ЗАПАХ СЛИВЫ

Чувствую себя рыбными отходами, ошмётками на столе, которые хозяйка рёкана (постоялого двора) тщательно соскребает тупым ножом с деревянной поверхности в железную миску. Они ей ещё пригодятся. Кто–то подумает, что она собирает их для любимого кота, но лично я уверен, что если бы у неё таковой и был, то его постигла бы та же участь, что и эту несчастную дохлую селёдку. Всё одно, что у моря живём – всё лучшее постояльцам. Работникам же достаётся труха. Вот та самая, которая предназначалась бы для домашнего кота или скота, кому как приятнее думать. Можно я буду думать, что я облезлый кот? Проку от меня никакого, как и от него, но мне брезгливо представлять, что я мог бы стать тем скотом, что откармливают на убой, чтобы потом прирезать где–нибудь в подворотне за пару тысяч иен. Здесь, если ты жрёшь, как не в себя, то на утро тебя точно найдут мёртвым недалеко от города, между старым и новым светом. Завсегдатаи, кому посчастливилось бывать у нас не в первый раз да ещё и останавливаться на ночлег в нашем городе, много не едят, много не разговаривают, только много пьют и не закусывают. Чтобы не выделяться, нужно стать или притвориться отбросом – только так у тебя есть шанс выжить в мире озлобленных, голодных собак, давно забывших, зачем они живут. Что касается меня, то я точно знаю, зачем продолжаю влачить жалкое существование нищего ронина без чести и хозяина. Я знаю. Точно знаю. Вот только это пойло, которое наливает хозяйка притона своей охране за верную службу, такое же поганое, как и её котлеты из рыбьей трухи. Всю память мне отшибло. Я точно когда–то знал, зачем живым дошёл, дополз не по земле, по костям, по зловонной гниющей плоти таких же, как и я, умников, не доживших до начала нового света – эпохи Мейдзи. С тех пор у меня похмелье. Наверное, поэтому я  ненадолго забыл, зачем живу. Как вы уже поняли, я работаю в охране одной зажиточной, по меркам послевоенной Японии, вдовы. Её муж, как и многие из сёгуната, пал смертью храбрых во имя… Язык не поворачивается сказать, что многие полегли за рыбью труху. Ну, не будем о грустном. Я, вообще, по натуре человек весёлый, особенно вечером после первого приёма пищи с бутылочкой вонючего саке. И на чём она его гонит? Точно не на рисовом отваре. Больше похоже на отраву, но я доверяю своей хозяйке, ведь ей невыгодно, чтобы её охрана, а нас три человека, окочурились под крышей её постоялого двора. И хоть бывшие самураи со всей округи готовы были выстраиваться в очередь на любую работу, особенно в питейное заведение (идзакая), где хозяйка благородно предоставляла персоналу ночлег, проверенных вассалов она берегла. Мы многое о ней знали, о чём не следовало бы знать никому. В эту ночь я, как обычно, нализался. Работа у нас в основном утренняя. Мои друзья по несчастью уходили спать рано. Не любила хозяйка, когда прислуга светила лицами при посторонних. А вот ко мне она благоволила. Хочу надеяться, что мне позволено было ужинать, как белому человеку, из–за моей смазливой мордашки. Стыдно признаться, охранник из меня так себе, как и самурай. Телом я худощав и высок, в общем, больше похожу на безжизненный тотем в углу комнаты, который ставят для красоты, как экспонат, и заодно, чтобы отпугивать злых духов. Хозяйка говорит, что у неё глаз радуется, когда она на меня смотрит. Нравятся ей моя болезненная белизна кожи и острые черты лица. Я ей напоминаю о том, что война продолжается. Чёрт поймёт этих женщин. Они романтизируют всё, даже войну. А мне хорошо. Каждый вечер я, как кот у окна, наблюдаю за всем в округе. За это мне и платят. Я чувствовал, что произойдет что–то из ряда вон выходящее. Во–первых, хозяйка принесла мне рыбные котлеты. Сперва я решил, что у меня либо день рождения, либо последний ужин на этой бренной земле. Я долго смотрел на неё, потом на горячие сочные котлеты. Чуть слюной не подавился. Божественный запах еды пьянил больше, чем палённое саке. Женщина цыкнула и нервно кивнула в сторону. Она была молода, но война забрала её молодость, как и мою мужественность, поэтому оценить её по–достоинству, как мужчина, я не мог. Куда проще было видеть в молодой женщине просто хозяйку. У хозяйки нет ни имени, ни возраста. Она тоже была кем–то или чем–то, что мало напоминало человека. Вообще, казалось, что новое правительство забрало с собой всё живое. Остались только тени прошлого, которое никогда не вернётся. Мы все это понимали, поэтому гнили заживо в новой императорской Японии, ставшей для нас мачехой. И вот эта сегодня особенно прекрасная и добрая тень принесла мне ещё и красивую чашку под саке. Да не одну. Вот здесь я напрягся. Грешным делом я уж было подумал, что из–за малого количества народу сегодняшним вечером она ко мне клинья подбивает, чтобы провести со мной ночь. Дожили. Я боюсь, что женщина окажется в моей постели. Как давно я не чувствовал тепла женского тела… Не люблю я об этом думать. Такие мысли всё время превращают меня из облезлого кота в мужчину. Что–то внутри противилось моей человечности. Какой–то страх мигом окутывал меня, стоило мне хоть на секунду осмелиться подумать, что я человек, что я ещё на что–то способен. Хозяйка по–прежнему бегала вокруг столов, не очень радушно интересуясь у постояльцев, нужно ли им принести добавки. Раньше меня всё время удивлял её грубый тон. Я никак не мог взять в толк, почему человек, заинтересованный в постояльцах, так невежественно себя с ними ведёт, пока однажды не увидел, как чья–то мозолистая и грязная рука легла ей на бедро. Женщина, не церемонясь, рявкнула на нахала так, что мужики за соседними столами заглохли. Пристыжено сжались, спрятавшись за стаканами даже те, кто и не мыслил ни о чём таком похабном. Хозяйка вела себя так, чтобы никто не напомнил ей о том, что она – женщина. Мы все здесь собрались, как один похожие друг на друга, закодированные от жизни пьяницы. ....