На ощупь

Звучит еле уловимое, страдальческое пение капающего крана. Что хорошего ты мог бы рассказать о себе, если бы тебя спросили? Что хорошего ты успел сделать? Признаться, я не обладаю особой честностью по отношению к себе. По большей части. Но о чем ещё можно думать, когда твоего горла касается тончайшее лезвие бритвы? Именно, тебе остаётся только думать, потому как с каждым лёгким вдохом, ты чувствуешь обжигающую холодом сталь. Хочешь сглотнуть нарастающий ком, но страшно даже шелохнуться —всё скоро закончится — думаешь ты, или это говорит тебе он — больше нет необходимости в.. — нет, все же это говорит он. Я слышу это, неразборчиво, где-то там, на другом конце комнаты, хоть его рука лежит на моём плече. Я либо потратил весь свой страх, либо сконцентрировал его на лезвии опасной бритвы. От прикосновений тепло, даже очень. Я закрыл глаза и прислушался к томному голосу. Темнота медленно поглощает меня. Это приятно. По какой-то причине я даже рад. Я не могу быть уверен точно, но...

***

Пробуждение подкрадывается незаметно. Сознание медленно сменяет собою сон, оно вязкое, липкое и дурно пахнет. Сладкая дрема ещё недолго греет мягким одеялом, необычно удобная подушка приковала голову к себе, и на любую попытку сбежать неоднозначно фыркала, будто ей было и правда нужно, чтобы всё оставалось на своих местах. И Кавех был не против такого расклада. Он лёгким движением скидывает с себя одеяло : жарко. Руки складывает так :одна на груди, другая сбоку, вдоль тела, простынь под ним чуть влажная и немного шершавая. Вставать не хотелось вовсе. Да и необходимости в этом не было. Окно чуть приоткрыто, создавшийся сквозняк еле-еле подталкивал дверь, от чего та со слабо слышным глухим стуком ударялась о стену. За окном щебетали птицы. Архитектор готов был многое отдать, чтобы хоть на пару минут понимать о чем они говорят. А может, они и не говорили между собой вовсе, а просто щебетали свои глупые песни. О чем они могут петь? О зелёной листве, о голубом небе, а может даже и о вкусных семенах. Почему-то Кавех верил, что сплетни и скандалы явно не их тема для разговоров, хотя кто их знает, этих птиц. За стенкой отчётливо слышен голос его соседа. Нежный, тягучий баритон то и дело неспеша перетекает чуть выше, затем чуть ниже. Его речь размеренная, как и весь он. Но слова сухие. Даже сквозь стены и книжные полки можно разобрать эмоции Аль-Хайтама. Вдруг он замолкает, женский, ранее незнакомый голос перебивает. "Какое невежество" думает он, прислушивается, но не подслушивает. "Финансирование проекта..", кривит нос, ".. мудрецы..". Дальше слушать желание пропадает. В конце концов приходится шевелиться, и Кавех с успехом поднимается в кровати. Простынь тихо шелестит под ним. Руками убирает с лица волосы. Голоса за стенкой стихают после того как закрывается входная дверь. В коридоре слышны шаги, а значит, что сосед остался здесь, дома, и спешить ему некуда. Это и к лучшему. Грудь больно сдавливает. Мысли собираются в кривой комок где-то у затылка. Думать ему сейчас просто запрещено, и вместо этого он машет головой, будто это может ему помочь. Прикусывает губу и наконец встаёт с постели. Это немного страшно, он слегка пошатывается. Оказавшись без точки опоры, он чувствует себя ребёнком, беспомощным, беззащитным ребёнком. Недолго приходится собираться с мыслями, сначала вытягивает руку перед собой, делает шаг, затем ещё один, и наконец, после третьего чувствует рукой прохладную стену. Спокойствие возвращается к нему с каждым шагом вдоль стены. Она шершавая, прохладная и слегка влажная, или ему только так кажется. — проснулся? — ох, знакомый баритон, он звучит больше как утверждение, но тем не менее, Кавех кивает. Послышались приглушённые шаги, и сердце, кажется, немного сжалось— тебе не за чем геройствовать, Кавех, — немного строго говорит секретарь, и чужая рука касается его, Кавеха, предплечья — ты мог позвать меня — нет необходимости. — ответ тихий, колкий, с проблеском обиды, руку не отдёргивает, ждёт, словно маленький ребёнок. И его ведут, прям так, держа за предплечье, даже не за руку. Гадкое чувство слабости. Но он ничего не может с этим сделать — пока умойся, — тон, кажется, даже приказной, и Кавех не может расценивать его слова как проявление заботы — ты ведь сделаешь это без моей помощи? Эти слова ещё пару раз прокручиваются в голове архитектора. От обиды сводит желудок. Как он может?! В качестве ответа Аль-Хайтам получает раздражённое фырканье, сам же Кавех нащупывает ручку от двери и закрывается в ванной. "Катись ты в бездну! " только и думает он, отправляя руки на поиски крана. Губы дрожат, пальцы тоже. Хотел бы он посмотреть на себя сейчас. Но он слеп. Полностью слепой уже как пару дней. Судьба играет с ним, как с ненужной куклой, кидает его о землю и смеётся над ним. Укус пустынной змеи. Это могло бы быть что угодно: отравление ядом, лихорадка, тяжёлая болезнь, или даже, смерть. Сейчас смерть звучит более утешительно, чем малоизученная инфекция. Судьба играет с ним не по правилам, судьба удовлетворённо улыбается, видя его страдания. Инфекция, забравшая у Кавеха всё, ни больше, ни меньше, распространилась от небольшой раны от укуса на руке по телу, и лишила его самого дорогого — зрения. Работа архитектора сложная. Она требует много сил, времени и терпения. Не каждый готов отдать свою жизнь этому ремеслу, не каждый готов ночами напролёт кропотливо выводить тонкие линии на бумаге и сверять каждый миллиметр. Это сложно, долго, нудно, и в какой-то мере даже скучно. Но не для Кавеха. Архитектура — это страсть, это эмоции, это талант. Такой талант, который никто и никогда не забрал бы у него. Но кто знал, что одним прекрасным днём он лишится всего, что было для него важно? Одна за другой, крохотные слёзы катятся по светлой коже и капают на ладони. Что за вопиющая несправедливость?! — ты там не задерживайся — голос Аль-Хайтама всё такой же глубокий, нежный и размеренный. В этот раз с ним не хочется даже спорить, сейчас на это просто нет ни желания, ни сил. И всё, что остаётся Кавеху, так это взять себя в руки. Слёз и так было пролито море, а утешительных слов сказано и того больше. Он последний раз проводит влажными руками по лицу и искренне надеется, что следы его истерики останутся здесь, в ванной. На ощупь он добирается до двери, неспеша открывает, вновь движется вдоль стены, медленно, будто крадётся, будто он хищник, преследующий свою жертву. Резко останавливается, и деревянный пол вместе с ним перестаёт устало скрипеть. Всем своим существом Кавех чувствует на себе взгляд. Тяжёлый, изучающий, оценивающий, такой до боли знакомый взгляд. Он ничего не может поделать с ним, вздыхает. Его руки снова касается чужая, крепкая. Но в этот раз в капкане пальцев оказывается ладонь архитектора. Влажная, немного костлявая и почти безжизненная. Это даже смешно. — идём — и его снова ведут, но в этот раз, судя по всему, на кухню. Она просторная, как и все комнаты в доме секретаря. Они подходят к столу и Кавех покорно садится на стул, на всякий случай страхуя себя руками. Теперь руки — чуть ли не единственная его опора. Окно на кухне большое. Оно украшено цветастыми витражами, выложенными в замысловатый рисунок. Любопытный взгляд с удовольствием скользил по стеклу и каждый раз разглядывал всё новые сюжеты среди различных оттенков зелёного и жёлтых цветов. Кавех вздыхает. Сейчас же он мог только чувствовать играющие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь прозрачные стёклышки, и мягко целующие его уставшее лицо — кто к тебе приходил? — руки сами нащупывают горячий стакан, предложенный его соседом — студентка из академии, — пол едва скрипит под шагами Аль-Хайтама — утверждала проект. — Всего то.. — чай ароматный, смесь трав манит архитектора, и он делает глоток жгуче-обжигающего напитка, прежде чем продолжить — и поэтому она сочла правильным тревожить тебя в твой выходной? — бездна их разбери — тихо отвечает он и садится напротив — утвердил? — а что остаётся? Отчаянные студенты пошли, считают, что в праве пренебрегать чужим терпением и личным временем. — И как бы Кавеху не хотелось, он согласно кивает. Дальше завтракают они в тишине. Им больше действительно нечего было сказать друг другу. Чуть подальше от него шелестели страницы очередной книги, за окном шумел город и в прочем, это всё, что Кавех сейчас слышал. Хотелось уйти, но беспомощность слепого крепко связывала руки и приказывала оставаться на месте. В конце концов, чай был действительно вкусный, а компания Аль-Хайтама, кажется, впервые не напрягала. — ты тихий — голос самую малость обеспокоенный, звучит так резко и неожиданно, что слепому кажется, будто это ему почудилось, будто это были просто его мысли — ты что-то сказал? — на всякий случай переспрашивает он, и почему-то по спине бежит лёгкий холодок — я говорю, ты тихий, — повторяет, но уже немного громче — это вовсе на тебя не похоже, Кавех. Ты сидишь тут с тех пор, как я тебя привёл, и при этом проронил всего пару слов — книга закрывается лёгким движением и оказывается на столе. Голос немного более обеспокоенный, и Кавеху даже кажется, что секретарь и впрямь волнуется — что тебя гложит? — гложит? — сердце пропускает удар. Зачем он спрашивает? Зачем он так смотрит на него? Кавех не видит, но чувствует, отчётливо чувствует на себе острый взгляд. Настолько, что ему кажется, будто его разрезают надвое, прямо тут, на столе. От этих ассоциаций становилось дурно, и говорить уже ни о чем не хотелось, но слова предательски сами потекли наружу — мне кажется, ты просто смеёшься надо мной! Что меня гложет? О, а ты сам не видишь? Конечно, да, конечно, ты просто издеваешься! — обида вдруг встала поперёк горла, и Кавеху приходится резко встать, чтобы не поддаться ей полностью — Всё, просто всё, что было мне дорого! Я потерял это! Просто так, как ключи, как заколку.. просто потерял.. Архитектура, механика.. это всё приносило хоть какую-то радость в мою никчёмную жизнь, и вот незадача! Теперь я лишён этого! Это было единственное, на что я был способен! Единственное, что радовало меня! — он вскидывает руками, поглощенный собственными эмоциями — и ты ещё спрашиваешь, что меня гложет?! Он шумно выдыхает, и в то же мгновение чувствует, как его тело оказывается в крепкой хватке. Сказать, что это было неожиданно — ничего не сказать. Никогда раньше Аль-Хайтам не обнимал его. Ни разу он не позволял себе таких фривольностей. Но упираться у Кавеха просто не было сил. Он покорно расслабляет тело в чужих руках и утыкается лицом в плечо. И одни только архонты знали, как на самом деле ему не хватало его крепких рук. — продолжай — а голос его всё такой же бархатный, всё такой же непоколебимый, такой спокойный и размеренный. Островок блаженного спокойствия в бушующем океане эмоций. И Кавеху в действительности ничего не остаётся. Он говорит. Говорит всё, чего мог коснуться его разум, говорит всё, что хочет сказать. О своей боли, о несправедливости. Он чувствует себя брошенным, загнанным в угол, преданым, забытым и ненужным. И Аль-Хайтам слушает весь невнятный поток сознания архитектора, молчит, не перебивает, просто слушает. А Кавех и не останавливается, слова его текут ещё долго, они наполняют комнату и просачиваются сквозь щели в полу и окнах. Казалось, что время остановилось, а воздух стал тяжёлым, но им обоим было всё равно. Они просто стояли так, прям посреди кухни, и Кавех был готов поклясться, что уже очень давно не ощущал такой лёгкости. Пожалуй, ему ещё придётся поблагодарить Аль-Хайтама за это, но сейчас это было не важно. Совсем не важно.