«Одни объятия вместо тысячи оскорблений»

      Калейдоскоп перед глазами преследует наркоманов повсеместно: каждая новая доза выступает своеобразным энергетиком, который поддерживает зависимого ещё на какое-то время до очередной порции. Гречкин никогда не причислял себя к этой категории, считая, что умеет держать под контролем собственные желания, а потому восполняет прихоти когда угодно и чем угодно. Старые знакомые из прошлых школ промышляли всякой синтетикой, однако пробу пера сняла самая обыкновенная травка, шибко пробившая лёгкие и оставившая долгий запах перед носом. Вторые попытки пошли позднее, через несколько месяцев, но стали привычкой, без какой было сложно начать день. Отец, будучи человеком внимательным и проницательным, уличил сына за беспределом, прочитал целую лекцию относительно вреда, а следом вовсе забрал половину денег, оставив Гречкина-младшего на попечение ломки. Такой урок дал свои плоды: парень по итогу уменьшил количество потребления, со временем развлекаясь примерно раз в месяц и не более. Появление Альберта и Кости навеяло воспоминания, поманило родным чувством эйфории, которая некогда являлось его неотъемлемой частью. Ему мало хотелось подхватить повторную зависимость, когда голову мутит, зрачки расширяются до пропорций Луны, силы плещут внутри, да так сильно, что попросту невозможно сидеть неподвижно. Первые поездки в бары и клубы заканчивались весьма успешно; Кирилл переключался и получал кайф уже от другого, не нуждаясь снова прибегать к фатальным методам. Лёша, подобно чему-то новому, дающему эффект похлеще кокаина или героина вместе взятых, питал богача эмоциями, своими действиями, теми чёртовыми взглядами, какие оставляют беспросветную дыру до следующего мгновения.        Сегодня мечты разбиваются вдребезги, планы рушатся под натиском реальности, тогда как мир бьёт по слабым точкам, заставляя согнуться для мольбы. Двенадцатиклассник слышит голос куратора, оборачивается и ищет обладателя мягкого, но порой жёсткого тембра, что меняется быстро и свободно, особенно если причина — подопечный. Наркотик проворно забирается вглубь, сдавливает каждый орган поочерёдно. Гречкин нащупывает асфальт, пока глаза полнятся всеми существующими красками. Он движется аккуратно, медленно исследуя сантиметры улицы, надеясь на отсутствие посторонних рядом. В голову отдаёт сквозящая боль, однако это временно отрезвляет богача, позволяя открыть автомобиль и почти безжизненно залезть на переднее сидение. Всё абсолютно точно плохо; словить подобный приход спустя длительный срок представляется идиотской идеей, но случившегося не воротить. Кирилл находит телефон, через размытую пелену открывает диалог с Альбертом и пишет хотя бы что-то, дабы оправдать своё отсутствие. Нужно каким-то неведомым образом уехать и прийти в себя, хоть парень и ощущает сейчас собственную недееспособность. Заводить машину оказывается проблематично, жать на педали и поворачивать руль — ещё хуже. Повезло, что трасса под покровом ночи пустует, иначе бы авария произошла с высокой вероятностью и от мажора осталось бы одно имя. Сигналы светофоров блекнут, вместо красных и зелёных цветов мерещатся совершенно иные, а шум по ту сторону смешивается, затрагивает барабанные перепонки и раздражает рецепторы. Музыка из радио вызывает злость, потому Гречкин яростно стучит по устройству, пытаясь нащупать выключатель. Изредка фигурирующие навстречу машины проносятся мимо, оставляя позади полосы, вдобавок дразнящие подвешенное сознание мажора. Проехать через половину города — целое испытание, а не встретить полицейских — невыполнимая миссия, которую удаётся пройти, даже без всякого понимания ситуации. Организм требует новой дозы, жадно выпрашивает её у хозяина; мозг работает наоборот, отбрасывая возникающие мысли далеко и, желательно, навсегда. Ламборгини, к удивлению, свободно и стремительно преодолевает дорогу; будь автомобиль человеком, Кирилл за такую поездку бы поставил пять звёзд и заодно закинул чаевых. Лес превращается в огромного монстра, что раскинулся слева направо и теснит собой водителя. Нос жалобно чешется, ладони дрожат, и постепенно накатывает тревога, от какой внутри всё сворачивается в ком и мечется по свободному пространству. Въездные ворота появляются за пару метров до столкновения, отчего он резко жмёт педаль тормоза. Приходится выйти, открыть себе дорогу и залезть обратно, чувствуя подступающую тошноту; нужно продержаться ещё немного, но выходит это плохо — его вырывает рядом с обочиной. Неприятный запах витает перед носом, пока Гречкин сгибается пополам и пробует заново встать. Постепенно эйфория покидает тело, оставляя наркомана в полуживом состоянии; тому приходится ползком дойти до Ламборгини, кое-как принять сидячее положение и найти бутылку воды, некогда заготовленную для подобных ситуаций. Холодная жидкость ненамного отрезвляет, помогая завести и припарковать машину. Волнение накладывается сверху общей горы проблем, лихорадка тенью подкрадывается и хватает исподтишка, неприятно воздействуя на усталость, которая не совсем подходит к месту.       Горящие фонари следуют вплоть до общежития, размываются и давят, заставляют прикрыть глаза. Парень бесшумно проскальзывает в помещение, еле поднимается, раз за разом ошибаясь со ступеньками и промахиваясь; четвёртый этаж кажется настолько высоким, что начинает кружиться голова. Кирилл встаёт на перелёте между третьим и своим, сверлит потерянным взглядом проходную дверь, а после поступает опрометчиво для себя трезвого и правильно — для пьяного и под кайфом. Ладонь стучит по дереву, разрушая устоявшуюся тишину: всё вокруг выглядит миролюбиво и спокойно, хотя мажор и плавает мысленно посреди разноцветного океана. Рыжая копна волос представляется нереалистичной, слишком светлой даже без света. Радужки пестрят голубыми волнами, губы, слегка сухие и потрескавшиеся, поджимаются, явно выказывая недовольство происходящим.        —Кирилл?—Лёша пылает усталостью, желая поскорее откланяться и затесаться среди сновидений.—Ты в порядке?—отрицательный ответ отзывается округлившимися глазами, зрачки произвольно расширяются без всяких стимуляторов.—Так, заходи давай.       Староста пропускает двенадцатиклассника внутрь, сам осматривает помещение на наличие чего-то полезного. Мажор занимает свободную кровать, облокачивается локтями, чувствуя приближающуюся дрожь, от которой тело перекосит и перестанет привычно функционировать. «Рыжик» резко наклоняется, приближается лицом к лицу, сокращая несколько десятков сантиметров разом, заглядывая туда, куда не рискнёт залезть никто другой. Он знает правду, понимает, что Гречкин сейчас — тряпичная кукла, какой можно управлять как угодно. Раздаётся тяжёлый вздох, обозначающий непомерную усталость. Богач хочет начать извиняться, но взгляд сироты останавливает его, приковывает к поверхности и отдаёт приказы; порой мальчик действительно впечатляет собственными силами. Пальцы касаются пламенной кожи, оставляют невесомые следы, прокладывая дорогу на щеках и шее. Кирилл затаивает дыхание, позволяя тому чересчур много для своих выстроившихся за долгие годы границ.       —Я не хочу сейчас читать нотаций относительно твоих методов развлечения, но…—прикусывает губу, очевидно переживая, боясь сказануть лишнего, будто способен этим задеть чужое эго.—Ты выглядишь отвратительно.       —Уже догадался,—старший хмыкает, приподнимаясь и задевая кончиком носа кожу напротив. Лёша пытается укрыть важное чувство, которое без зазрения совести скачет по комнате подобно мячу-попрыгунчику. Юноша дёргается, нащупывает пульс в области края челюсти, про себя считает удары, параллельно не сводя взора с побледневшего лица. Состояние буквально кричит о критическом положении, требует незамедлительной помощи, однако Гречкин тщательно заталкивает проблемы, лишая себя единственного лучика надежды.—Мышка, можешь забить, я уже взрослый.       —Оно и видно. Ты сам ко мне заявился,—точно, этот момент мажор упустил.—Что употреблял?       —Кокс,—бросает так непринуждённо, словно приравнивая наркотик к приёму чая.       —Хочешь окончательно подсесть?—Макаров пассивно злится, но отстраняется и раскладывает постель, подготавливая ко сну.—Нихрена не смешно, Кирилл. Я третий твой приход ловлю, мне…—задумывается,—страшно.       —Почему?       —Ты мне не незнакомый человек, вот почему,—говорит нехотя, хоть и честно, добавляя особенную изюминку искренности. От произнесённого кривится, пробует забыть, наливая воды в стакан и протягивая наркоману.       —Сам говорил, что мы не друзья,—богач выучил фразу наизусть, иногда прогонял вечерами и ночами, желая уличить второй смысл.—Тогда кто?       —Я и сам бы хотел знать,—бросает через пару минут куратор напоследок, закрывая тему.       Он носится из угла в угол, создаёт вокруг комфортные условия, даже обнаруживает тонометр, подкладывает рядом — на всякий случай. Младший напоминает горящий костёр, куда подкидывают дрова, отчего источник тепла и света становится ярче и опаснее. Двенадцатиклассник молчит, медленно лишаясь возбуждения, которое протекало по венам последний час; мозг, успевший привыкнуть к такому положению, требует продолжения, запрашивая новую порцию и не принимая возражений. Ломка, недавно отошедшая, возвращается, затрагивая ноги и руки. Лёша хочет что-то сказать, но опаздывает: Гречкин срывается и убегает в уборную, инстинктивно закрываясь и выбрасывая изо рта скопившуюся грязь. Уборная трепещет ароматом ванили, вызывая повторный приступ, пока остальные конечности играют на невидимых инструментах. Со стороны двери раздаются тихие шаги, следом — стук, улавливаемый слухом между тесными отношениями с «белым другом».        —Кирилл, ты как?—Макаров — чёртова карусель, что может подниматься наверх, сияя своим скромным превосходством, а может опуститься ниже дна, скрывая нутро от каждого встречного. Минуту назад он смотрел свысока, не скрывал собственного мнения; теперь же, подобно котёнку, трётся о закрытый проход и ждёт, когда его пропустят. Тело младшего обмякает возле, условно соприкасается с подопечным, только через преграду. Гречкин устало откидывается, ощущает их воссоединившуюся связь, мечтает почувствовать холодную ладонь, успокаивающую и дающую энергию одновременно.—Тебе нужна помощь?—не унимается, продолжает лезть и рушить стену, сгибая её под новыми законами. Мажор мог бы сейчас знатно посмеяться над глупостью, какая захватила его жизнь ещё месяц назад; теперь вряд ли это кажется забавным, учитывая текущее положение.        Парень хочет ответить что-то язвительное в привычной манере, но издаёт лишь жалобный вздох, приподнимаясь и открывая дверь. Лёша подрывается с пола, пытается укрыть выступившую панику, бегая глазами повсюду, кроме самого притягательного объекта. Староста едва помещается рядом, поворачивает Кирилла к раковине и, включая ледяную воду, умывает лицо, быстро пробуждая того, кто сию секунду готов начать возмущаться от такого нахальства; пусть и умалчивает, что нежные прикосновения сродни дорогостоящему массажу. Они стоят около десяти минут, растягивающиеся в длительные часы под воздействием грёбаного божества, на одном неприличном месте вращающий теорию относительности. Макаров завершает процедуры осмотром зрачков, убеждается личным домыслам и подталкивает двенадцатиклассника к выходу, сопровождая до подготовленной кровати. Голове становится проще и лучше, особенно когда сминает под собой мягкую подушку. Сон постепенно обволакивает конечности, подминает под себя мышцы и почти добирается до сознания. Тёмная фигура, на какую изредка падает свет ночника, мелькает в разных углах, что-то непрерывно делает и через некоторое время успокаивается, выключая единственный источник света и укладываясь вниз, сделав себе импровизированную постель.       —Некрасиво я поступаю, верно?—хмыкает Гречкин, взглядом пересчитывая чёрную материю. Он не ищет ответа, скорее выставляя слова напоказ ради защиты достоинства и чести.—Занимаю твоё место, заставляю носиться, бужу…       —Список будет слишком большим, можешь перестать перечислять,—Макаров меняет положение: то набок ляжет, то на спину, то начнёт судорожно глотать воду из кружки. Богач умело нащупывает его руку, держит мгновение, но так и не отпускает, ощущая прилив холода, который сопротивляется настойчивой раскалённой лаве. Сирота предпринимает попытку вырваться, по итогу усмиряясь и укладываясь, сохраняя телесный контакт кончиками пальцев.       —Спокойной ночи, Лёш.       —Спокойной, Кирилл.

***

      Мажор подскакивает резко, будто кто-то намеренно вырвал его из сна. Он суетливо оглядывается, видит сопящего у подножья кровати младшего, что кажется младенцем, свернувшимся в позу эмбриона; не хватало только сосания большого пальца, от чего старший невольно залился краской — фантазия разыгрывается чересчур ярко. Кирилла отпустило действие наркотика, однако жажда повтора неминуемо подкрадывается к органам, жалобно выпрашивает, доводя до первой стадии зависимости. Фатальное воспоминание о начальных этапах блуждает по замёрзшему телу, нежно касается самых чувствительных зон, побуждая побежать и выискивать очередную порцию кайфа. Это сравнимо с верхушкой блядского айсберга, который кажется безобидным, но представляет весомую опасность любому попутчику. Глядя на беззаботность Лёши, Гречкин хочет оказаться на месте не тронутого ничем плохим мальчика, какой вряд ли поддастся сомнительным компаниям и будет держаться востро. Реснички, такие длинные при тщательном рассмотрении, дёргаются, посему старший завороженно смотрит и разделяет их между собой, как будто это действительно ему необходимо. Стрелки часов направлены кто куда: одна, отвечающая за часы, выделяет одиннадцать, вторая не имеет никакого значения. Живот требовательно урчит, напоминая о приёме пищи; вчера всё употреблялось без излишек, а потому эффект распространился значительно быстрее. Завтрак они уже умудрились проспать, но выпросить остатки ещё можно.        Парень аккуратно встаёт, стараясь не задеть лежащего, выходит в коридор и спешно спускается, мало кого встречая по пути к столовой. Просторное помещение почти пустует, разделяя собой тишину с некоторыми подростками и парочкой преподавателей. Выдача без долгих очередей и конкретного времени — удобство выходных, ведь можно просто подойти и взять блюдо с собой. Повар выслушивает пожелания Кирилла, кладёт необходимое в пустые контейнеры и протягивает двенадцатикласснику, приятно улыбаясь при произнесённых благодарностей; нечасто сам Гречкин разбрасывается подобными выражениями. Он наскоро возвращается, также бесшумно прокрадывается и оставляет одну порцию своему «спасителю», который умиротворённо видит сны и игнорирует остальной мир. От одного брошенного на него взгляда мажор застывает, будто не решаясь сделать хотя бы что-то. Полностью беззащитный юноша представляет собой то далёкое за отвесной скалой, куда если один раз попадёшь, то забудешь о прошлой жизни, как ни крути. Смог бы богач так же легко произнести «спасибо», смотря в небесные глаза, какие меняют оттенок при любом удобном случае? Вероятнее всего, нет.       Кирилл хочет списать последующие действия на наркотик, который оставил некоторую долю и проявил себя сейчас — идиотское оправдание. Присаживается, упирается коленями, слегка подается вперёд и оставляет след губами, клеймя щёку Макарова собой. Тот слегка дёргается, из-за чего сердце Гречкина бьётся чаще, чем обычно; проснись он в такой неподходящий момент — пойдёт множество вопросов. Однако Лёша во сне умудряется улыбнуться, словно ощутил это невесомое прикосновение. Прижимает ноги к груди, дышит равномерно, пока второй чуть ли не сбивается с привычного кислородного режима. Мажор исчезает из комнаты молниеносно, поднимается наверх и запирается у себя, откладывая контейнер ввиду подступающей ломки, которая, конечно, помнит о вчерашнем. Он знает это чувство страха, что прочными цепями держит зависимого в системе; срывается и пишет Альберту, ненароком представляя реакцию младшего, какой столь трепетно заботился, удерживал руку до конца, даже пребывая среди фантастических миров. Парень горит желанием понять, почему сирота проявляет великодушие, причём не единожды. Мысли суматошно вертят хозяином, подрывают доверие к реальности, меняющейся на глазах. Сегодня забудется, завтра, быть может, отойдёт, поговорит с куратором, выплеснет накопившееся и найдёт именно в нём спасательный круг.       Друг появляется через несколько минут, округляет глаза, уставившись на Кирилла, будто тот исчез аж десять лет назад и внезапно заявился обратно. Руки пустуют, но мажор уже мысленно догадывается, куда упрятали заветный пакетик.       —Хотя бы вчера предупредил,—хмыкает спортсмен, занимая стул и бегло осматривая комнату.—Что, вчера так вштырило?       —Пиздец как,—мнётся, дёргает край верхней одежды, удерживая животное рвение выхватить кокаин и ощутить знакомое удовольствие; он прямо-таки ахуенно попал.—Так ну..?       —Уверен?—очевидно, что Альберт не хочет подвергать близкого подобным увлечениям, пусть и сам изредка балуется. В начале их знакомства парень поделился забавной историей, как сидел на веществах похуже, тратил немалые деньги, словил передозировку и прошёл курс реабилитации, но, так или иначе, вернулся к прежнему образу жизни, разве что понизив дозировку. Кирилл долго гадал причину воздержания от употребления ежедневно, однако, узнав о предыдущих порциях, лишь присвистнул, посчитав разницу.       —Иначе я откинусь. Не хочу лезть в это болото снова, но, блять…—он радуется, когда на стол падает упакованный белый порошок, сиюминутно доставая банковскую карту. Спортсмен смотрит пристально, явно выказывая недовольство: подсадил, называется. Кокаин имеет свойство захватывать организм с первой пробы, затмевая собой остальные наркотики; та же травка, к какой Гречкин прибегал ради расслабления, больше не представляет интереса, пока существует подобная возможность отвлечься и забыться. Ранее Кирилл отрицал, что вернётся и начнёт заново проходить тернистый путь — опять ошибся, да ещё и подставил себя перед единственным человеком, который несёт ответственность.       —Если понадобится, дам контакт дилера,—пожимает плечами друг, вставая и удаляясь, видимо слабо желающий видеть мажора именно таким.—Но, Кир,—поворачивается, впивается глазами и строит не считываемую гримасу,—проблемы решать надо собственными усилиями. Залезь ты подальше, никто тебя спасать не станет.        И выходит, хлопая дверью, оставляя двенадцатиклассника на попечение эмоциям и уже готовой дорожке, которую приходится полностью использовать, а оставшееся содержимое отправить восвояси — точнее, в карман далёкой от взгляда куртки.        «Никто тебя спасать не станет» — Гречкин перестаёт сомневаться, что случится ровно обратное: он действительно никому не нужен.

***

      На уроках Кирилл сидит еле-еле, головой стучась о поверхность парты и пробуя впитать информацию, но, к сожалению, родиться губкой предназначено только Губке Бобу. Костя рядом шумно общается с каждым ближайшим одноклассником, делится позитивным настроением, подначивает и свою компанию. Альберт весь учебный день молчит, иногда косит взгляд на друга, который ловко скрывает тряску тела: либо сменит позу, либо наиграно трясёт ногой, словно нервничает. Мажор готов поклясться, что рано или поздно натянет верёвку и затянет её до посинения, однако такими мыслями не делится, отбивая пальцами ритм, понемногу приводящий сознание в какой-никакой порядок. Его пару раз спрашивают, получают неполноценный ответ, при этом быстро отстают, словно сжалившись над «приболевшим» учеником.       Со звонком все подрываются, выбегают на большую перемену, стремясь как можно скорее занять очередь для получения обеда. Гречкина подхватывают возле выхода, тянут подальше от кабинета и заталкивают в другой, до дури знакомый своими изображениями русских писателей. Лёша — необычайно потрёпанный и нахмуренный — удерживает стопку учебников, занимает преподавательский стол и кивает старшему, дабы тот выслушал. Кирилл прикусывает губу, ещё сильнее начиная испытывать жажду; парень хочет броситься к чужим ногам, умолять, чтобы сирота спас его, проявил божественные умения, поставил свечку, да что угодно. Скрывать дрожь становится проблематичнее, учитывая внимательность юноши, который редко упускал из виду важные признаки. Тем не менее, староста умалчивает, выглядя устало уже с утра.       —Быстро инструктирую тебя относительно предстоящего. В пятницу матч по расписанию, тебе надо посетить медсестру и провериться на пригодность, иначе не допустят,—тупо изучает листок, бормочет, переставая обрамлять текст как обычно своими эмоциональными комментариями.—Тридцать первого проводится вечеринка-маскарад, можно прийти, но, если передумаешь, разрешено ехать домой. У нас будут каникулы, длятся полторы недели. После возвращаемся и учимся дальше, об остальном доложу потом. Увидимся,—не дожидаясь никаких слов, подрывается и идёт к двери. Гречкин захватывает руку, притягивает куратора ближе и блокирует своим телом выход.—Что?       —Выглядишь неважно,—кто бы говорил.       —У меня куча дел, поэтому надо торопиться,—Макаров глядит отчаянно, воплощая образ безобидного щенка, которому необходимо обрести свободу на какое-то время. Кирилл обнимает его, хватается за волосы, поглаживая каждую прядь отдельно; никакого сопротивления не следует, лишь ответная реакция, кажущуюся нужной обоим. Горячее дыхание Лёши обжигает морозную кожу, унимает волнение, перехватывает недостаток наркотика в организме, непонятно как заменяя собой и извлекая кровавую заплатку, которая скапливала жидкость с момента появления глубокой раны. Богач может поделиться всем, высказаться и дать знать, в каком он бедственном состоянии; из уст доносится другое:       —Почему ты мне помогаешь?—юноша не двигается, продолжает удерживаться ладонями, будто одно неверное действие — его встретит глубины Мирового океана, устрашающе нависшие сверху и пугающие неизвестностью.—Я давно думал, пытался найти причину, но… легче ведь спросить тебя,—они синхронно замирают: один от ожидания объяснений, другой — от растерянности.       —Потому что небезразлично.        —Что?—уточни, назови это блядское слово, убеди человека напротив, что он ещё кому-то нужен.       —Ты,—болезненно хмыкает, отстраняется и заглядывает вглубь, прочерчивая шагами дорогу к душе.—Твоё самочувствие, твои успехи, проёбы… ты небезразличен.       Пока Гречкин отходит, проглатывая услышанное, Макаров подрывается, слабо улыбается и выпархивает наружу, подгадывая время, когда раздаётся звонок. Кирилл считает себя до дурости тупым, проклинает за невыносимое желание нырнуть в нирвану и забыться, ведь кто он теперь такой, если к нему спустился с небес самый настоящий ангел?