как будто так и надо было

      кащей смотрел пристально-радостно, так обычно разглядывают щенка, которого родители долго обещали и наконец подарили. вдыхал шумно ноздрями, старался уловить знакомый запах, бегал глазами, рассматривал каждую черту. махал руками, смеялся, что-то затирал на серьезных щах. а вова стоял напряженный. он блять всегда такой. вова сука адидас. в форме своей ебучей, весь такой блядски беспонтовый, рожа автоматная. но сука какой родной. будто не было двух лет. будто не сбегал в афган. от кого сбегал, зачем, кащей все знал. но только скалился и обниматься лез по-братски. будто ничего не было. будто он все забыл.       будто вова не лежал под ним весь такой как телочка мягкий и податливый, не сверкал из-под длинных, девчачьих ресниц своими томными глазами. будто не облизывал по-блядски губы, не просил еще. вова блядский адидас. а кто он если его снять? сучка он. его, кащеева сучка. весь. вместе с волосами растрепанными, торчащими в разные стороны. вместе с глазами, которые то холодом режут, то так страстью обжигают, что сгореть страшно. вместе со спортивками своими дурацкими, которые ломается, стягивать не хочет, это ж не по-пацански, жопу то подставлять. и вместе с этой ахуенной жопой, которую по мнению кощея в сейфе запереть надо, чтоб другие не зарились. весь его, даже вместе с ногами, которые иногда оторвать хочется, но которые так хорошо на плечи ложатся, такие ровные, лучше чем у любой, даже самой кашерной шлюхи. вместе и с языком его ублюдским, который пиздит, когда надо и не надо, который отдельно от башки живет. но которым так ахуенно вовочка работать умеет, кащей лично проверял.       кащей бы его убил, честно, не сдержался бы и удушил нахуй. особенно когда вова не попрощавшись в афган свой свалил, сбежал трусливо от него, кащея. побоялся отца, пацанов, всех. кащей дождался. и теперь смотрел, вдыхал, приобнимал, каждым жестом обещая, что больше никуда он героя не отпустит.       понимал ли вова? скорее да чем нет. понимал и вспоминал. все что бросил-оставил, все, что так хотел забыть. вот этого теперь уже мужика, кудри его, улыбку с щербинкой, руки жилистые с пальцами узловатыми, вонь сигаретноспиртную. у вовы тоже хорошая память. он помнил как кащей его под падиком стоял, ждал. мерз как сука, но ждал. помнил снежинки в волосах кудрявых, которые в кинотеатре все растаяли. кащей его тогда на фильм потащил, как телку какую-то. помнил как целовались в подворотне, а кудри эти буйные, такие мокрые под пальцами были, и кащей, сука такая, нагличал, под куртку, под свитер, будто в самую душу лез, мало ему все было. помнил как смотрел на кащея снизу вверх, в первый раз так вообще на кого-то смотрел и тонул в двух темных омутах. он еще тогда все про его чертей знал. знал и полез. а теперь стоял и трясся то ли от радости, то ли от злости. а может и просто трясся.       ночью потом тоже дрожал. как тогда, давно, казалось в другой жизни. когда кощей снова обнимал его лицо своими узловатыми пальцами, снова дышал в губы перегаром и зажимал у кухонного стола.зажимал, целовал, потом в комнату тащил. а в комнате умело, как будто вчера только, так же раздевал томно, медленно, наслаждаясь. на кровать укладывал тоже медленно, лучше чем в любой порнушке, которых по подпольным салонам немало крутили. целоваться снова лез и трогал везде куда руки в наколках дотягивались. вова позволял, должен был и радовался. стонал, сквозь зубы, не телка все таки, и глаза свои колдовские закатывал. цеплялся пальцами за перекладину, пока кровать мерно скрипела под их движениями. а потом оба лежали рядом, глядя в темноту. будто ничего не изменилось. будто вова всегда был кощея, а кощей его. как будто так и надо было.