Moje More

Он безотрывно смотрел на неё - безумно, до всполошенного сердца красивую. Бледную. Заметно по осунувшемуся лицу изможденную. Подходил каждый раз к ней неспешно, осматривая с ног до головы. Осторожно грел её руки своими, замечая, насколько исхудали запястья, что видно бледно-голубые венки, проступающие под кожей. Едва ощутимо касался лица, некогда румяного, круглого, а пальцы ощущали холод её щек и остроту скул. Трепетно перебирал лежащие на подушке локоны - совсем, кажется, недавно замеченные им блестящие и здоровые, красивые и ухоженные, выглядели теперь столь же безжизненно, как и сама девушка. Он до сих пор задавался вопросом, зачем она полезла в самую гущу битвы? Ответ был, разумеется - сразу же, как произошло непоправимое. Он с содроганием глубоко в душе вспоминает отчаянное "нет!" и громкий, полный болезненного удивления стон, когда её руки крепко удерживают клинок, его клинок, который у него выбили из рук, и которым теперь она скрестилась с клинком одного из черномагов, с которым он дрался. Она удерживала удар, который был направлен ему в грудь. Закрыла его собой. А напарник черномага не стал ждать и вонзил свое оружие девушке в бок, и всё, что видел и помнил Амен - это её глаза, полные удивления и боли, распахнутые, из которых градом лились слёзы, и ненависть к самому себе за то, что промедлил - замер на секунду, и её ранили. Тизиан не дал им уйти - обезглавил у выхода, и смотрел с сожалением на верховного эпистата, который, словив падающую девушку без сознания осел с ней на пол, шокированно её осматривая. До него будто не доходило, что нужно действовать и как можно быстрее, но Тизиан привел его в чувства, и эпистат, подхватив девушку на руки столь аккуратно и бережно, как мог, бегом направился к колеснице, кинув другу, чтобы запряг её самыми быстрыми лошадьми как можно быстрее. Он до сих пор вспоминал тот проклятый день, когда узнал что она черномаг - буквально за несколько лунных циклов до битвы. Вспоминал и проклинал себя, потому что ничего ей так и не сказал, а в воспоминаниях осталась лишь её измученное болью лицо, и едва слышные, до дрожи где-то внутри любимым голосом сказанные оправдания - обнаженная правда, которую теперь знал он. Помнит, как обвинил её в том, что она просто захотела поиграться с его сердцем. Помнит свой собственный голос, наполненный отчаянием и злостью, какой-то болезненной безвыходностью, когда говорил ей, что она вызывает в нем отвращение. - Прошу... - её голос сиплый, совсем ослаб, в нем столько боли, но он не хочет её слышать - это она причинила ему боль, и снова хочет задурить мозги слезливыми словами! - Уходи немедленно, Эвтида. - он сам внутри содрогается с того, как отчужденно и безразлично звучит его голос. - Я сообщу дату казни позднее. - Пожалуйста, Амен... Просто выслушай.. - он переводит на неё разъяренный взгляд, но замирает, удивленно моргнув. Она перед его столом, у того самого ковра, где отрабатывала своё наказание, на коленях стоит. Руки будто безжизненно свисают вдоль тела, голова слегка опущенна, и он толком не видит эмоций на её лице. Он молчит, и она решается говорить дальше. - Ты можешь не верить ни единому моему слову, и я пойму. Всегда понимала, что не поверишь после того, как все узнаешь. Тем легче сказать правду тебе прямо в лицо. - её плечи опущенны, взгляд устремлен в пол, руки заметно дрожат. - Я хотела сказать тебе, кто я. Видит Ра, сколько раз я думала об этом, подходила, но не решалась... Как мне было об этом сказать? - она поднимает голову, и её взгляд, наполненный болью и чем-то ещё, и болезненная улыбка на дрожащих губах почему-то заставляют его слушать дальше. - Бога ради, я не боялась казни. Не боялась и не боюсь умереть от твоих рук или по твоему приказу. - с её губ срывается тихий вздох, больше похожий на всхлип, и от этого что-то внутри болезненно сжимается. Её голос наполняется всё большим отчаянием и болью, и ему больно слышать его. - Единственный мой страх, единственное, чего я не хотела никогда и боялась больше всего - увидеть в твоих глазах отвращение, равнодушие, безразличие... ненависть ко мне. Исфет, я боялась этого больше всего на свете, но это все же случилось... - последние слова она хрипит, голос ломается, а он видит, как по бледным щекам катятся градины слёз, пока он стоит с другой стороны стола, внимательно смотря на неё. - Великие боги, я ведь не хотела этого! Одергивала себя каждый раз, стоило мыслям о тебе занять мою голову, не смела и в самых смелых мечтах думать, что тебе может понравится такая, как я. А ты становился лишь ближе... И я полюбила тебя. - теперь в её глазах, с болью смотрящих на него сквозь пелену горячих слёз он видит ещё одно - любовь, в которую заставляет себя не верить, но не получается. Такие эмоции невозможно сыграть, не истерзав свою душу. Не любя по настоящему. - Полюбила, как ты вечно засиживался над свитками до ночи, и приходил лишь со слипающимися глазами в постель, а руки постоянно были холодные. Полюбила, как ты, увлеченный работой, порой даже не замечал никого, задумчиво кусая губы и ероша волосы над очередной задачей. Полюбила твой взгляд, и не важно было, злой он или добрый, когда ты выискивал меня в толпе на собраниях или в трапезной. Задавалась вопросом к самой себе каждый раз, но почему-то лишь в твоих руках находила заботу, любовь, тепло и покой. Лишь в твоих глазах видела любовь, в которую верила, которую чувствовала сама и получала сполна в ответ. - она замолкает, и его хижина, будто теряя тепло её чувств, становится слишком холодной в тишине. Он не знает что делать и думать, ему нужно время, но внутри болит так, как никогда не болело. Её тело бьёт крупная дрожь, когда она вытирает влажные дорожки с щёк и поднимается на дрожащие ноги, едва не упав, но сумев удержаться за угол стола. Поднимает на него взгляд - до боли влюбленный. - Я врала лишь в одном - кто я такая, но никогда не врала о чувствах к тебе. Прости меня... когда-нибудь. Если сможешь.. - она едва касается его ладони, лежащей на столе в попытке самому не свалится с ней рядом на колени, болезненно улыбается и покидает его хижину. А ему в то же мгновение кажется, что он совершил раковую ошибку, и его покинула жизнь. За эти два с половиной месяца, каждый день беспрерывно приходя в лазарет Ливия, обустроенный прямо в ибу, смотря на неё такую - до боли, отчаянно сжимающей сердце тоски родную, любимую, такую бледную, осунувшуюся, не приходящую в сознание девушку не было ни дня, который он бы провел без ненависти к себе самому. Почему не сказал ей, что простил? Почему не сказал, что любит, что нужна ему так же отчаянно и больно, как он ей? И с каждым прожитым без неё днем он жалел все больше, что жив остался он, а на самодельной кушетке лежит она. И слова Ливия, который смотрел за этой сценой с болью в глазах, опираясь о край косяка двери, добивали медленно умирающего вслед за девушкой эпистата. - С каждым днем всё меньше вероятность того, что она выживет, господин...