Лечение Смоллетта

      Первый день. Капитан Смоллетт присматривается как к команде, так и к своим нанимателям. Сквайр Трелони ему сразу не нравится: туп, жаден, болтлив. С его другом договориться куда проще. Юнга Джим в нем явно души не чает и доктор отвечает ему тем же.       Третий день. Смоллетт наблюдает как после очередной перепалки с ним же, Трелони ищет утешения у Ливси. Тот ему не отказывает, он вообще никому не отказывает в утешении. Всего-то нужно: улыбнуться, похлопать по спине, сказать доброе слово и все печали у «пациента» пропадают сами собой. Вот уже Джон как ни в чем ни бывало гуляет по палубе, не отягощенный никакими переживаниями и весело болтает с другом. Смоллетт нахмуривается. «Разве можно так злоупотреблять дружелюбием человека?»       Пятый день. Капитан чувствует легкое недомогание. Всего лишь простуда — не повод оставлять пост. Один из матросов также проявляет симптомы и Смоллетт отправляет его к Ливси. Ну а что? Капитан на судне один, а матросов много.       Шестой день. Сегодня у Смоллетта побаливает голова и, когда он видит юнгу, шатающегося без дела, то так и хочется на него накричать и Александр едва сдерживается. Но вдруг откуда-то появляется доктор и расспрашивает Джима о его настроении. Юнга признается, что очень скучает по дому, ведь он никогда раньше не покидал «Бенбоу». Доктор обнимает мальчика и тот ощутимо веселеет, ведь он не один, c ним всегда будет тот, на кого можно положиться. Смоллетт злится: «Когда я был юнгой никто меня не спрашивал как я себя чувствую и какое у меня настроение. Вырастили поколение неженок, тфу!»       Восьмой день. Алан, заболевший матрос, вернулся в строй и уже полчаса рассказывает про доктора. Какое тот ему дал чудо-лекарство, как внимательно выслушал все жалобы и как заставлял есть яблоки кроме обычных галет. Смоллетт недоволен. «Этот Ливси разрушит всю дисциплину на корабле!» Впрочем, дисциплина не разрушается, а все матросы при виде доктора учтиво кланятся и улыбаются. Он же отвечает им дружелюбием и добрыми словами.       Десятый день. Даже попугай Флинт и тот полюбил Ливси! Птица садится к нему на плечо, теребит позолоченные пуговицы и норовит сорвать парик, а когда не получается, выдает громкое: «Хахахахаха!». Ливси угощает попугая яблочной долькой и тот улетает с криком: «П-р-релестно! Хахахаха! Замечательно! Хахахаха!»       Тринадцатый день. Симптомы простуды капитана наконец-то проходят и он снова готов спорить с Трелони по любому поводу. Смоллетт находит сквайра и устраивает ему выговор за то, что тот опять выдал команде по две порции грога. И доктор, внезапно, соглашается. «Ну хоть кто-то понимает опасность пьянства!» Однако, доктор как-то серьезно на него смотрит, а после, оставшись наедине, спрашивает: «Капитан, у вас все в порядке?» Смоллетт раздраженно ворчит, мол: «Это моя работа — обеспечивать порядок на корабле», и уходит до того, как посыпятся дополнительные вопросы.       Четырнадцатый день. Ливси… Ливси… Очень хороший, общительный и дружелюбный человек. Он всем улыбается, для каждого находит правильные слова, кого надо — обнимет, кого надо — вылечит. Со всеми он общается легко и непринужденно. И как же хочется оказаться на месте его лучшего друга и иметь всегда возможность положиться на такого человека. Капитан готов уже сам себе признаться в том, что ему нужна эта забота и поддержка, потому что смысла лгать себе все равно нет. И в этом нет никакой силы, чтобы закрывать глаза на проблемы. Но он не может, просто не может пойти и попросить доктора о помощи. Он ведь капитан, несет ответственность и ему нельзя демонстрировать перед командой слабость. К тому же, с детства Александр привык полагаться только на себя и просить о помощи он просто не умел.       Тридцать пятый день. Шторм. На капитане лежит ответственность вывести корабль и спасти экипаж. Он справляется. Когда опасность проходит, Смоллетт вздыхает с облегчением. Его силы истощены и нервы напряжены до предела. Очень хочется ввалиться в докторскую каюту, высказать все, что есть на душе, может быть получить объятия или дружеское похлопывание по плечу. Тогда бы ему сразу стало легче, тогда бы он снова почувствовал себя живым. Но капитан не пойдет. Он понимает как это будет выглядеть: «Получается, я только и всего что сделал свою работу, а доктор теперь обязан возиться со мной, утешать? Нянчиться хуже чем с юнгой? Нет, я не буду ставить Ливси в неловкое положение.» К тому же, капитан знает, что попытайся он заговорить о себе или своих чувствах, у него все равно ничего не получится.       Сорок восьмой день. Экспедиция продолжается по плану. Капитан уже даже не чувствует ни навязчивого желания выговориться, ни зависти перед друзьями Ливси. Его накрыла огромная, всепоглощающая усталость. Видимо пора ему в отставку, если он уже едва справляется с тяготами командования. Но больше так продолжаться не может. Довольно бегать от вопросов и обеспокоенных взглядов. Доктор прав: капитан не в порядке и отрицать это — значит подвергать экипаж лишней опасности. Поэтому хочется или нет — уже не важно. Нужно отбросить гордость и обратиться ко врачу.       Смоллетт стучится в докторскую каюту, в тайне надеясь, что тот занят и не откроет, но надежды не оправдываются и приходится войти.       — Ливси, я вынужден просить вашей врачебной помощи, — начинает он с тяжелым сердцем. «Лучше покончить с этим поскорее.»       — Что такое, капитан, вы больны?       — Похоже на то, хотя я и сам не могу понять, что со мной. Кажется, я теряю хватку. Вы же доктор, вы первый, к кому я должен обратиться в подобной ситуации.       — Конечно, вы можете довериться мне с любой проблемой. Проходите же.       Ливси усаживает Смоллетта на кушетку, а сам стоит перед ним, ожидая, что он начнет объяснять суть проблемы. Но капитан не торопится. Он осматривается в каюте, водя взглядом из угла в угол. Что угодно лишь бы не смотреть на Ливси. Разве не этого он хотел? Вот он доктор: готов выслушать и приложить все усилия чтобы помочь. Но от чего-то Александр не может подобрать слова или не знает с чего начать.       — Вы сказали что теряете хватку? Мистер Смоллетт, это звучит серьезно. Вы просто обязаны мне рассказать, что вас тревожит.       Доктор видит сомнения на лице капитана и догадывается, что возможно, ему не стоит нависать над тем, словно строгому учителю. Ливси садится рядом и, не принуждая к зрительному контакту, объясняет:       — Мы ведь, доктора, для этого и существуем чтобы люди доверяли нам свои проблемы. Мы те — к кому чаще всего приходят не по своей воле, а потому что по-другому никак. К нам приходят с проблемами, которые не хочется раскрывать ни перед кем. Но это наша работа: не только вылечить недуг, но и правильно расспросить пациента, убедить его нам довериться. От взаимного доверия и открытости зависит успех лечения. И поверьте, я видел и слышал на своем веку достаточно, меня трудно чем-то удивить или смутить.       — Но у меня нет телесного недуга, наверное мне не стоит занимать ваше время разными глупостями. — Смоллетт собирается уже встать, но твердая, хоть и заботливая, докторская рука ложится ему на плечо и останавливает.       — Погодите минутку, от простого разговора вреда не будет, не так ли? Я же корабельный врач, капитан! Я полностью в вашем распоряжении. Телесный недуг или душевный — не столь важно. Вторые, зачастую, приносят даже большие страдания. В последнее время я стал замечать в ваших глазах тоску, природа которой до конца мне непонятна. Поэтому я буду очень вам благодарен если вы посвятите меня. Ну и, конечно, содержание нашей беседы не выйдет за пределы этой каюты.       — Вы правы, доктор, меня поразила тоска, причину которой я и сам не до конца понимаю. Мне часто думается, что я не справляюсь, что мне больше не место в море, что я уже не гожусь для управления судном.       — Но вы же понимаете, что это неправда? Дисциплина на корабле прекрасная и со своими задачами вы справляетесь отлично. А недавний шторм? Вы справились блестяще, это ли не доказательство вашей профессиональной пригодности?       — Еще меня одолевает усталость. Такая, что порой даже вставать с утра не хочется.       — Усталость естественна в вашем положении, капитан. Вы работаете на износ, даже во время болезни не даете себе поблажек. Вот и результат.       — Что же делать?       — Я бы сказал, что нужно отдыхать, но послушаете ли вы? Положитесь на своих людей и распределите на них обязанности. Поверьте, корабль не собьется с курса если вы дадите себе хоть часок отдыха. Но, мне казалось, вас беспокоит что-то еще?       — Хмм, да, наверное. Это так неловко. Сидеть и жаловаться на жизнь. Боюсь, я злоупотребляю вашей добротой, доктор.       — Вовсе нет. Сейчас-то мы как раз добрались до самого важного вопроса. Я буду действительно рад если вы мне расскажете, что вас беспокоит.       — Сомневаюсь. Вряд ли кто-либо может обрадоваться такому. Это так мелочно, даже не знаю, как вам это сказать.       — Смелее, капитан, вы же ради этого и пришли, не так ли?       — Хмм, да, и правда. Что ж, раз вы настаиваете… В общем, не поймите превратно, когда я вижу, как вы проявляете сочувствие или поддержку к членам экипажа, это вызывает у меня какое-то неясное чувство желчи. Словно так не должно быть. Или мне неприятно это видеть. Простите меня, я сам не знаю, что на меня нашло.       — Кажется, я понимаю, о чем вы говорите, капитан. Если позволите, я попытаюсь решить вашу проблему.       — Пожалуйста, доктор, для этого я и пришел. Но что вы собираетесь делать?       — Все просто: я обниму вас.       — И всего-то? Ну если вы думаете, что это поможет…       Доктор придвигается к капитану поближе и оборачивает руками. Что-то неожиданное происходит и Смоллетт чувствует, как поднимается волна забытых и спрятанных глубоко в душе эмоций. Он сидит недвижимо, не предпринимая попыток обнять доктора в ответ. Ливси не отстраняется ни через десять секунд, ни через тридцать, дает привыкнуть к ощущению, позволяет чувству безопасности зародиться и потихоньку освоиться в груди капитана, пока разум того борется с внутренними барьерами.       — Вот так, капитан, вы тоже имеете право на поддержку. А я всегда готов оказать ее вам, в любое время, по любому поводу. Здесь вы в безопасности и можете действовать свободно. Можете рассказать мне все, что приходит в голову. Можете заходить когда захочется, хоть по десять раз в день.       Тогда Смоллетт склоняет голову на плечо доктора. Не плавно, а короткими рывками, словно сомневается на каждом движении. Ливси накрывает его висок ладонью и мягко прижимает к себе. Капитан сидит молча, не шевелится. Поза не слишком удобная и спина начинает затекать, но он боится сделать хоть одно движение. Ему кажется, что он балансирует на грани пропасти. Одна ошибка — и он провалится безвозвратно. В голове проносятся обрывки фраз, которые Смоллетт раньше хотел высказать, но счел лишними. Про подозрения насчет команды, про дурные предчувствия и про сквайра, который не упускает возможности задеть капитана. Разве можно жаловаться человеку на его же друга? Сейчас все это кажется таким мелким и неважным, что Александр сам себе удивился, как он мог позволять подобной ерунде завладеть его мыслями.       Доктор привстает и садится поудобнее. Трудно сказать, сколько они уже находились в такой позе, но Ливси готов сидеть хоть весь вечер, а для этого нужно найти комфортное положение. Капитан после недолгой разлуки снова вжимается в него, словно кот прохладным вечером, и доктор успевает заметить одинокую слезу у него на щеке. Ливси едва-заметным движением смахивает ее и снова прижимает капитана поближе к себе. Сколько бы не понадобилось дней, вечеров, часов, Ливси готов поделиться этим временем с Александром. В конце концов, что это часть его работы и не самая худшая часть.