И сейчас

      Утро всегда чуть прохладное, по улице стелется негустой туман и нос заволакивает. Приятно.       Миша приходит рано-рано — совсем народу ещë мало. Он крестится перед входом три раза, кланяется в пояс и проходит через ворота. В нос сразу бьют запахи: с кухни — просфорами, с основного входа — ладаном, с небольшого магазинчика — свечками и чем-то тëплым. На ухо доносится пение ранних пташек и хора.       Он заходит в магазин, покупает, как обычно, три свечки; толстенькие, но не вычурные, не любит такие. Перекидывается со старушкой парой фраз, спрашивает про здоровье батюшки. «Стар он, — отвечает, — устал сильно. Молимся за него.» Миша сочувственно кивает и кидает в деревянную большую копилку пару купюр, стараясь сделать это, пока продавщица не смотрит. Не прощается пока.       Перед входом в церковь крестится, вошëл — снова, четыре раза во все стороны. Он, честно, не знает, как и как давно выучил эти обычаи: раньше их, вроде, не было, а потом как-то незаметно появились. Миша, может, и просто не заметил этого, давно было. Так давно, что пробивает на странные эмоции (стоит ли беспокоиться, что он этого не помнит просто потому, что тогда очень редко ходил в церковь? Просить ли прощения?)       «Здравствуй, — говорит сам себе в мыслях. — Я очень давно не заходил, прости.» На душе сразу становится легче, как камень с плеч. Миша сразу вздыхает полной грудью и идëт в глубь.       Люди уже начинают подтягиваться: старушки с маленькими детьми, взрослые, один мальчик лет пятнадцати. Церквушка небольшая, на самом краю города, не самая старая, но и не новая. Он любит тут бывать; красивые иконы, в рамках и на стенах, искусный хор, приятные батюшки и завсегдатаи-бабушки, которые будто и не меняются год за годом. А они на Мишу так же смотрят?       Выходят священники — Миша сразу вспоминает про записку в кармане и опускает туда руку, проверяет еë наличие. Есть.       Сразу идëт в уголочек — там обычно исповедь проходит. Видит очередь, прилежно занимает и ждëт. Вот уже хор начинает глубоко петь, чуть громче, чем раньше, но всë равно будто бы всë ещë слышно пение птиц. Будто бы всë в этом мире, на этой планете сейчас находится здесь, а вокруг — ни души. Только Миша и Он.       Незаметно проходит время — вот уже и ему нужно подходить. Делает пару шагов, оказывается совсем рядом, стаëт на колени и достаëт бумажку, мелким почерком исписанную. Головой чувствует ткань на макушке.       — Как зовут тебя? — голос у батюшки такой добрый, располагающий.       — Михаил, раб Божий, батюшка.       — В чëм каешься, Михаил?       Миша с тяжестью вздыхает.       — Каюсь, Боже, в гордыне. Часто на себя беру то, что не должен, что не нужно мне. Да и власть уж люблю, честно говорю. — Миша слегка совсем улыбается, — Каюсь в сквернословии. Признаюсь, Боже, что использую брань, иногда очень часто. Негоже так делать. Сребролюбец я, не отнять — на деньги может тянуть, иногда пытаюсь своим богатством кичиться, — он трогает крестик двумя пальцами и понимает, что в лист совсем почти не смотрит. — Много плохого в своей жизни сделал, Боженька, очень много. Родных обижал ужасно, иногда — до сих пор, грублю людям, таким же рабам Божьим, как и я, чревоугодничаю. Всë не могу отпустить себе то, что сделал много-много лет назад.       Миша говорит быстро, почти без пауз, но очень искренне. Священник всему внимает, и Миша верит, что Бог — тоже. И он слушает его, и всегда слушал. И Бог Мишу прощает — Бог знает про всë-всë, что у Миши в жизни и в душе происходило, происходит и будет происходить.       Бог с Мишей всегда был.       И в детстве, когда никто с Мишей не был, и он играл с соседскими мальчишками, иногда — с Митей и Колей, и когда его розгами пороли за то, что напакостил.       И в Иге, когда никто с Мишей не был, и он лежал совсем один и стонал от боли и унижений, и когда вставал на коленях, еле-еле способный двигаться.       И в боевых походах, когда никто с Мишей не был, и он потерял голову, и о Нëм почти не вспоминал, а всë равно носил крестик и надеялся, что Боже поймëт.       И в смуте, когда никто с Мишей не был, и он почти сломился, и думал, что никто уж к нему не придëт никогда, и зря он раньше бед натворил.       И в царской России, когда никто с Мишей не был, и он боролся с желанием отомстить всем и вся, и ненавидел того, кто сменил его без всяких проблем, просто потому что.       И в пожаре, когда никто с Мишей не был, и он вздыхал, думая, последний раз, и лежал в пепле долго.       И в революции, когда никто с Мишей не был, и он пытался направить Сашу туда, куда нужно, и самому не умереть, хотя, казалось бы, невозможно.       И в гражданскую войну, когда никто с Мишей не был, и он не мог смотреть Саше в глаза.       И в союзе, когда никто с Мишей не был, и он отрекался от Бога и разрушал церкви.       И в девяностые, когда никто с Мишей не был, и он каялся всем за все свои совершëнные грехи, и когда ничего не помнил.       И сейчас.       Миша заканчивает исповедь и встаëт так легко, будто и не весит ничего. Проходится по всей церкви, ставит свечки, слушает литургию. Не причащается, правда, — пост не держал. Но воды святой немного выпивает. Служба заканчивается быстро, и Миша уходит, но знает: не навсегда.