать меня от всего. Ты обещался сделать моё обучение жестоким, а в итоге всё равно каждый раз сдаёшь назад, если мне тяжело становится.       — Ну нельзя же перетруждаться…       — Арс, какой перетруждаться? Ты часами неотрывно можешь практиковаться, пот ручьём течёт, пальцы не слушаются и внутреннее хранилище чуть ли в минус не уходит, а я даже на половину своего потенциала не трачу.       — Надо постепенно. Ты проходишь разные этапы. Сейчас ты, предположим, в старших классах.       — Попизди мне, что в старших классах ты тренировался так, как я сейчас.       Арсений поджимает губы, облизывая их изнутри. Стучит пальцами по столешнице, но по итогу вздыхает и делает глоток вина.       — Предположим, не так. Но у меня…       — Только попробуй сказать про мою особенность. Для меня синтрикс врождённый язык, мне на нём наоборот легче проводить все манипуляции. Арс, я рождён для магических поединков, у меня лучше всего получаются чары поддержки, мы друг друга хорошо знаем и понимаем, я готов тебя во всём слушаться, почему нет? Почему ты постоянно говоришь мне «нет»? Давай попробуем. Хоть раз.       Арсений сильно хмурится, лоб весь идёт волнами, брови поднимаются до упавших на лоб чёрных прядей. С протяжным вздохом он всё же кивает.

—⁂—

      Тренировочные бои проходят хорошо. Без особых последствий для здоровья, зачастую выигрышно. Арсений запрягает в это дело только своих хороших приятелей, ожидая от них вменяемости и отсутствия сквернословия. Поучаствовавший пару раз и не единожды наблюдавший за сражениями со стороны Серёжа выводит своё экспертное мнение в пользу Антона, подтверждая, что он готов к чему-то настоящему и более жёсткому.       Нехотя, ведясь на промывку мозгов от друга и севшего на уши Антона, Арсений соглашается обучать не просто базовым заклинаниям, способствующим развитию организма и полезным в быту, а настоящим боевым. И не только обучает их исполнению, потому что этого особо не требуется, а разрабатывает стратегии боя, показывает разные видео, учит анализировать обстановку, читать соперника и союзника, договаривается с ним об определённых жестах и т.д.       Первый настоящий бой происходит в тот момент, когда проходящее тренировочное сражение прерывает кучка пришедших в зал чародеев. Слово за слово случается потасовка, разрешением которой и становится поединок двое на двое (и ещё один один-на-один). Антону боязно. По многим причинам ему боязно, в основном, о чём он говорит шёпотом, он боится подвести Арсения, но тот называет это глупостью и молча отходит вперёд, как бы закрывая его собой. По его внешнему виду, настроению, даже выражению глаз Антон явно понимает, что от его помощи мягко, но настойчиво отказываются, но не собирается поддаваться на эту уступку. Стоит сражению начаться, он, хоть и с замедлением, всё же активизируется, и сперва посылает дополнительные силы на выполнение атакующих чар Арсению, затем защищает его от вражеского огненного залпа, построив из сухой твёрдой земли щит. Близко к битве он не подходит, стоит на самом краю поля, из расчёта на то, какую уязвимость имеет. Однако со счетов его не сбрасывают. Пришедшие чародеи понятия не имеют о его особенности, поэтому ведут себя излишне осторожно. Срабатывает ему в плюс также акцент. На синтриксе Антон говорит безупречно, получше некоторых учителей в магическом универе, из-за чего соперником его заочно считают серьёзным.       Исход боя решает Арсений, как основное оружие нападения. Приняв всё-таки чужую помощь, он даёт давно изученный сигнал, и вместе довольно сложными чарами они завершают сражение, сломав одному из сражающихся ногу.       С тех пор обучение кардинально меняется второй раз. Арсений наконец начинает требовать по-настоящему и внешне практически перестаёт вечно всё контролировать. Просивший подобного Антон чуть ли не молит вернуть старый режим тренировок, хотя иногда всё же вымаливает чего-нибудь более щадящего. Огромное количество времени они проводят либо на природе, либо в комплексах, специально сделанных для занятий чарами. Домой он возвращается вымотанным и ненавидящим жизнь.       — Нет, тебе нужно проработать это ещё сорок раз, — говорит, словно выговор делает, Арсений, когда они заходят домой.       Антон не глядя показывает ему фак и вместо ванной команты заваливается на диван. У него сердце не на месте, болят руки и ноги. Недавняя активность заключалась в том числе в физическом развитии силы. Совершенно не приспособленный с самого детства к этому организм ещё на первых пяти минутах отказывался нормально функционировать. Теперь же тело у него настолько ватное, что, приземлившись на мягкое, он даже пальцем двинуть не может.       — Полчаса отдыха тебе хватит? — спрашивает Арсений, присаживаясь на подлокотник.       — Арсений! Отстань, а. Я скоро сдохну таким темпом.       — У тебя совсем слабое тело. Это не влияет на магию, но влияет на твою защищённость, я же говорил.       — Меня на поле защищаешь ты.       — А если в тебя прилетит какая-нибудь балка, а я не успею! Мне нужно, чтобы у тебя хоть какие-то силы не согнуться от лёгкого ветра были, солнце.       — Я понимаю, — бурчит в обивку дивана Антон. — Но выдели мне хотя бы день отдыха.       — День — много. Не стони ты так, — раздражённо вздыхая и закатывая глаза, говорит Арсений. — Солнце, я не стремлюсь сделать из тебя дохуя спортсмена. Но у тебя с самого детства очень хиленькое тело. Тебя буквально не отпускали ни на какие детские площадки, ты не бегал в угаре с другим и не карабкался по приколу на деревья. Ты очень слабый, и эта слабость в настоящем сражении может очень плохо тебе аукнуться. Буквально убить. Ты ведь знаешь, какой огромный процент травм в нашем виде спорта. Они заживают, сейчас почти на всё есть лекарство, нужный аппарат или чародей, способный помочь регенерации тканей, но ты совершенно не приспособлен к боли. Я боюсь, что если тебя кто-нибудь подожжёт, то ты умрёшь от болевого шока раньше, чем тебя успеют начать лечить. Я не могу настолько рисковать твоим здоровьем, к тому же меня утопит и закопает мой труп под водой твоя мать, а Маринка ей помогать будет. На большое турнирное сражение мы пойдём только когда у тебя тело будет более-менее к этому приспособлено и выработаются чёткие защитные рефлексы. Понятно?       Антон согласно бубнит себе под нос, всё так же не двигаясь с места. Ноги у него горят уже куда меньше, однако вот руки, пресс и поясница затянули пуще прежнего. Арсений тихонечко вздыхает, поднимается, целует его в макушку и уходит принимать душ. За проведённое им там время, Антон немного восстанавливается, устраивается на своей кровати (последние полтора года) поудобнее, закидывая голову на бортик, взглядом в потолок. Перед собой он видит черноту. Толком не двигая ладонью и совершенно не участвуя губами, он вызывает чары. Вверх поднимается поток воздуха. Сталкиваясь об препятствие, он рассеивается с тихим звуком, похожим на отдалённый птичий щебет в шуршащей зелёной листве. И вот уже вместо черноты перед его глазами загорается бурый потолок. Из раза в раз он повторяет это действие. Раньше делал так для практики, теперь же скорее интуитивно, задумчиво, хоть чем-то напрягая сознание и беспокойные руки. Ему нравится видеть мир. Во всех красках, со всеми деталями. Но меньше, чем через секунду, когда всякий звук замолкает, он видит только окутывающую со всех сторон темноту.       Выйдя из душа, Арсений в полотенце через бедро и вторым поменьше над головой, вытирая мокрые волосы, присаживается обратно на подлокотник дивана, совсем рядом с глядящим наверх Антоном.       — О чём призадумался, солнце? Хочешь всё бросить?       — Не дождёшься. Я, наоборот, хочу кое-что попробовать из чар. Мне интересно, как это и получатся ли они у меня.       — У тебя бо́льшая часть чар выходит. И все парные, воздействующие на другого человека. Так что, думаю, выйдут. А что это конкретно за чары? Почему ты их уже не попробовал?       — Есть в них один нюанс. Сексуальные пробовал исполнять?       — Мгм, — с острой улыбкой тянет Арсений, — пробовал, конечно. И банальные, усиливающие оргазм, и более ритуальные, дающие силу, например. Однажды одногруппница меня так лечила после неудачного сражения. Быстро ж зажило. Значит, хочешь лишиться девственности? А ты уверен, что оно тебе надо?       — Я не из-за этого. Меня не напрягает клеймо девственника. Мне именно интересно попробовать эти чары, понять работают ли они вообще у меня. У них же там немного другое воздействие, как я читал, телом по-другому ощущается.       — Да почти так же, просто добавляется ещё эффект от самого полового акта. Ну, кто я такой, чтобы тебя останавливать, но нам с тобой тогда нужно будет поговорить о контрацепции и обсудить когда. А ещё желательно с кем и как ты этот вариант собираешься искать. Мы с тобой когда куда-либо ходим, ты вечно от всех закрываешься. У тебя даже друзей нет, так скоро полового партнёра не найдёшь.       — Я и не хочу с чужими сближаться.       — И как тогда ты планируешь тренировать их, солнце?       Антон закрывает предплечьем глаза и некоторое время молчит, пока Арсений нежно перебирает пряди его волос.       — Это же ритуал. И я хочу поддерживать тебя, — говорит он негромко, убедительным голосом.       — Мы же братья.       — Двоюродные. Я… не вижу смысла ограничивать возможности моей тебе помощи. Для тебя магия целая жизнь, для меня… теперь тоже, я хочу использовать все имеющиеся возможности. После сражений те чары, которые использовала твоя одногруппница, будут же кстати. Сам на себя ты их применить не можешь, а я на тебя могу.       — Звучит это здраво, конечно. Но ты уверен, что хочешь вступать в половой акт со мной, твоим братом, пусть и двоюродным, и человеком одного с тобой пола.       — Да.       — К тому же в нижней позиции, потому что я…       — Да.       Арсений вздыхает, но всё равно заканчивает:       — Не собираюсь тебе доверять свою задницу, солнце. Ты так уверенно говоришь, много думал над этим? Мне… лестно, что ты так стараешься поддержать меня. И в идеале то, о чём ты говоришь, на самом деле отличная вещь. Если мы с тобой хорошо сработаемся, то в тандеме будем очень сильными, а это слава, внимание и, главное, большие деньги. К тому же признание родителей. Что твоих, что моих. Но, пойми, насколько это…       — Опасно, жестоко и ломает жизнь, ага. Арс, ты меня уже какой месяц переубедить пытаешься? — поднимая на него взгляд, слегка отводя в сторону с глаз руку, говорит Антон. — Пойми, что я этого хочу так же, как ты хотел стать чародеем. Почему ты не можешь понять, что я, правда, хочу тебе помогать в этом деле?       — Потому что ты ещё маленький. Ну что ты глаза закатываешь, скажешь, я не прав? Тебе всего двадцать. Мне тоже не шибко больше, между нами пять лет разницы. Но у меня жизненный опыт намного больше твоего, понимаешь? Потому что когда ты сидел дома, я шароёбился по улицам, школе, секциям, универу. А ты сейчас только начинаешь это познавать, находишься на первом этапе социализации. Тебе нужно обосабливаться от меня, а не ещё больше со мной сближаться.       — Тебе разве это не нравится? Ты хочешь прогнать меня?       — Я этого не говорил, — опуская вниз руки, со вздохом отвечает Арсений. — Ты меня не напрягаешь своим присутствием.       — Всего-то не напрягаю?       — Не перебивай, дай мне договорить и не закатывай истерик. Тем более таких глупых. Пойми, то, что между нами есть с рождения — это наша с тобой родственная и немного дружественная связь. Да, я на тебя всегда гнал, конечно, но сейчас мы это выправили. Ты хочешь всё перевести в магическую сторону. Я прекрасно понимаю, о чём конкретно идёт речь. Твои способности меня радуют, и, если их развить, они могут стать победоносным ключиком в бою. Сплошная выгода. Но эти магические отношения всегда двух типов. Первый: маги сражаются на равных, как братья. Плечом к плечу, в одной степени используя и атакующие, и защищающие чары и практически не делясь своей силой, только в патовых ситуациях. И второй: один маг сильно доминирует над вторым, приказывает ему. Необязательно доминирует тот, кто нападает. Возможно, мозг дуэта именно стоящий позади, в отдалении от боя. Такое тоже случалось. Но в любом случае отношения это не равные, и нужно хорошо подумать, прежде чем вступать в них. Понять, действительно ли ты готов тратить все свои силы на другого человека, поддерживать его, что морально, что магически, и либо командовать им, либо беспрекословно его слушаться. Понимаешь? Такие магические отношения немного похожи на патриархальную парадигму, где слабая девушка-жена во всём потакает мужу и защищает его внутреннюю силу, а муж весь из себя великий воин охраняет её от внешних врагов и является главой семьи. Далеко не каждая девушка нынче будет на такое согласна.       — Зачем ты пытаешься научить меня жить так, как я не хочу?       — Что?       Искренне удивлённо спрашивает Арсений, совершенно обескураженным взглядом уставляясь на Антона. Тот со слабым вздохом немного ёрзает, но в целом остаётся в прежнем положении. Говорит он не глядя на собеседника, а рассматривая черноту вместо потолка, иногда и потолок.       — Ты пытаешься поменять меня. Сделать «себе рааавным», при этом абсолютно забывая о моём характере и воспитании. Арс, мне комфортно находиться с тобой в этих отношениях, понимаешь? Играть роль ведомого, помогать тебе по команде и после боя. Я не считаю себя ниже тебя, из-за этого. Просто в этом я нахожу свою роль, приятную мне. Она откликается в моём сердце. А ты этого не видишь, не слышишь, не хочешь замечать, всё пытаешься вытурить меня в «нормальные люди», сделать таким, как я понял, сейчас принято. А я не хочу этого. Меня и так всё устраивает. И тебя устраивает. Я же это вижу. Слепой, конечно, но всё равно вижу и слышу. И не хочу я переучиваться на твой манер, я хочу проявить себя в этом. Я вот тебе кофе варить научился и рад этому безмерно. Поэтому, если считаешь, что такая магическая модель отношений тебе подходит, чтобы ты руководил мной и имел эти самые деньги, славу и всё прочее, я хочу тебе всё это дать. И в своей роли я хочу быть идеальным для тебя. Пусть я сделаю тебе завтрак, помогу выиграть соревнование или излечу твои раны в постели. Меня всё это устраивает. И если тебя тоже, то не еби, пожалуйста, мозги ни мне, ни себе, а пошли уже чары пробовать. У меня более-менее отошло тело.       Арсений с хмурым лицом некоторое время, около минуты или чуть больше, молчит. Кивает. Рассеянно проводит раз по его вьющимся недлинным волосам и негромко говорит:       — Тебе тогда в душ лучше сходить. И… хотя ладно. Просто в душ сходи. Буду в спальне.       Он поднимается, целует коротко Антона в макушку и уходит к себе за деревянную перегородку.

—⁂—

             Антон останавливается на пороге спальной территории. Он одет. Полностью. Даже с носками, потому что у них постоянно ледяные полы. Вероятно, из-за подвального расположения помещения. Скромно поглядывает на постель, посылая на неё свои проявляющие волны. Раньше он боялся заходить сюда. Со стороны наблюдал, но, даже в одиночестве не решался вторгнуться в чужое личное пространство.       Кровать стоит возле правой стены, к ней изголовьем. Слева располагается прикроватная тумбочка с небольшим светильником, а справа напольное зеркало в полный рост. Напротив постели вещевой комод, стул, книжная полка. В целом скромно и отлично подходит под общий уютный, но довольно минималистичный интерьер жилища.       — Чего застыл? Передумал?       — Нет… — с заминкой отвечает Антон. — Просто хочу сказать кое-что.       — И что же?       — Не нежничай со мной, потому что я твой брат и всё такое. Еби так, как нравится. От этого мы оба получим больше удовольствия, чем если ты будешь осторожничать. Я видел как ты трахаешься. Так что подвох замечу.       Арсений усмехается, кивает и выставляет в жесте приглашающих объятий руки. Замечает это Антон не сразу, а когда делает, хмурится, плотнее смыкая губы, но всё же отрывает осадочно больные от упражнений ноги от пола и за четыре коротких осторожных шага, совсем как в первые дни в квартире, подходит к кровати. Стоит упереться в неё коленом, Арсений поднимается и тянет его на себя. Целоваться он не лезет, соблюдает границы братских отношений, но по телу, пробираясь под его одежду, водит трепетно нежно. Первой стягивает с него домашнюю розовую худи и медленно, за рукав, роняет её на пол возле кровати.       Тело у Антона почти что безволосое, всё равно довольно худое, сколько бы Арсений не пытался заставлять его есть. Но так пошло с самого детства: он рос очень высоким, не совсем широкоплечим юношей с некоторыми изяществами, в виде аккуратных запястий, длинных тонких ног или занятным изгибом в пояснице, и всё время взросления он оставался очень худым, даже будучи карапузом пяти лет. Марина утверждала, что её брат очень настороженно относится к тому, что берёт в рот, должен обязательно чётко видеть продукт и слышать его запах, иначе он отказывался открывать рот и начинал буянить, размахивая ручками. В целом кормили его сложно, с ложечки, но так как он её не видел, даже если кормящий говорил что-то (зачастую его рот располагался не ровно напротив ложки с едой, из-за чего она не попадала в обзор), питание шло туго. И взрослея, он как бы привык питаться немного с постоянными проверками еды. Только в детстве, когда он пробовал постучать по предметам, чтобы сделать их видимыми, его обрывали и настоятельно просили угомониться, иногда чуть ли не переходя на бондаж и угрозы.       Сколько бы Арсений не старался переучить его пищевые привычки, всё равно ел Антон крайней скудно и, в одно время немного поправившись, на период в неделю вдвое снизил себе рацион. Он сказал тогда, что ему некомфортно чувствовать своё тело тяжёлым и раздобревшим (хотя Арсений искренне не понимал, что кардинально могло поменять за пять набранных килограмм и совсем не считал их лишними).       От напряжения тело Антона начинает выглядеть острее и наигранно сильнее, но с тем и более невинным. Натягивается кожа в районе шеи и ключиц, показывая главенствующие на них вены, тонкие плечи опускаются вниз и малость назад, демонстрируя не столько грудную клетку с просвечивающимися рёбрами, сколько впалый живот. Переход от одного к другому очень суровый. Арсений мажет пальцем по его коже от плеча вниз, до конца рёбер, затрагивая затвердевший маленький розовый сосок, покрытый, как и вся грудная клетка, мурашками.       — Не бойся. Расслабься.       — Я не боюсь, — с тихим рваным выдохом отвечает Антон. — Я не вижу ничего, поэтому все твои действия такие… неожиданные.       — Мгм… Чтобы меньше тебя волновать, могу колокольчик надеть или какой-то шуршащий материал подстелить под себя. Хочешь?       — Н… Нет, не хочу. Отвлекать будет скорее, а не помогать. Лучше говори, пожалуйста.       — Говорить? — с ласковой усмешкой уточняет Арсений, хотя прекрасно услышал просьбу. — Но так ты будешь видеть только моё лицо, не действия, то есть по сути ничего не изменится.       Антон несогласно, подобно недовольно идущей на поводке собаке, мотает головой.       — Не надо ничего другого. Просто говори. Пожалуйста.       — Хорошо, — в той же тихой кроткой манере отвечает Арсений, проводя пальцем ему уже по щеке. Он зачёсывает одну прядку за ухо и говорит: — Мне нравится, как ты реагируешь на мои касания. Каким бойким стал, — щебечет негромко, медленно стягивая с его таза домашние штаны. Без указаний и просьб Антон приподнимается, выгибаясь так изящно, что на мгновение Арсений прекращает что-либо делать и говорить, только любуется. — Научился хоть как-то отстаивать свою позицию. Всё равно идёшь у чужого на поводу, но теперь делаешь это хотя бы осознанно и, видимо, действительно наслаждаясь этой ролью.       Штаны с нижним бельём под ними врезаются в упирающиеся в кровать колени. Арсений немного выравнивается в постели, поправляет под спиной подушку, удобнее усаживая на себе Антона, и поднимает по очереди то одну его ногу, то другую, последовательно и постепенно полностью удаляя с его тела одежду. Слабая резинка, которой заканчиваются штаны, застревает на щиколотке, упираясь в торчащую тонкую косточку, но всё же неохотно поддаётся под руками журчащего словесным потоком Арсения.       — Ты большой молодец, что усердно занимаешься. Как ты научился ориентироваться в пространстве, тоже повод для гордости. У тебя появились какие-никакие знания, желания, некоторые очень для меня удивительные. Ты вырос, стал хорошим мальчиком, даже парнем, но в постели мне больше импонирует слово «мальчик», надеюсь ты простишь меня. Никаких педофильных наклонностей, ты не подумай, солнце.       Разобравшись окончательно с одеждой, оставив только наполовину стянутые носки на ступнях, Арсений за талию притягивает Антона к себе ближе и сначала долго медленно водит ладонями ему по бокам, задевая большими пальцами всё ещё напряжённые соски, аккуратно опускаясь с рёбер на живот, накрывая ладонями тазовые косточки, мизинцами и безымянными останавливаясь в паховой, слабо заросшей волосами, области.       Боясь себя порезать и в целом не имея необходимости держать своё тело идеально красивым по новым модным веяниям, не испытывая никакого дискомфорта в лишней растительности, Антон всё равно постарался подрезать совсем уж отросшие вьющиеся усеянные в интимных местах волосы. Арсений замечает это по неровности стрижки, придающей ему ещё большую очаровательность. Среди них, мошонкой и небольшой головкой упав на живот Арсения, находится аккуратный побагровевший член. Эрекция началась у Антона скоро, отлично укрепляясь от нехитрых ласк или слов, или их совокупности, и дошла теперь до крепкого состояния.       Такая чувствительность Антона заставляет Арсения, несмотря на нежность действий и сказанного, порой крепче сжимать его пальцами и резковато, возможно и грубо, дёргать его на себя. Но Антон не сопротивляется, послушно идёт навстречу бёдрами, низом ягодиц проезжаясь ровно по вставшему члену Арсения.       — Наклонись немного. Мне нравятся твои волосы. Хочу их сжать в руке. Какие они у тебя мягкие, совсем как твой характер, — цепляясь за волосы, Арсений хватает их корни, задевая ногтями кожу головы, и тянет их назад, заставляя одновременно наклониться к нему ещё ближе и выставить беззащитную, дрожащую кадыком шею.       Арсений ведёт по ней языком, чувствует редкие грубые волосы. Бриться Антону всё ещё боязно, хоть он и научился делать видимым отражение в зеркале. Арсению эта щетина отчего-то нравится, он только сильнее жмёт язык к коже, прикусывает немного кожи под челюстью и оставляет влажный мазок под ухом.       — На чём я остановился? — отстраняясь и вновь устраивая руки Антону на бёдра, спрашивает без надобности в ответе Арсений. — Такой чувствительный бойкий мальчишка, такой открытый. Приподнимись. Да, вот так, солнце, молодец, — говорит, придерживая одной рукой его за бедро, ладонью на тазовой косточке, а пальцами второй проникая по нежной, ещё не успевшей вспреть коже к месту под мошонкой, разумеется задевая её. Указательным и средним пальцем он находит заросшее мягкими волосами колечко ануса, потирает его и слегка надавливает. Один из пальцев проникает на фалангу без проблем, второй немного застревает, но вскоре оказывается на одном уровне с первым. — Как понимаю, некоторые сексуальные чары ты уже испробовал на себе. И как, понравилось? Входить в себя смазанной, — от более глубокого проникновения Антон резко выдыхает приоткрытыми губами, обеими ладонями падая и упираясь Арсению в грудь, — зачарованной головкой. Нравилось говорить: «помоги в прелюдии, облегчи вхождение» аспекту секса, романтики и похотливости? Или ты это делал, потому что надо? Так легче? Так правильнее? Потому что это тоже часть чар и твоего комфорта, твоей безопасности? Я не понимаю, ты предусмотрительный исполнительный мальчик или в край грязный, желающий присесть родному брату на хуй, а? Какой ты, солнце? — свободную от ласк анального прохода руку Арсений возвращает Антону в волосы, вновь хватаясь за них у корней и слегка запрокидывая его голову назад. Очередной рваный выдох Антона становится громче, более похожим на стон. Арсений улыбается, ведь говорит по сути зря — на него даже не смотрят. Нежно-зелёные глаза прикрыты. Но всё равно продолжает говорить, потому что у них был договор и так, кажется, его брату, и правда, легче. Грудная клетка надувается и опускается от дыхания почти в одном трепетном ритме. Арсений выпрямляется, телом приближается к сидящему на нём Антону и широко мажет языком по левому соску. Антон коротко, секундно, скулит, резко прикусывая нижнюю губу.       Он не видит, ничего не видит, но очень много чувствует. Буквально один сплошной оголённый нерв. Ладно, не совсем буквально, фигурально, но самого смысла не меняет: сейчас Антон гиперчувствителен ко всему.       Арсений этим пользуется, сбрасывает его в бок от себя, переворачивает ровно на спину, самостоятельно оказываясь сверху. Руками упирается над его плечами, головой и всем телом оказываясь напротив него, сверху.       — Но ты ведь хочешь и любишь быть ведомым. А какой ведомый сверху, да, солнце? Пора менять позиции. Не забудь только в процессе применить чары, а то зачем это всё? Но ты не волнуйся, я, если что, тебе напомню. Ты, кстати, удивительно молчаливый. Хотя дышишь так, что и слов не требуется.       Опять находя пальцами его анус, Арсений резко ныряет в него двумя самыми длинными до упора ладони. Антон выгибается дугой, напрягая и втягивая живот, демонстрируя тонкую аккуратную талию. А ещё он тихонечко стонет, почти что поскуливает. Арсений хочет поцеловать его в сухие пухлые приоткрытые губы, даже наклоняется к ним и дышит, опаляя их своим горячим щекотным дыханием. Антон так и не открывает глаз, и по нему непонятно, согласен он на такой уровень близости или нет. Всё же поцелуи — не часть сексуальных чар, они относятся скорее к романтическому подвиду. Но в щёку, ближе к челюсти и уху, всё равно коротко целует. Легко прикусывает за мочку ближайшего уха и выпрямляется. Давно не говорил что-то.       — Ты видел, как я трахался с бывшим. Хочешь так же? Но он был мальчиком экспрессивным, раскрепощённым. Сам рвался на член, хватал меня за бёдра и спину, чуть не царапая, заставлял двигаться быстрее и быстрее. Если хочешь так же, нужно соответствовать этой роли. Не заменять его, ты, конечно же, лучше, но вот немного чувств и желаний проявить достаточно чётко и громко. Чтобы не только ты меня слышал, но и, — опять приближается губами к его сухим, шумно выпускающим воздух, — я тебя, — заканчивает полушёпотом.       Притихшими внутри ануса пальцами Арсений вновь начинает вертеть, то вынимая их почти до конца, то вставляя обратно по ладонь. Антон под ним начинает ёрзать, помыкивать, практически постанывать, мотает из стороны в сторону головой, вновь прикусывая губы. И всё равно не открывает глаза. Арсений сползает немного ниже, наклоняется и длинно лижет его от ключицы по шее, по видной из-за напряжения венке, заканчивая свой путь под ухом.       — Ты у меня вкусный хороший мальчик. Чистый телом и грязный, такой порочный, душой. Скажешь нет? Тогда почему, — Арсений вставляет ещё один палец и двигается теперь тремя, проникая глубже внутрь и подушечками проезжаясь, массируя, по простате. Антон запрокидывает голову ещё выше, макушкой вдалбливая подушку в постель, и протяжно стонет, — ты так ярко реагируешь на мои пальцы в себе? Ты такой тугой, так крепко обхватываешь меня. Представляю, как твои мышцы будут обтягивать мой член, но всё равно пропускать глубже, чтобы головка задевала простату. Как ты тогда будешь выгибаться? Осторожно только, не сломай спину и не сорви голос. Можешь тогда обхватить меня руками и ногами, прижать к себе. Мне говорили все нижние, что у меня крепкая широкая спина, за неё удобно держаться. К тому же она пока не потная, схватишься своими скрюченными от сладости похоти пальцами мне в лопатку или соберёшь там в складки кожу, ближе прижмёшься ко мне и, — Арсений резко выходит пальцами из его ануса и входит через секунду затишья так же резко до самого упора, чётко попадая двумя по простате, — станешь насаживаться на меня, такой ненасытный, — Антон уже хватается за его плечи и постанывает так, как будто хнычет, носом упирается ему в грудь, сипло дышит, мажет сухой коркой губ по коже, отчего-то вызывая у Арсения мурашки. — А потом постараешься сняться с него, но тут же захочешь вернуться, войдёшь в ритм и будешь сам себя трахать, сгорая от удовольствия. Но, — усмехается, — недолго. Всё же трахать люблю я.       В последний раз вкручиваясь пальцами, Арсений выходит из Антона и немного отклоняется от него, вытягиваясь к прикроватной тумбочке. С верхней полочки он берёт упаковку презерватива, рвёт её, поправляет саму резинку, чтобы она спускалась нужной стороной, и натягивает её на свой член. Тяжело дышащий Антон приоткрывает глаза, закусывает уголок нижней губы, наблюдая за его руками. Он слышит и шуршание, и звук трения, хлюпанье тонкого слоя лубриканта на презервативе, и, всё же решив что-то для себя, тянет к нему руку. Сперва совсем не как девственник обхватывает стоящий член у основания, немного сжимает, затем сильнее краснеет в щеках и шее, отводя взгляд в сторону, видимо, понимая наконец свои действия, чем вызывает усмешку у Арсения, но не убирает ладонь, а говорит негромко:       — Это лишнее… Я ни с кем, а ты… следишь за этим.       — Да, солнце, я это знаю, но, во-первых, я понятия не имею, нет ли у тебя аллергии на сперму, а такое бывает. Индивидуальная непереносимость бывает разного характера, к тому же ты домашний ребёнок, толком не видевший аллергенов. Тут даже на материал гондона может начаться. Потом ещё понос или в целом расстройства пищеварения могут начаться. Я не хочу делать тебе больно.       — Такой ты душный, Арс, — говорит недовольно Антон, упорно пролезая пальцами под резинку и медленно, как бы ожидая получить по руке, тянет её наверх.       — Да, я душка, солнце, — с нежным обречённым вздохом подтверждает Арсений. — Если тебе не нужна для ритуала сперма, то не понимаю, зачем ты на этом настаиваешь, но ладно. Если вдруг что, всё проходящее и излечимое.       Антон многократно быстро кивает и спешит полностью снять презерватив. Он липкий, тонкий, не держит форму, из-за чего Антон морщится недовольно, скорее отбрасывая его в сторону предположительно пола. Шлёпается он рядом с толстовкой.       — Не контролируй буквально всё, как ты не устаёшь вообще? — вновь ложась на спину, спрашивает без особого интереса и негодования Антон, скорее с искренним непониманием, зачем взрослый такой глупый, но ответа он не ждёт, удобнее устраивается лопатками и головой на подушке.       — Очень даже просто. Мне это нравится. Держать всё в своих руках. Например, — Арсений хватает Антона за ноги, сгибает и закидывает их себе на плечи, — смотри, как хорошо твои ножки смотрятся, — с нежностью он проводит ладонью от коленки до бедра, немного поправляет Антона за ягодицы, с улыбкой принимая рваный стон от него, и, разводя их пальцами в стороны, приставляет к анусу головку члена. — Чувствуешь? Солнце, я вопрос задал. Чувствуешь?       — Нет…       Арсений водит головкой по сфинктеру, изредко немного надавливая, но не входя ни на сантиметрик.       — Чувствуешь же. Что чувствуешь? Когда я делаю так. Ещё немного и войду. Но не вхожу.       — Издеваешься, — мычит Антон, отворачивая красную голову с прикрытыми глазами в сторону, щекой ложась на подушку.       — Есть такое. Но это же не то, что ты чувствуешь. Воу, смотри, она так пульсирует, как будто я уже вошёл, — Арсений, не отводя член от ягодиц, проникает к дырке пальцем и гладит её по сморщенному волосатому колечку мышц. — Так хочется? Так нетерпится? Я, конечно, понимаю, солнце, что ты девственник, но чтобы настолько похотливый. Тебе нравятся мужчины? Которые ведут тебя, дразнят и потом, — он резко входит членом, но не до упора, а наполовину, если не меньше, но Антона всё равно в стоне подкидывает на кровати, он вколачивается затылком в подушку, прогибаясь в спине и пояснице. — втрахивают тебя в кровать до диких стонов, да? Не знал, что у меня такой грязный братик. В тихом омуте, и правда, черти водятся. Ну-ка, покажи. Покажи своих чертят, — Арсений хватает Антона за подбородок, большой палец нарочно или нет давит на пухлую, чуть увлажнённую, нижнюю губу. Но цель Арсения не губы, он несильно давит ему на челюсть, заставляя склонить вниз голову и посмотреть на него. Хотя от действий Антон всё равно по-блядски раскрывает рот. — Давай, не вижу твоих глаз. Я говорю, так посмотри же на меня, — часто промаргиваясь, Антон медленно распахивает веки. Смотрит на Арсения поплывшими зелёными глазами, разнеженными, горящими, с увеличенным, как у объёбанного человека, зрачком. — Вижу. Красивые глазки. Чертята отплясывают вокруг костра. Отсветы пламени отлично ложатся тебе на щёки. Такой румяный, такой сладкий, вкусный, на всё согласный мальчик. Такой грязный братик. Залезший ради ритуала своему брату на хуй. И такой от этого довольный, да? Довольный, — Арсений наклоняется к нему, прикусывает кожу под челюстью. Это действие сразу вызывает рой мурашек по коже громко застонавшего и сжавшегося анусом Антона. Арсений блаженно выдыхает ему под ухо. — Какой ты тесный, какой хорошенький. А я в тебя ещё даже не до конца вошёл, представляешь? Смотри, — Арсений подаётся тазом вперёд. Антон не смотрит, у него вновь закрыты глаза и откинута голова, макушкой он упирается в стену, затылком прессует подушку, практически проваливаясь в ней. — Но и это ещё не всё, — он толкается снова, на этот раз раздаётся звук шлепка мошонки о ягодицы, он сливается с очередным протяжным стоном. — Да… да, солнце, вот теперь всё. Повторим, пожалуй, — говорит Арсений, медленно выходя, и, оказавшись головкой практически у самого верхнего колечка мышц, дёргается тазом вперёд, резко и быстро входя до шлепка яиц о кожу. Антон сжимается и раскрывается, и опять сжимается, издавая какие-то запредельные для понимания звуки. Не то скулёж, не то блеяние, не то стон, не то мычание. У него дрожит всё тело и пульсируют мышцы ануса, обтягивая член Арсения, так сильно, будто он уже кончил, но на самом деле его собственный член, хоть находится в максимальном возбуждении, багровый, налитый, увитый синими и зелёными венками, ещё не выстрелил спермой, только потёк предсеменной жидкостью, оставляя влажные липкие следы на животе.       Арсений начинает толкаться последовательно, сначала по большой амплитуде, но с каждой проходящей минутой сокращая длину фрикций и увеличивая их скорость. Антон продолжает издавать те сладкие для ушей Арсения звуки, не то подаваясь и стараясь подмахнуть, не то намереваясь соскочить с члена, и наконец слабыми, как будто онемевшими скрюченными пальцами, хватается Арсению за спину. Скользит по лопаткам ногтями, собирая кожу складками и цепляясь за них, оставляя после себя красные полосы. Ноги уже давно с плеч переместились на бёдра и крепко обхватили их, скрестившись на пояснице. В какой-то момент Арсений немного переворачивает Антона, закидывая одну его ногу обратно к себе на плечо, но так двигается он недолго, по большей части даже не двигается, а наслаждается самой ножкой. Он любовно водит по бедру, обводит коленку, целует её и голень, один раз слабо прикусывает кожу, чем вызывает поток мурашек и стонов с резким дёрганьем. Но в итоге, перед оргазмом, знатно запыхавшись, Арсений упирается предплечьями о постель, словно обнимая Антона за спину, приближается своим лбом к его лбу, двигается в нём быстро, дёрганно, толком не выходя, найдя идеальный угол, по которому член проезжается в точности по простате с наивысшей точкой удовольствия. Антон то обхватывает Арсения за спину, трогает напряжённые спинные и плечевые мышцы, слегка царапает их ногтями и за них притягивает Арсения ещё ближе к себе, то наоборот отпускает его и обмякает, не переставая хрипло, по-разному, но всегда открыто честно, постанывать.       — Самое время использовать чары, — шепчет Арсений ему в губы. — Перед оргазмом они исполняются лучше всего. Я тоже почарую, чтобы ты кончил без рук. Хочешь? Подарок мой тебе, братик.       Антон согласно стонет-скулит, облизывает сухие губы несколько раз, сглатывает, но запрокидывает сразу голову, потому что Арсений двигается в нём особенно резко, и всё же начинает бормотать, совсем не слышно, слова для чар. Когда он заканчивает это дело, ничего особенного не происходит. Впрочем, и не все чары активируются моментально, некоторым нужно время или они нарочно имеют отложенный эффект. Арсений проговаривает свои слова в рваном шёпоте Антону на ухо, и тот в ту же секунду, как заканчивается последний звук чар, стонет особенно тонко, громко, сжимаясь всем телом и особенно анусом, и часто-часто дёргает тазом. Лежащий на его животе член подпрыгивает, изливаясь спермой. Она вязкая, беловатая, но ближе к прозрачной, и её много, лужицей она стекает к пупку, некоторые капли от силы выстрела попали на грудную клетку и теперь по рёбрам медленно, практически не смещаясь, передвигаются к напряжённому от судорог животу. Арсений с рваным негромким стоном кончает следом за ним и ещё несколько раз осадочно толкается, загоняя свою сперму всё глубже. Оставляет короткий поцелуй под ухом и выходит. Колечко мышц продолжает рефлекторно пульсировать. Арсений гладит его указательным пальцем, нежно усмехаясь тому, как податливо расходятся стенки ануса, словно зазывают к себе обратно.       — Хороший мой мальчик, — стараясь отдышаться, через выдохи говорит Арсений, падая рядом с ним на кровать. Антон моментально укладывает вспотевшую голову ему на плечо, а Арсений и не против закопаться в любимой манере во вьющиеся, а из-за влаги ещё сильнее пошедшие волнами, волосы. Он медленно скребёт его кожу ногтями, массируя и почёсывая одновременно, выстраивает наконец на нормальный лад дыхание и замечает какую-то странную силу.       Уставшее тело быстро приходит в себя, с бешеной скоростью регенерируется и наполняется такой энергией, какую не дают ни кофе, ни энергетики, ни спорт. Ощущение лёгкости, силы, воодушевление, позволяющего покорить самые недоступные высокие горы или опасные глубины океана, расползаются по каждой клетке его тела. Арсений никогда за всю свою жизнь не чувствовал себя настолько живым и способным к великим свершениям. От предвкушения у него даже сильно бьётся сердце, как было тогда, когда он вбивался в Антона. У него ничего не болит, ему не хочется в сон. Всё… потрясно. Великолепно, восхитительно и куча подобных синонимов. Дышит легко! Слышит всё отлично! Зрение острое, ничего не расплывается в глазах, будто у него нет никаких дефектов в хрусталике, заставляющих для ближнего долгого комфортного чтения использовать очки.       И это странно. Арсений перебирает в голове сотни сексуальных чар, стараясь отыскать нужное, но ни одно не подходит под параметры. И, когда он случайно заходит в немного другую сферу, до него вдруг доходит. Он перестаёт поглаживать, напрягается всем телом и поворачивает к заснувшему на плече Антону встревоженно обескураженный взгляд.       Пальцы в волосах сгибаются и гладят уже на чистых рефлексах, по памяти, и сильно при этом напрягаются, так что Арсений слышит, как натягиваются в них мышцы и хрустит пространство между костяшками.

—⁂—

             — Дарова. А де малой? — скидывая с ног кроссовки, спрашивает Серёжа, не спеша протягивать Арсению руку.       Арсений тоже не особо дёргается, кивает на приветствие и уходит на кухонную зону к уже открытой бутылке коньяка.       — В парке гуляет. Тренирует концентрацию. Говорит, что практически может увидеть два объекта сразу. И намного лучше стал слышать. У него, правда, прокачался слух.       — Это хорошо, — тянет недоверчиво Серёжа, подходя к столу. Он с вскинутыми бровями любуется на подготовленный алкоголь, вспоминая, что такой крепкий друг пьёт только в двух случаях: на эмоциях от победы и заминая сильный стресс, оглядывает лицо Арсения, особо не выражающее радости, скорее задумчивость и осадочную тёмную ошалелость каким-то событием, приходит к неутешительному выводу, вздыхает, садится на своё любимое место за стол. — И почему же ты не рад?       — Я… я рад. Не то, чтобы я не рад. Не… Блять, Серый. Не в этом дело, веришь-нет? — Арсений садится напротив него, доливает себе на три пальца коньяка и, сделав крупный глоток, продолжает: — Солнце отлично прокачивается, слушается меня, все тренировки старается исполнять, хоть и гундит, как ему это сложно. Оно и понятно, хиленький какой. Но… он меня очень настойчиво попросил, чтобы мы были в магических отношениях, знаешь, когда один атакует, второй поддерживает и защищает от неожиданных атак.       — Разумеется знаю и не понимаю, что в этом нового. Он целый год тебя об этом просит, если вообще не с самого начала подразумевал такие отношения. Он же пришёл к тебе такой послушный, скромненький, возьми-и-и меня, братик. Я буду тебе служить, а ты меня поучай.       Арсений уставляет на друга нечитаемый взгляд, и Серёжа уже начинает осторожнее хмуриться, совсем не понимая, где и что конкретно он сказал не так.       — Да. Но вчера он решил, что раз мы в таких отношениях, нужно использовать все возможности и решил попрактиковать сексуальные чары.       Серёжа усмехается.       — И ты согласился?       — И я согласился, — огрызается Арсений. — Всего лишь секс с хорошим эффектом я люблю.       — Ну, для таких отношений это нормально. Действительно, чего такие силы сдерживать? И что пошло не так?       — То, что он применил не сексуальные чары. А «канна́рьтони’и».       Серёжа удивлённо смотрит на него, почти так же нечитаемо, как Арсений на него до этого. Он хлопает глазами, хмурится, с сжатыми выпученными губами и наконец говорит:       — Настолько?       — Крепкие чары, кстати, — нервно отзывается Арсений.       Серёжа чешет затылок, вздыхая.       — М-мда… Ну, совет вам да…       — Нахер иди.       — Чё «на хер» -то сразу? Слушай, ну, питает он к тебе глубоко тёплые братские чувства.       — Поправочка. Любовные. Не братские.       — А когда ты его ебал, вопросов у тебя, блять, не возникало? Арс, комедию не ломай. Сразу было видно, что он к тебе привязан.       — Но я не думал, что настолько!       — И что? Пользуйся тем, что есть. Пацан любит тебя. В любви тебе признался заочно, да ещё как. Каждый чародей мечтает, чтобы его половинка ему перед боем эти чары организовывала, а ты нос воротишь. Ну брат и брат, двоюродный же. И до этого нормально же всё было. Что поменялось с тем, что он признался вслух?       — Я как его матери в глаза смотреть буду? — удручённо тянет Арсений, хватая себя за волосы и тоже оттягивая их вниз.       — Блять, а когда ебать его согласился, таких мыслей у тебя не было, да? Ебать ты скользкий. Это мы да, а это мы нет. Не охуевай в край, а? Были братьями, стали партнёрами, переросли в любовников. Ну, нормальная история, чё ты. А с родаками его договоришься, к тому же он у тебя живёт. Им можно вообще не говорить. Насколько я знаю, они сейчас мало общаются. Антон к ним особо не ходит, обосабливается.       — Нет, не обособляется, а ко мне приклеивается.       — Да пусть и так, тебе то что? Если не любишь его в ответ, то просто пользуйся тем, что он даёт тебе, как магический партнёр. Только если налево пойдёшь, сообщи ему и обсудите это нормально, а то мальчишке сердце разобьёшь. А если любишь, то вообще не вижу проблем так париться.       — Ну он мне как младший брат, понимаешь? За ним же надо следить, ухаживать, смотреть, чтобы он не навернулся, в плохую компанию не вступил и всё в таком духе.       — Прибавляем к этому трахать его в постели и целовать не в лобик, а в губки перед сном, и получаем уже не братские, а романтические отношения. Чё зыришь так? Я не прав что ли? Понимаю, что ты, конечно, в ахуе сейчас после признания, но голову-то окончательно не теряй. Если ты его оттолкнёшь сейчас, хуже в сто крат будет, чем если ты придёшь к выводу, что и с братом можно шпёхаться не по чарам, а по любви. Тебе самому секс с ним понравился? Ток честно.       — Да, — заторможенно отвечает Арсений, делая медленный глоток коньяка. — Он очень открытый очаровательный мальчик, только импотенту не понравится.       Серёжа усмехается.       — Ну вот и всё. Знаешь, от ненависти до любви один шаг, от брата до любовника один оргазм.       — Как я мог забыть, что ты совершенно не умеешь шутить и поддерживать?       — Ой да иди ты, задница.       

—⁂—

             — Как успехи, солнце?       Арсений только вышел из душа, как заметил падающего на диван лицом вниз Антона. Он поправляет на бёдрах полотенце и подходит к нему, присаживается на подлокотник. Антон мычит, не раскрывая век, кладёт голову ему на ноги, бодаясь о тёмную махровую ткань носом. Арсений, вспоминая недавнее произошедшее, сначала немного напрягается, но всё же откидывает в сторону сомнения, чешет и гладит его, закапываясь пальцами в волосы.       — Ммм… да-а, успехи… И тут тоже почеши. Кайф. Нормально с успехами. Мне порой кажется, что я вообще не двигаюсь в прогрессе, а потом вспоминаю, как было раньше, и так вот, знаешь, удивляюсь, что я теперь это могу, легко могу, а раньше вот вообще не мог. Это так странно. У тебя тоже такое бывает?       — Да нет, я привык к своей силе. Чувствую себя вправе ею пользоваться, всецело на неё полагаюсь. Таких диссонансов во мне не возникает. Но раньше, курсе на втором в унике, порой было такое. Нас тогда тоже усердно гоняли, силы росли не по дням, а по часам, но мы были такими вымотанными, что даже не замечали этого. А потом, на каникулах, когда отмечали конец семестра, так отжигали. Ух, золотые времена студенчества. У нас ещё, на удивление всех преподов, группа была такая, плюс-минус сплочённая. Не сказать, что без ссор. В магических кругах такого не бывает, думаю. Но мы всё равно были даже не то, что дружными, а вот компанейскими. Срались вместе, выпивали вместе, праздновали вместе. Всё в таком духе. За постоянными бешеными событиями не всегда успевал вспоминать о себе, замечать все эти изменения. Но всё равно на первых тренировочных спускался с небес на землю. Всегда можно накосячить, всегда соперник может попасться сильнее или хитрее тебя. И к этому нужно быть готовым. Идти вперёд, по головам, несмотря ни на что.       — Со мной? — тихо спрашивает Антон.       Арсений хмурится, но не выдерживает, усмехается, ласково шебурша его по волосам.       — Куда ж я денусь? Приютил тут братца на свою голову. Но не надейся, что мы прям скоро будем участвовать в настоящих турнирах. Минимум полгода ещё будут только тренировочные, понятно?       — Угу, — мычит, практически мурлыча, Антон, подставляя голову на новые поглаживания.       Арсений выдаёт ему несильный щелбан по носу, но скоро возвращает руку в волосы и говорит:       — Давай обсудим. Мне нужно понимать и знать границы. Для начала по поводу вчерашнего…       — Ты ведь понимаешь всё. Я люблю тебя. Делай всё, что хочешь, я тебе доверяю, Арс.       Сбитый с толку таким прямолинейным и обычным, словно давно уже решённым и двести раз про себя проговоренным, ответом Арсений не знает первое время, что сказать. Интуитивно продолжает гладить Антона по голове, мягко улыбаясь на то, как он подставляет те места, где ему особенно хочется получить ласку, как лежит такой, весь обмякший, домашний, несмотря на то, что в уличном, раскрепощённый и до безобразия нежный, так и пылающий своей любовью и преданностью. Арсений не понимает, как не замечал этого раньше. Оно ведь выглядит совсем не так, как дружеское или братское проявление. Оно более кроткое, более личное и хрупкое.       — Ты перепутал, брата любят не так, — с лёгкой тёмной усмешкой говорит Арсений.       — Я так, как ты вчера, не умею любить и не хочу. Оставляю это всецело тебе.       — Ох, солнце, когда ж ты стал таким словоохотливым, а я и не заметил? Я как брата тебя люблю.       — О, это я вчера тоже заметил.       — Ладно, тут твоя взяла. Хорошо, давай попробуем.       Антон распахивает глаза так резко, в них такое удивление, переливающееся с неверием и осторожной радостью, что Арсений только сейчас понимает, насколько не уверен и напряжён Антон был в своих словах и действиях. Не ожидая, лишь надеясь, на положительный ответ, он всё равно пошёл на такое признание. У Арсения в глазах чистота, и пустота, буквально чистое поле с лёгким весенним ветром, в разуме, мыслях. Гулко бьётся в груди сердце от восхищения младшим. Каким он был робким, зажатым, идущим на поводу у родственников, и как он напросился к нему поменять жизнь и сделал это. Какой он, несмотря на свою кротость характера и любовь быть ведомым, отдаваться партнёру, сильный мальчик, смелый человек. Арсений искренне восхищается. Он целует его в лоб, потом становится на пол на колени, приподнимает голову Антона с вопросительно-настороженно распахнутыми глазами и, сперва бодаясь о его нос своим, нежно целует в губы, кончиками пальцев легко царапая ему кожу.       Целоваться Антон не умеет совершенно, поэтому потерянно двигается губами навстречу и тянет к нему руки, несмело обхватывая то за шею, то за плечи.       — Ну, над этим мы ещё поработаем, солнце, — отстраняясь говорит Арсений. — С этим разобрались. Родителям о наших крепких отношениях рассказывать собираешься?       — Как-нибудь потом, но да, хотелось бы. А мне, правда, можно?       — Правда. И с дивана ты теперь переезжаешь на мою кровать.       — Да он удобный, мягкий, длинный, во весь мой рост… я согласен, — сдаётся он под скептичным взглядом голубых глаз.       — Ну разумеется. А теперь пиздуй в душ, солнце. Пойду обед сварганю, — говорит Арсений, целует его коротко в нос, чмокает губы и, трепя последний раз по волосам, уходит в сторону кухни.       Антон с блаженным стоном растягивается звездой на диване, под нос бурча, что рука и нога врезаются в спинку. На кровати, правда, поудобнее будет.