[РИ] Сессия: Терцо - Омега - Колин

Спальня находилась на втором этаже. Колин, казалось, смирился с тем, что всё решают за него, и был уже просто полумолчаливым штурманом, периодически путающим право и лево. Его всегда тревожили чужие прикосновения, но почему-то именно эта рука на его спине казалась парню необъяснимо комфортной. — С… Спасибо, — пролепетал Колин. — Дальше я сам? Терцо не послышалось, это действительно звучало как вопрос. Похоже, этот парень уже совершенно не был уверен в своих действиях и желаниях. Его вели, им распоряжались — а он, казалось, готов был полностью подчиниться. Они не успели войти в спальню, когда Терцо, будто в неловком движении, повело вбок, и он прислонил Колина к стене. Встав рядом, он перекрыл ему путь к проходу, упершись рукой в стену справа от его лица. — Стоять можешь? — голос Терцо плыл где-то у него над ухом, тихий и в то же время завораживающий какими-то чувственными, придыхающими интонациями. Он не убирал вторую руку со спины коллекционера, напротив, сжал его бок чуть крепче, ровно настолько, чтобы Колин почувствовал его властную хватку, но не настолько, чтобы испугать или спровоцировать протест. Кажется, он стоял чуть ближе, чем для того, чтобы просто поддерживать, налег на него спереди чуть больше, чем позволяли приличия. Самую малость. — Сто… ять… — пробормотал Колин и внезапно вскинул голову, смотря Терцо прямо в глаза. Перед его взором они слегка расплывались без очков, потерянных где-то по дороге, и это добавляло некоторой уверенности: чем хуже ты видишь, тем менее страшно на что-либо смотреть. — Могу… наверное, — сказал он чуть твёрже, чем предыдущее слово, однако, взгляд слегка отвёл. Мысли плыли и переплетались между собой. Ему нравилось небольшое давление пальцев этого мужчины на свой бок, а бархатный голос словно уводил из реальности. Он был слишком близко. Слишком опасно, подумала было постепенно засыпающая рациональная часть Колина. Но какая к чёрту разница, если защитить себя он был не в силах в данный момент? Ирландец отвёл взгляд ещё дальше, практически прикрыв глаза. Пахло абсентом и ладаном. Кто же он такой, черт побери?.. — Соберись, боец, — Папа чуть приподнял его, просунув руки подмышки. — Не растекайся мне тут. Он уже стоял практически лицом к лицу с Колином, так что тот мог чувствовать его дыхание на своем лбу. Папа придвинулся к нему еще ближе, почти касаясь его корпусом, и склонил голову над его ухом. Колину показалось, что мужчина обнюхивает его. Однако сопротивления со стороны Колина не последовало. Более того, его тело, будто повинуясь какой-то неведомой ему самому силе, слегка подалось вперёд. Рука Терцо скользнула со спины на бедро коллекционера, и тут же, словно почувствовав разрешение от его тела, Папа навалился на него, вжимая в стену, припадая к нему так плотно, что между ними не осталось никакого зазора. Ничего не говоря, он проскользнул щекой по виску Колина и, чуть помедлив, прихватил зубами верхнюю часть его ушной раковины. Терцо мог уловить тонкий аромат корицы и свежего белья на разгоряченной коже. Дыхание Колина стало прерывистым. Он держался, но невольно издал тихий сдавленный стон, когда Терцо прикусил его ухо. Колину было уже не важно, насколько страшен мог бы быть этот человек. В данный момент он погружался в свои ощущения чуть более, чем полностью, не думая о последствиях. Его рука осторожно, но достаточно уверенно для пьяного тела скользнула на спину Терцо, слегка сжав его одежду. Папа поражался, насколько податливым оказался этот мужчина. Он не ощущал ни грамма сопротивления, все тело Колина казалось доступным для него. Он склонился еще ниже, скользя губами по открытым участкам кожи, перебираясь от уха к адамову яблоку, заставляя коллекционера сначала уронить голову на бок, а затем откинуть ее назад. Он почувствовал, как рука партнера скользит по его спине, и подключил зубы, покусывая кожу под кадыком. Поначалу ему казалось, что Колин перебрал с выпивкой. Папа опасался, что тот окажется не в кондиции для того, что он задумал. Но его опасения отступили, когда он почувствовал признаки зарождающейся эрекции рядом со своими бедрами. Папа чуть отстранился, открывая себе пространство для маневра, и его рука, дежурившая на тазовой косточке, сместилась, охватывая выпуклость в штанах Колина. Тот задышал ещё тяжелее и издал более выраженный стон. Он уверенно повёл руку вверх по спине Терцо и медленно запустил пальцы в его волосы. Вторая его рука начинала свой путь к пояснице. Терцо перехватил эту руку. — Нет, — отчетливо сказал он, отводя ладонь и кладя ее себе на плечо. Как бы ни хотелось ему получить ответные ласки, собственное удовлетворение не входило сейчас в его планы. Папа и сам уже испытывал сексуальное напряжение — пять лет в коме и чуть больше месяца бодрствования были для него немыслимым сроком. Поэтому последнее, чего он хотел — это чтобы его раздразнивали, лишая возможности соображать. Он чуть сжал рукой хозяйство Колина, напоминая о том, кто здесь хозяин, хотя в этом как будто не было особой необходимости. Он отнял губы от его шеи и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы тут же припасть снова, оставляя горячие поцелуи на его ключице. Рука тем временем легла на пряжку ремня, начиная высвобождать его из скобы. Колин закусил губу и мягко прорычал. Рука, находящаяся в волосах Папы, прошла чуть дальше и слегка прихватила длинные локоны, тут же отпустив. Вторая рука скользнула с плеча по груди Терцо и оперлась о стену ладонью, добавляя телу устойчивости, когда колени начали слегка подгибаться. Папа наконец справился с его ремнем и опустился на колени, расстегивая ширинку на джинсах. Не дойдя до сути дела, он слегка задрал на нем рубашку и начал покрывать поцелуями чувствительный низ живота, ощущая, как спазматически подергиваются мышцы под его губами. Его рука сжала бедро коллекционера, притягивая его к себе. Оторвавшись на секунду, он поднял глаза на Колина, глядя на него снизу вверх, ожидая какой-то реакции. Коллекционер до сих пор не произнес ни слова, и Терцо просто не верилось, что этот незнакомый человек позволяет ему делать с собой все, что он хочет. Колин всё ещё отсутствующе смотрел куда-то наверх. Он сотню раз мог бы ударить или оттолкнуть этого незнакомца, но нараставшее желание становилось лишь сильнее с каждым движением Папы. Его член уже достаточно требовательно подёргивался сквозь натянувшуюся ткань боксеров, на которой проступало небольшое пятно смазки. Потом, возможно, он будет стыдиться происходящего, корить себя за свою податливость и незнание меры в выпивке, а может, и вовсе за то, что позволил этому казанове войти в его дом. Но сейчас тело и разум Колина, наконец, примирились и желали лишь одного — продолжать. Практически не опуская головы, он искоса посмотрел вниз, в глаза Терцо, что уже казались не концентрацией мирового зла, а манящей в свою глубину бездной, и умоляюще произнёс одно лишь слово. — П… Пожалуйста… Терцо больше не медлил, извлекая напряженный член из складок одежды. Он огладил его большим и средним пальцем, распределяя смазку, чуть отстраняясь, чтобы полюбоваться на него, как на произведение искусства. Его полурасслабленная рука двинулась взад-вперед по всей длине, совершая легчайшее точечное надавливание. Движения были изящными, и Папа пожалел, что Колин не смотрит вниз, где происходит самое интересное, а зачем-то пялится в потолок. Может быть, еще не все цепи смущения спали с этого человека? Так это даже хорошо. Он прихватил член губами сбоку, поводя головой вправо-влево, чтобы пройтись от головки к основанию и назад. Колин блаженно промычал сквозь зубы и подался чуть вперёд, не в силах сопротивляться инстинктам. Член снова возбуждённо дёрнулся, когда Терцо коснулся его губами, на удивление Колина, нежными и мягкими, а по всему телу прошла лёгкая тень приятных мурашек. Перехватывая ствол рукой, Папа снова бросил на Колина взгляд из-под бровей. — Я хочу это ружье, — он чуть дернул рукой, придавая движениям большую настойчивость. — В обмен на самый горячий отсос в твоей жизни. Коллекционер даже слегка протрезвел на мгновение и невнятно промычал что-то вроде «Я… не могу… Мой отец…», но звучало это ещё более умоляюще и с таким придыханием, что любому человеку со стороны это показалось бы очередным стоном наслаждения. Терцо и не рассчитывал на быструю победу. Колин и подозревать не мог, сколько методов припасено у него в арсенале. Словно давая ему испытать пробную версию, он охватил головку губами и сделал несколько всасывающих поцелуев, после чего налег, погружая член глубже в свой рот. Чувствуя, как нарастает возбуждение, он вытянул язык, прокатываясь им по нижней стороне ствола, и завершил маневр, с силой всасывая член в себя, втягивая щеки. Головка с хлопком вышла из его рта, когда он откинул голову, сдувая с лица упавшие на глаза растрепавшиеся пряди волос. — Ну давай же, — он снова поднял глаза на Колина. — Соглашайся. Коллекционер снова был погружён в процесс. Его глаза прикрылись, а сладострастные стоны один за другим вырывались из его груди. — Я отдам тебе ружьё… — на выдохе, чуть выше своего обычного голоса, резко переходя на «ты», проговорил ирландец. — За ещё одну такую встречу. По правде говоря, он не хотел, чтобы это удовольствие заканчивалось вообще когда-либо, и задал это условие в надежде на то, что за одной встречей последует ещё одна, а за ней, возможно и ещё. Таинственный итальянец был так хорош, что постепенно заполнял все его мысли. Терцо недовольно заворчал. — Скажу честно, я не знаю, когда вернусь сюда снова. А ружье нужно мне сейчас. «Идиот!» — одернул он сам себя. Увлекшись любовной игрой, он совсем забыл о «легенде», которой должен был придерживаться. Неосторожно сказанные слова не могли не вызвать у Колина подозрений насчёт того, что происходит. Словно пытаясь переключить его внимание, Терцо подался ему навстречу, приподнимая рукой член, проводя кончиком языка по его нижней стороне, задерживая особое внимание на уздечке. Затем, крепко сжав руками бедра Колина, он погрузил член глубоко себе в горло, подключая все тело к поступательным движениям, отсасывая ему горячо и темпераментно, словно поставив цель довести до крика. — Но… Почему именно сейчас это… Ру… Жьë… Ах… — Колин действительно стонал всё громче. В голову закрадывались мысли о подозрениях, но их тут же затмевали растекающиеся по телу волны наслаждения, становящиеся всё амплитуднее. — Я коллекционирую призраков, — сказал Папа, отрываясь от своего занятия. — Думаю, вдруг призраки дома Винчестер придут ко мне. Он принялся за него с удвоенной силой, заглатывая до самого основания, сжимая горло вокруг головки, стараясь в то же время не упустить момент, когда нужно остановиться. Заметив, что стоны Колина становятся особенно отчаянными, Папа сбавил обороты, извлекая член изо рта и переходя на более изощренные ласки. Он принялся блуждать языком по стволу, едва касаясь, дразня самым кончиком превозбужденную головку, затем отстраняясь, чтобы беспощадно медленно облизать губы и снова приняться за работу, точечно стимулируя нервные окончания, продолжая пытку. Колин стонал и мычал, слегка изгибаясь, и периодически шипел, словно бы болезненно, в ответ на ласки излишне чувствительных мест. Каждый раз ему казалось — вот, вот оно — разрядка близко! И каждый раз в такой момент его член был оставлен без внимания, уже слишком перевозбужденный, чтобы получать истинное удовольствие от лёгких касаний, но недостаточно, чтобы кончить сию же секунду. Бедняга Колин уже дрожал и поскуливал от нетерпения, как пëс, которому вот-вот бросят вожделенную кость. Казалось, ещё немного — и завиляет невесть откуда взявшимся хвостом. — П… пожалуйста, Фил… Я отдам тебе ружьё, только позволь… Аах… — он в очередной раз задрожал, когда язык Папы оказался на уздечке. Папа снова снова взял его в рот, максимально осторожно, стараясь не касаться лишний раз губами головки. Почувствовав, что та упирается ему в глотку, он издал что-то среднее между ворчанием и горловым пением, посылая вибрацию в нервные окончания, зная, какой эффект способен произвести этот прием. Этот фокус очень, очень не понравится его горлу, но он не останавливался, снова едва не доводя коллекционера до оргазма. Он быстро прервался и отстранился, сжимая пальцы на основании члена. Материал необходимо было закрепить. — Не отдашь, а продашь. Все будет по-справедливости. У нас будет сделка. Когда мы войдем в гостиную, ты скажешь, что передумал насчет Винчестера. Мартин сделает свое предложение, я свое. Это будет достойное предложение. — В его голосе пробивалась хрипотца, он звучал зловеще и шероховато, словно у злодея из мультика. — У тебя будет возможность что-то откорректировать. Потом мы достигнем договоренности. Si? — S… si… — жалобно простонал Колин. Его тело было напряжено до предела. Плевал он уже и на справедливость сделки, и на отцовский Винчестер (отец вряд ли за ним вернётся!), и на то, что будет после. Всё, чего он желал — взорваться долгожданным оргазмом, а после забыть всё происходящее, как странный сон в алкогольном бреду. Услышав, как Колин перешёл на итальянский, Папа издал сардонический смешок, еще больше сделавший его похожим на злодея. Он наслаждался. Что были наслаждения тела, от которых он отказался, по сравнению с этой властью? — Bravo ragazzo, — промурлыкал Папа, подтягивая бедра Колина к своему рту. Стиснув одной рукой его ягодицу, а другой помогая себе у основания члена, он принялся за него, довольно урча. Он продолжал, пока ноги Колина окончательно не подкосились и его с последним криком не пронзило электрошоком экстаза, пробирая до кончиков пальцев и корней волос. Папа двигался в выверенном ритме, проводя его через бурю оргазма от начала и до конца, проглатывая брызнувший ему в горло эякулят, не позволяя ему стечь на кончик языка. Чувствуя, что Колин начинает падать, он вскочил на ноги, подхватывая его подмышки, принимая на себя весь его вес. Коллекционер практически повис на нем, тяжело дыша и слегка постанывая с каждым выдохом, и опустил резко потяжелевшую голову на плечо Папы. — Держись, чемпион, — произнес Терцо, слегка потряхивая его. — Не падай мне тут. — Винчестер… твой. — Пожалуй, это всё, что Колин смог едва слышно сказать на очередном выдохе. Дождавшись, когда его ноги окрепнут, Папа прислонил его, все еще обессиленного, к стене. Он видел пустоту в его глазах, знал, что это не просто состояние пустого сознания после разрядки, но некое метафизические ощущение опустошенности, которое, возможно, останется с Колином до конца его жизни. Ощущение, что у него отняли что-то очень важное. Терцо зачесал пальцами назад издерганные волосы. — Что ж… Где тут у вас ванная? Мне не мешало бы лицо умыть. Да и тебе освежиться. Нам ещё договариваться о сделке, — напомнил он о данном Колином обещании. *** Омега сидел в кресле в наушниках, тревожно глядя в окно. Когда Терцо с Колином вновь заняли свои места, он встрепенулся и вытащил наушники из ушей. Колин изменился с того момента, как Терцо увёл его из гостиной. Его пустой взгляд рассеянно блуждал из одной точки в другую, волосы были растрёпаны, одежда помята. Омега даже знать не хотел, что делал с ним Папа там наверху — в любом случае, всё шло не так, как он ожидал. — Вижу, вы несколько протрезвели, — абсолютно без эмоций проговорил гуль. Терцо молча сделал глоток из своего стакана, чтобы перебить вкус. Потом уставился на Омегу. Голову уже начало сжимать обручем боли, но это еще можно было терпеть. Парадоксально, но тошнота, вызванная употреблением виски на пустой желудок, прошла, словно проглоченное семя было тем рационом, в котором нуждался его организм. — Мы с мистером Колином немного поболтали, и он все же решил, что может отдать нам ружье. Собственно, я жду, когда он назовет цену, — он перевел взгляд на коллекционера. Колин отвёл глаза. — Помню, у Мартина была одна пластинка… Мария Каллас, избранные арии. Мне нечего было ему предложить на той выставке, но сейчас, думаю, мы можем быть… — Он задумался. — В расчёте. Омега со вздохом покачал головой. Пластинка была для него ценна, он собирался когда-нибудь заработать на ней куда больше, либо же в итоге вообще никому не отдавать. Но судя по всему, они с Колином были в равном положении насчёт своих сокровищ. И больше всего на свете ему сейчас хотелось поскорее убраться отсюда, в особняк, где, быть может, за это время ничего не успело произойти. — По рукам, — сухо отрезал Омега. — Я отправлю тебе пластинку курьером на следующей неделе. По крайней мере, он надеялся, что для него эта следующая неделя всё же наступит. Колин отрешённо кивнул, вышел из-за столика и неторопливо ушёл в сторону оружейного зала. — Что ты с ним сделал? А главное, зачем? — Омега повернулся к Терцо. В глазах читался печальный укор. — Мы бы и так могли договориться, без твоего колдовства. — Сломал его, — Терцо пожал плечами. — Мы бы не договорились, он слишком дорожил своим оружием, к тому же, оно было не его. Другого шанса у нас бы не было, надо было действовать наверняка. Мне и так едва удалось… — Терцо осекся, не желая вдаваться в подробности. — Ты слышал? — спросил он, намекая на их звуки в коридоре. Гуль, поморщившись, пожал плечами и повертел в пальцах наушники. — Я, наверное, весьма предусмотрительно заткнул уши. До него, конечно же, даже сквозь музыку долетали обрывки самых громких стонов Колина, но Омега старался не замечать их и даже не пытался представить, что могло там происходить. Тем временем, Колин собственной персоной появился в дверях зала с Винчестером в руках. Завидев Колина в дверях, Терцо встал, чувствуя, как в голове разливается болезненная пульсация. Он подошёл к коллекционеру. — Патроны, — скомандовал он, протягивая к нему раскрытую ладонь. Он уже даже не пытался делать вид, что пришел за чем-то другим, кроме смерти. Колин опешил. На подкорке разума замаячила уже не просто тревога, а самый настоящий страх перед человеком, доставивший ему некоторое время назад удовольствие, сродни наркотическому, которое явно приносило лишь вред, но которого хотелось ещё и ещё. — Зачем… — хотел было спросить коллекционер, но прикусил язык, едва увидев холодный взгляд Терцо. — Я не храню патронов, отец где-то хранил, сейчас… — дрожащими руками он отдал ружьё в руки Папы и ушёл снова в зал, рыться по отцовским ящикам в поисках нужного калибра. Омега смотрел на это действо с крайним неодобрением. Когда Колин вернулся, гуль взял из его рук пакет с патронами и сочувственно кивнул, глядя в глаза, мол, «всё будет хорошо». В следующий миг он также бросил короткий, но весьма осуждающий взгляд на Терцо. Папа тем временем перехватил ружье за узкое место и передал Омеге. *** — Ты так часто смотришь на меня с осуждением, — сказал Терцо Омеге, когда они уже выходили за ворота, после того, как он учтиво попрощался с хозяином дома, который уже никогда не станет прежним. — Но согласись, что именно благодаря мне все двигается вперёд. — Необязательно ради этого так ломать ни в чем не повинных людей. Дался тебе именно этот Винчестер… — Я не специально, — ответил Терцо, словно нашкодивший ребенок. — И вообще, я только что отсосал совершенно незнакомому мужчине ради твоей безопасности. Прояви хоть каплю благодарности. Он поддал носком ботинка камешек дорожки, который давеча сковырнул, как бы внося долю хаоса в этот выверенный ландшафт, и тот отлетел куда-то на середину участка. — Как вовремя я решил послушать музыку, — съязвил гуль. — А ты бы смог сам на глаз определить, какое из этих ружей стреляет? Это было не так-то просто вычислить, а брать что-то наобум не было смысла. — Я бы спрашивал напрямую. Он же информацию всю выдаёт, как музейный экскурсовод — много, всё и сразу. Ему нет смысла утаивать что-либо, зато рассказать побольше об оружии он всегда рад. Терцо, признайся уже сам себе — тебе это просто нравится. Что конкретно имелось в виду под словом «это», Омега решил не уточнять. Лишь неторопливо зашагал в сторону машины, не оборачиваясь на дом, хозяину которого ему теперь будет неловко смотреть в глаза. Терцо издал полувздох-полустон, полный досады. — Он мог заподозрить, что мы охотимся за боевым оружием, и испугаться проблем с законом, — сказал он, догоняя гуля. — Ты же видел, какой он параноик, — он все ещё пытался отпираться, сам не зная, зачем. — Думаешь, я желаю им зла? Я не желаю. — Именно поэтому стоило добавить ему ещё больше поводов для паранойи. — Омега снова звучал крайне саркастично. — Но я так понимаю, ему понравилось. Иначе за нами бы уже приехали. — Он остановился и повернулся к Папе, грустно смотря прямо в его глаза. — Последний раз прошу тебя, Терцо. Будь осторожнее. — Если ты так печешься о безопасности, зачем ты вообще… — Терцо осекся. Ему точно не стоило вести разговор в этом направлении. — Я тебя предупреждал, — сухо заметил он. Выскользнув из-под взгляда Омеги, он двинулся к машине. — Должен же хоть кто-то о ней печься, — отрезал гуль и сел на водительское сиденье. Они погрузили упакованное в чехол ружье на заднее сидение, и Папа привычно устроился на переднем. Он нашел оставленную в бардачке бутылку с водой и сделал несколько жадных глотков, пока Омега заводил мотор. — Скажи, это правда, что я разрушаю все, к чему прикасаюсь? — он откинулся на сиденье, дожидаясь, когда утихнет пульсация. Голова уже разболелась не на шутку. — Меня же не разрушил. Хотя, может, я чего-то не замечаю, — Омега всё так же грустно ухмыльнулся уголком губ. — Но другие… Тебе не кажется, что ты становишься разрушителен именно тогда, когда теряешь контроль в погоне за своими целями? Я боюсь за тебя, Терцо. Потому что сильнее всего ты ломаешь самого себя. — Может быть, иногда я слишком увлекаюсь. Омега… — голос Терцо прозвучал слабо и жалобно. —Обещай, что никогда не влюбишься в меня, засранец. — Не думаю, что мне это грозит, — Омега улыбнулся чуть шире, но тень печали никуда не делась. Он вдруг резко стал снова серьёзным и быстро бросил взгляд на Папу, тут же вернувшись к дороге. — Терцо, ты в порядке? — Это просто голова… — Папа махнул рукой. — Алкоголь. — Он надавил на рычаг рядом с креслом, откидывая спинку чуть назад, и, стараясь больше не шевелиться, закрыл глаза. Омега покачал головой. Он продолжал аккуратно вести машину, то и дело поглядывая на Терцо. — И ведь не так много выпил… — сказал он скорее себе, чем обращаясь к Папе. — Сам опрокинь пятдесят грамм залпом на пустой желудок и посмотри, что будет, — проворчал Папа. — Ты хоть стрелять умеешь? Или повесишь на стену, как чеховский герой, ожидая, когда оно выстрелит само? — Надо будет — выстрелю. — Омега слегка размял плечи. — С Винчестерами дела не имел ни разу в жизни, но не думаю, что стрелять из него окажется непосильной задачей. Надеюсь, всё же, что до этого не дойдёт. — Тоже надеюсь. Я ведь обещал тебе — никаких убийств. Но Секондо… — от мыслей о неопределенности, исходящей от брата, голова взорвалась болью. Пережив приступ, Терцо снова заговорил. — Как приедем, я выйду из строя как минимум на несколько часов. Если он захочет… Этим воспользуется… Цирис… — Чувство опасности нахлынуло на него с новой силой. — Не смей даже думать об этом! Машину резко повело вправо, и Омега успел затормозить аккурат в паре сантиметров от дерева, скрипнув колёсами. Он тяжело выдохнул и опустил голову на руки, запустив пальцы в волосы. — Просто скажи мне, что ты ничего не чувствуешь сейчас. Никаких дурных предчувствий. Верно ведь? Мы слишком много времени провели в этом доме, пока ты ублажал бедного парня. — Гуль поднял голову с рук и посмотрел в сторону Терцо. — И мне очень не нравится твоя головная боль. Терцо вцепился в ручку двери, пока машину заносило. Когда авто остановилось, он приподнялся с кресла, поворачиваясь к Омеге, пытаясь сфокусировать на нем взгляд. — Извини, но мои штатные телепаты в отпуске, — хрипловато ответил он. — Я не умею читать мысли и не предсказываю будущее. Неужели ты думаешь, что мой брат будет вредить женщине, просто потому что она осталась одна? Уверен, что если он замышляет против нас, он будет действовать иначе. Когда ты не ждёшь, а не когда ты будешь ехать с Винчестером в багажнике… «Как же не вовремя тебя вскрыло, дружок». Терцо поразился, как быстро его тревога передалась Омеге. Видимо, тот долго это скрывал, но стоило Папе дать слабину, и Мартин будто бы потерял опору. — Ты слишком сильно погружаешься в мистику. Иногда мигрень — это просто мигрень… — Я не о мистике, Терцо, — Омега провёл рукой по лицу, будто бы физически смахивая дурные мысли. — Разве что, я думал, что у тебя тоже есть возможность предчувствовать что-либо, как у Цирис. Я, дружище, всё о том же — помнишь, я сказал, что ты сам не свой в последнее время? Я читал, что психосоматика — довольно сильная штука. И до добра не доводит. Смотри не сгори дотла, не дойдя до цели. — Опять ты за свое… — Терцо снова откинулся на свое сиденье. Омега раз за разом пытался вывести его на чистую воду, и отбиваться становилось с каждым разом всё сложнее. «Давай, будь остроумным, — уговаривал он себя. — Отшутись. Делай то, что тебе всегда лучше всего удавалось». И тут же понял, что нет больше того легкомысленного Терцо, который мог обратить все в шутку. Он умер где-то в туалете Арены O3, скорчившись на кафельном полу. Остался только Терцо со страшными историями о призраках. Терцо, стреляющий глазами. Терцо, видящий в каждом лезвии на стене отражение своих собственных предсмертных мук. Терцо, подкидывающий в руке бронзовую сову, думающий только о том, как можно было бы разбить ей чью-то голову. Терцо-убийца. Терцо-чудовище. Папа. Эти мысли пронеслись у него в голове за секунду. Он отвернул лицо к окну, отыскивая взглядом что-то на горизонте, думая о том, как изменили его эти первые убийства. До этого ещё можно было отступить, скрыться, сбежать. Но «экзорцизм» Нихила был равносилен сжиганию мостов, и теперь цепную реакцию было не остановить. Не будет дома у озера. Не будет жены-блондинки. Не будет двух мальчишек, налегающих на весла и весело смеющихся. И новых песен — тоже не будет. Только кровь, тьма и зелёные молнии. — Пойми, у меня не осталось выбора. Сейчас останавливаться нельзя, и нельзя раскисать. Думаешь, они оставят меня в покое после того, что я сделал? Назад дороги нет. — Он откинул голову, массируя виски. — Если хочешь помочь, пожалуйста, не надо этих душеспасительных бесед — это только сбивает настрой. Омега смотрел на Терцо обеспокоенно и похоже, даже немного злился на то, что тот делает сам с собой. — Настрой на саморазрушение? Пойми, Терцо. Я действительно хочу помочь. Меня тревожит твоё состояние, тревожит твоя зацикленность на этой дурацкой мести. Назад дороги нет, но разве обязательно выкладывать новый путь лезвиями ножей? Папа недовольно зарычал и снова повернулся к собеседнику, опираясь рукой о крышку бардачка. — Ты просто не знаешь, на что способны эти люди. Поверь, я пытался. Пытался все изменить, не прибегая к насилию. Думаешь, чем я занимался все два года своего папства? Искал возможности сместить Духовенство бескровным путем. И что я за это получил? — он резко полоснул рукой по горлу. — С этими людьми нельзя договориться. Их можно шантажировать. Можно запугать или убить. Они принадлежат к тому миру, где не принято мыслить иначе. И я теперь принадлежу к нему. А ты, Мартин, ты не принадлежишь, — он сам не заметил, как назвал Омегу мирским именем. — Так что изволь не давать советов о том, чего не понимаешь, — ядовито подытожил он. — Я втянул вас в это, и ваша кровь будет на моих руках, если мы будем действовать недостаточно жестко. Гуль снова повернул ключ зажигания. Заревел мотор. — Ты прав, Терцо. Я не принадлежу к этому миру. Но ты ведь на самом деле не такой, я знаю. Когда… — он поправил себя, — если всё закончится для нас всех благополучно, сможешь ли ты вернуться? Сможешь ли спокойно жить после всего, что происходит? А Цирис?.. Она ведь не отпустит тебя, как бы нам обоим этого ни хотелось. Что станет с ней, если ты продолжишь лететь в эту пропасть? — Да какая нахрен разница? — у Папы задергалось нижнее веко. — Этот вопрос не ко времени. Все, о чем сейчас нужно думать — это как найти противников раньше, чем они найдут нас. Нанести удар раньше, чем кого-то из нас убьют или того хуже. Поверь, Омега, — его голос стал почти умоляющим, — я бы нашел другой путь, если бы он был. Я, по-твоему, похож на убийцу? Но мне пришлось им стать. И что теперь? Загоняться и искать пути, как вернуть все назад? Как стать тем, кем ты уже не являешься? Пока враги точат свои ножи? — Он устало откинулся на сиденье. — Почему мы все еще стоим? Трогай. Он уже не мог думать ни о чем, кроме того, чтобы оказаться дома, принять горизонтальное положение и чтобы о нем кто-нибудь наконец позаботился. Может быть, это будет Цирисса. Может, это ее рука положит холодный компресс ему на лоб. Может, она даже проведет ей по его щеке или сожмет ладонь. Ему бы хотелось, чтобы это была она. Омеге же наоборот, хотелось, чтобы Цирисса находилась на куда более безопасном расстоянии. Но об этом он промолчал, аккуратно выезжая снова на дорогу и разгоняясь до привычной скорости. Терцо он отчасти понимал, но они действительно находились в слишком разных мирах. — Главное — окончательно не потерять себя, — тихо проговорил гуль спустя время, когда они уже проезжали третью развилку. Терцо слышал реплику Омеги, но ничего не ответил. Он был благодарен уже за то, что гуль наконец оставил его в покое. Зацикленность Омеги на том, что он считал единственно приемлемым для жизни, страшно деморализовала. «Ничего, осталось убить еще двоих. Или, может, чуть больше. И потом мы будем в безопасности». Терцо глянул на друга, который сосредоточенно вел машину. Он видел на его лице отражение той печали и озабоченности, которые он носил в себе все это время, и надеялся, что это не признаки начала разрушения. Последнее, чего он хотел — это в погоне за местью не уследить за своими спутниками и навсегда их потерять. Цирисса с ее депрессией волновала больше всего. И он надеялся, что Омега прикроет его и в этом плане, позаботившись о ней, если Терцо уже не сможет. Ещё несколько убийств — и начинать восстанавливать себя, как учатся заново ходить после травмы. Отыскивать в себе умение доверять людям, способность радоваться и причины жить. По крохам собирать свою личность из того, что к тому времени останется, чтобы выкарабкаться всё-таки из этой ямы. А пока — хотя бы просто добраться до дома.