Нужные направления

      Ророноа Зоро ничего не стыдится. Стыд — это для других людей. Стыд — это что-то на непонятном ему языке, отличном от языка стали. На языке вроде того, которым, судя по вороху акцентов, пользуется этот грёбаный официант.       Чаще всего официант использует язык для того, чтобы ранить — и когда делает это осознанно, кровь Зоро поёт.        (Он старается не думать о том, для чего ещё официант мог бы использовать свой язык. Зоро вообще старается не думать в этом направлении — а с направлениями у него всё хорошо, спасибо большое. Даже если иногда приходится поворачивать назад и проходить по проторенному пути. Это не вина Зоро. У него хватает другой вины, знаете ли. По настоящим поводам).       Стыд — это для других, но хочется закатить глаза, а иногда и хорошенько приложиться ладонью ко лбу, когда официант склоняется перед каждой встречной дамой — даже если дамой её не назвать — и изливает из себя эти дурацкие, ужасные комплименты. От которых тоже хочется закатить глаза. Или поёжиться, как делает иногда Нами — Зоро подмечает и это. Зоро много чего подмечает, потому что это его работа. Луффи иногда задумчиво проводит пальцами по шраму под левым глазом и не улыбается — не так, как обычно, потому что улыбка всегда таится в уголке его рта, в изгибах непослушных бровей или в глубине тёмных глаз. Голос Нами в таких случаях напоминает о том, что ему стоило бы поговорить с капитаном, но с Луффи это бесполезно. С ним надо уметь молчать. Говорить надо с Нами — иногда на языке денег, а иногда на языке бартера. Последний неплохо работает под алкоголем: Зоро делится с ней прошлым, по капле выдавливая из себя то, о чём ему тоже хотелось бы помолчать, но Нами отвечает, и это главное. После деревни Коко она вообще больше говорит, чаще пылит и улыбается реже, но куда более открыто. Не скрывая, что здесь, на «Мерри», ей нравится. Этот корабль вообще не может не нравится — как и человек, благодаря кому они его и получили. Усоппа иногда сложно найти, и вовсе не потому, что Зоро пока не выучил дорогу до каждого уголка «Гоинг Мерри» — не корабль, а лабиринт! Кто её только проектировал! Показать бы её корабельному дел мастеру, если такой подвернётся на их пути! Может, тогда Усопп перестанет вываливаться неожиданно из-за углов или пугать Зоро до чёртиков, когда тот полночи проведёт, перерывая трюм в поисках неуловимого снайпера.       Зоро оказывается в камбузе в одну из таких ночей: врывается внутрь с мечом наголо, потому что уверен, что на них напали — на корабле ни души. В камбузе темно, и кто-то красочно выругивается на незнакомом языке. В нос ударяет запах никотина, и Зоро, сам того не осознавая, опускает меч и расслабляет плечи. Щёлкает масляная лампа. В её свете официант кажется не то призраком, не то тенью, и Зоро покрепче сжимает рукоять Вадо. Когда он схватился именно за неё? Почему?       Голубые глаза официанта щурятся — тоже подмечают всякое. Плечи под розовой с цветами рубашкой чуть напрягаются — над этой рубашкой Зоро с удовольствием потешался, про себя думая, что выглядит она очень приятной на ощупь. Не то чтобы у него будет шанс когда-нибудь это проверить. Даже случайно.       — Дозорные? — одними губами произносит Санджи, и сигарета каким-то чудом не выпадает из его рта. Он чуть склоняет голову, будто бы прислушиваясь, и кажется вдруг куда меньше, чем есть на самом деле. Зоро приходится прикрыть один глаз, чтобы всё встало на свои места.       Ночь отвечает им спокойным плеском волн и оглушительным полухрапом-полусвистом, который вдруг решает издать их капитан.       И как только Зоро его пропустил? На корабле ведь никого не было!       Плечи под розовой рубашкой расслабляются, и официант качает головой — вьющаяся чёлка оставляет на коже рваные тени. Он больше не кажется крошечным. Или призраком, или тенью. Остаётся только надоедливый официант с целой кучей ужасных (милых), раздражающих (Зоро им только рад) привычек.       Зоро ожидает услышать очередное: «Опять заблудился, тупое ты создание? Хорошо, что не переполошил весь корабль! Сиятельной мисс Нами нужно высыпаться!».       Ророноа Зоро ничего не стыдится. Не устыдится и очередной шпильки — просто молчать не станет. Как можно тише подерётся. Потому что Нами — да и не только ей — в самом деле не помешает выспаться. Усопп недавно слишком долго укреплял пробитый трюм. Навигаторша засиживалась за картами. Луффи... впрочем, Луффи не проснётся от шума вражеского... дружеского... от поединка двух очень сильных и крайне взбешённых лбов. (Зоро никогда не признается, что называет Санджи сильным, пусть даже про себя. Он никогда не признается и в том, что называет Санджи «Санджи»).       Но вместо ожидаемых ругательств изо рта Санджи сначала выплывает облако дыма, а потом тихое:       — Онигири?       Официант резко поворачивается к полкам, начинает мельтешить у шкафчиков и бочек, явно собираясь готовить.       — Чай зелёный? — почти про себя спрашивает Санджи, а потом сразу же добавляет. — Хотя чего я спрашиваю, зелёным мозгам — зелёный чай.       В крошечной керамической чашечке — одной из тех, что они добыли на последнем острове, приняли в дар от семьи, занимающейся церемониями — торчит вертикально чаинка.        «Совсем как меч», — подмечает про себя Зоро, который молча сложил Вадо в ножны, молча сел за стол и так же молча принял из рук официанта чашку, ни разу не поддев его в процессе. (Но задев край рубашки. На ощупь она в самом деле очень приятная). Невиданное самообладание! Может, он просто слишком сильно хочет спать. Хотя сжавшаяся внутри пружина, которая и заставила его скакать по кораблю посреди ночи с оружием наперевес, никак не желает распрямляться. Неужели он заметил?.. Это ведь не его работа. Его работа — заваривать чай. И подавать онигири, которые Зоро в любой другой ситуации проглотил бы так быстро, что наверняка прикусил бы пальцы. Но он сдерживается, жуёт размеренно и медитативно, не отрывая взгляд от столешницы, на которой расплываются причудливые узоры — от пролитого жгучего соуса, который проел последнюю скатерть.       Ророноа Зоро ничего не стыдится, но он впервые чувствует себя так, словно подставил врагу спину. Мгновение спустя ёжится — не врагу. Ещё мгновение спустя понимает, что больше не может оставаться в пропахшем никотином камбузе — наутро его хорошенько проветрят — в непривычной тишине, которая, морской же дьявол, кажется, становится уютной.       Он спешит наверх, к солёным брызгам и фиолетовому полотну неба, а затем ещё выше — к одиночеству вороньего гнезда, где ветер хорошенько вытащит из него дурацкие мысли и остудит... пыл. И что бы там ни было.       Зоро лезет вверх, хватаясь за верёвки, и совсем не чувствует меж лопаток чужой взгляд. И совсем, совсем не стыдится побега.