проще?

Шуре бы давно стоило наверное учтиво и тихо попросить Московского не приезжать. Никогда. Как бы больно не было, больнее всего было находится в состоянии анабиоза, или на грани нервного срыва, когда сердце отчаянно билось в понимании того, что вот на этих выходных должен приехать Москва. Билось сердце, к слову, от страха, а не от трепещущего ожидания, что ранее наполняло лёгкие и всё тело Петербурга, разливаясь по телу теплотой. Но приедет не его Мишенька из девятнадцатого века, а Москва. Агрессивный, холодный и отстранённый, с кровью семьи Романова Невского в глазницах, и их же похороненными душами где-то в голове и мыслях столицы, вместо привычного и родного моря в глазах. Да пусть это море штормит, пусть расцветает штилем и леностью,но только не кровавая бездна. Ему так проще. Невский пережил тридцатые, сороковые, оправился от блокады и смерти своей семьи. Невский смирился с тем, что вместо нежного Мишиного голоса, будет слышать холодное : "Ленинград." И сталь в таком родном, но ныне отстраненном и чужом голосе, разбивает еле склеенное, очевидно каким-то недомастером, у которого очевидно, руки не из плеч как у нормальных людей, разбивается ещё на тысячи мелких осколков, пока эти осколки не превратятся в пыль. Эта сталь режет по еще живым местам, еще дышащего Александра. Порой Саша думает, что лучше бы не дышал. Утро с Москвой ощущается как-то чересчур спокойно. Он стоит и тушит сигарету о пепельницу, но тушит он ее как-то очень долго. Невский думает, что он специально, чтобы раздражение к себе еще большее вызвать. Еще Саша думает, что Миша бы хотел тушить этот бычок о его запястья. А в целом, Миша неплохо так справляется. Саша бы даже похвалил его за это, но Мише за спокойное утро нужно отвесить поклон, ведь это действительно случай редкий и исключительный. Характер Москвы не железо, но Саша бы сравнил его с осмием, если бы хоть что-то смыслил в химии, но в химии ему смыслить не нужно, чтобы вновь ощущать недовольный взгляд Московского за начало разговора о монархии или литературе не двадцатого века. Александру Невскому не было нужно, чтобы алые глаза, налитые кровью, смотрели на него с любовью. Когда-то это нужно было Санкт-Петербургу. Этого жаждал ослепший Петроград. Ленинграду было не принципиально. Московский платился за свое отвратительное поведение мелкими ссадинами на спине, которые, к слову, по сравнению с огромными шрамами, что полосуют спину Миши, не играют никакой роли. Москва лишь сдавленно рычит и сжимает руки на худых бёдрах Ленинграда, на следующий день Саша будет рассматривать гематомы, что будут цвести синими бутонами, на его когда-то аристократически бледной коже. А ведь блокада лет пятнадцать назад закончилась. Невский порой думает и допускает мысль о том, что проще было бы расстаться, не терпеть боль и унижение. Ведь Саша не половая тряпка. Бывшая, но до сих пор не потерявшая своей гордости и поистине имперских замашек столица великой Российской империи. И ему будет проще. А утром Московский встанет пораньше и, чудом не разбудив своего благоверного, соберет вещи и уедет, ибо а-ля "Не скучай, дорогая, Родина зовёт! " Шура порой искренне чувствовал, что уводит Мишу у многоуважаемой страны СССР, ведь когда один нахальный блондин свентит в закат ничего не сказав на последок, Ленинград лишь хмыкнет, опуская взгляд на жесткие, почти больничные простыни, отмечая в голове пунктик, что все таки стоило исключительно ради приличия встать утром вместе с Москвой, чтобы укутавшись в какую-то длинную, растянутую кофту, стоя в коридоре и провожая Москву, наконец сказать ему, чтобы он больше никогда не являлся на порог ленинградской квартиры. И ему так будет проще. А проще ли, Саш?