Непринужденность

Андрей возвращается слишком поздно для того, чтобы не красться вдоль стенки без единого шороха, будучи одетым. Мама с Юлей наверняка видят десятый увлекательный сон, подложив руки под перьевую подушку. Аккуратные движения помогают парнише дойти до своей комнаты, не перебудив членов семьи. В гостиной на диване похрапывает дядя Ильдар, который практически оформил прописку в чужой квартире. Андрей не станет обсуждать это с мамой, но недовольство забурлило в нем с неистовой силой. Слишком уж тяжело налаживать контакт с этим мужчиной. Марат шуршит своей объемной голубой курткой, эхо разносится по коридору. В темноте Васильев настолько выразительно хмурится, что Суворов чувствует это, как бы странно то ни было. Они еще обязательно перешепчутся об этом на повышенных тонах, но не здесь и не сейчас, иначе по шапке огреют точно. Когда они наконец-то прибывают в место назначения, Андрей облегченно скатывается по стене и выдыхает, стягивая с себя шапку и прижимая ее к груди. Блаженно прикрывает веки и переводит дух — слишком волнительным был этот трюк. И никакие уличные передряги не стоят наравне совершенно. — Обоссался поди, пока шел, — Марат даже не скрывает того, что искренне над другом издевается. Андрей молча приподнимается, подходит к письменному столу и включает лампу. Он скидывает с себя верхнюю одежду, бросает ее на кровать. Суворов небрежно фыркает и недовольно закатывает глаза — Васильев чувствует это спиной. Он переодевается практически без смущения, но кончики ушей горят, отчего и краснеют. Школьная форма исчезает с него постепенно: пуговиц слишком много, а руки на морозе превратились в связку костей, обрамленных слоем кожи, и ни на что не пригодных. Марат усаживается на край кровати, болтает ногами в поисках интересного занятия, но замечает, как неторопливо, еле шевеля пальцами, друг пытается расстегнуть синий пиджак. — Иди сюда, помогу. Андрей встает перед Маратом и чувствует себя неловким и глупым, каким-то несуразным и нелепым. Словно он пятиклассник, который увязался за старшеклассником, посчитав его своим другом после единичного случая: когда тот каким-то изощренным методом защитил его от обидчиков. Суворов же в лице не меняется — наоборот, выглядит крайне расслабленным. Он ловко расстегивает все пуговицы, стягивает элемент одежды и приступает к рубашке. Когда белая ткань оказывается на кровати, а Андрей — обнаженный, Марат облизывает шершавым языком подсохшие губы. И делает это нарочито медленно, словно оно что-то должно значить. Васильев глядит в одну точку расфокусированно, с абсолютно пустой головой. — Штаны сам снять сможешь, или как детсадовца переодевать? — Суворов откидывается на руки, упираясь ладонями в заправленную постель, немного комкая плед, но выгибая бровь так, словно его ничего не стесняет. Словно его зрачки не расширяются, когда он смотрит на длинную шею Андрея, на изгибы его в какой-то степени подтянутого тела (дохляком он все-таки не был). Область ширинки он старательно игнорирует. Пинает друга в колено, чтобы тот наконец-то отвис, а он непонятливо глядит и моргает поочередно, как персонаж мультфильма с пленки. — Что? А, да, сейчас, — Васильев отходит подальше от Марата, чтобы тот не увидел то, что ему видеть совершенно не нужно прямо сейчас. Мучается с пуговицей, изо всех сил старается, а Суворов без сокрытия своих действий изучает спину и плечи Андрея. Он был красивым. Очень, сука, красивым. Не смазливым мальчиком, а просто привлекательным и симпатичным. Больше всего, кажется, Марата заводили его тонкие пальцы, похожие на паучьи ножки, обернутые в молочную кожу. — Блять, — Васильев, вроде как, ругается тихо, почти под нос себе, но тишина стоит гробовая, поэтому все пыхтения и шепот Суворов слышит отчетливо. — Пальто, сука, корни чушпанские из тебя не выбьешь. Иди сюда, — Марат тянет руки, как бы подзывая, а Андрей сначала оборачивается с раскрасневшимися щеками и думает: влетит ему по первое число прямо сейчас или минутой позже. Он выпускает весь накопившийся отяжелевший воздух в легких из себя с крайне громким звуком, становится ближе и смотрит куда попало — все лучше лица Марата, находящегося в очень смущающем для Васильева положении. И когда синие штаны оказываются спущенными, Андрей почему-то чувствует себя обнаженным, хотя на нем по-прежнему трусы и белые носки. Он мешкается и не сразу соображает, что пора одеваться во что-то домашнее, а не стоять в таком виде перед другом, но на него словно наложили эффект замедленного действия. Ноги ватные и не слушаются, поэтому он тяжело падает на другой угол кровати и кое-как зарывается пальцами в свою пшеничную копну волос. — Че, стыдно стало? Не боись, я тайны хранить умею, — отзывается Марат, пытаясь снять напряжение, но получается только хуже, потому что он слышит монотонное мычание, выражающее крайнюю степень неловкости, которая плещется в Андрее. За это на секунду хочется извиниться, но мысль эта конкретно хуевая, поэтому Суворов присаживается на корточки перед Васильевым и ждет, пока тот поднимет свою голову. Андрею хочется избегать всего этого как можно дольше, но настоящие пацаны так не делают. Он смотрит смело, с каким-то вызовом, но быстро смягчается, когда не находит в шоколадных озерах напротив частички осуждения или презрения. Наоборот — в глазах Марата зажигаются огни, которые легким блеском отражаются на радужке. Андрею хочется Суворова поцеловать до покалывания в сердце и до неприятного жжения в губах. Член набухает с каждой секундой, которую Васильев проводит, рассматривая родинку на правой щеке и на левой скуле с особой нежностью, запоминая каждую деталь. Андрея разрывает напополам от чувств зверских и похотливых с одной стороны и особенно приторных и сахарных — с другой. А Марату все нипочем — он молча сидит и чего-то ожидает. Или, может, собирается что-то сказать, что вряд ли: он ведь не задумывается перед этим обычно — действует резко и остро, как будто рубит канат. Так же резко он поступает и сейчас, хватаясь за острые плечи и усаживаясь на чужие колени. Марат не дает Васильеву опомниться ни на секунду, чтобы осознание пришло к нему немного позже, поэтому кладет вспотевшие ладони на шею и притягивает к себе как можно ближе. Нарочито долго смотрит в упор, а затем шепчет грубое: «Пальто, я ебал то, какой ты». И Андрей не совсем понимает комплимент это или оскорбление, но отчетливо ощущает чужой язык у себя во рту, который проходится по верхнему ряду зубов, лижет язык и касается каждой губы поочередно. От собственного напора Марат даже умудряется опереться коленями о кровать и немного привстать, отклоняя податливое тело Андрея чуть назад, но затем, больно кусаясь на прощание, возвращает все так, как было. Руки не перекладывает, хотя надо бы прекратить это все поскорее. — Какой? — Вопросы тупые не задавай, иначе жалеть начнешь, что вообще рот открыл, — Суворов подключает всю свою суровость и агрессивность. Тянет рабочую руку к члену Андрея, сжимает так, как ему хотелось бы, и делает пару ритмичных движений вверх-вниз. Когда Васильев откидывает голову назад и жмурится, жадно хватая воздух, Марат скалится, потому что понимает, что здесь всем руководит именно он. Покорность, кажется, становится еще одним его фетишем. — Я понял, — Андрей еле выговаривает эти несчастные шесть букв и приходит в себя. Суворов кусает его за мочку уха и целует еще раз, самодовольно улыбаясь. Черт.