первый аккорд

У Виолетты правда огромное сердце. Она, хоть и говорит о себе как о довольно агрессивной особе, на самом деле является нежной и ранимой. Скрывает это, конечно, колючками агрессии и сарказма, но близкие люди знают, что за всеми колкостями находится тонкая душевная организация. Малышенко добрая, поэтому она старается помочь каждой пропавшей душе, каждой, кто рыдает днями и ночами и глушит боль сигаретами и вином. Виолетта видит самое настоящее страдание в Кире. В Кире, которая местами безумно грубая, которая может ударить, которая может сказать ужасные слова. Малышенко даже жалеет её, ведь вся эта агрессия была выращена в ещё большей агрессии. — Тебе ебало бы разбить, Вилка, чтобы не лыбилась так отвратительно. — Вилка, заебала быть такой счастливой. — Вилка, щас получишь. И так всегда, потому что Кира, на самом-то деле, хочет быть такой же счастливой, вот правда. Хочет также улыбаться, заливисто смеяться и быть с кем-то, а не одной или в компании чёртовых пьяниц и наркоманов. Виолетта получает от матери по вторникам, средам и пятницам. Она уже профессионально замазывает синяки на лице и теле, крутится вокруг овального зеркала, уже не испытывая того детского ужаса, что был раньше. Она теперь взрослая, ей восемнадцать, Малышенко готовится к переезду и больше не боится. Кира ходит, покрытая синяками, что имеют разные цвета и размеры, она, кажется, этого и не стесняется, ведь в шараге всем плевать, как ты выглядишь. Вилка ей, наверное, даже завидует, потому что та не знает, что такое гуглить «как замазать фингал». Малышенко съезжает от матери ближе к лету, с кучей разных пятен на коже и со свободой в глазах. Она обживается в скромной квартирке, на снятие которой потратила половину своей месячной зарплаты и заботливо разглаживает клетчатую скатерть, на которую опускает небольшой цветочный горшок. Виолетта рыскает по шкафчикам и находит старую зажигалку, потрёпанную такую, принадлежавшую, наверное, чьему-то деду. Разглядывает голубой пластик, на котором стёртая этикетка и разводы, щёлкает ею и фыркает с удивлением, потому что огонёк ещё горит. Проводит аналогию, что с Кирой они такие же огоньки, только менее яркие, уже чуть потухшие, потому что на них слишком долго топтались. Интересно, они могут загореться? Малышенко облизывает губы, забираясь на подоконник и покрываясь мурашками от холода. Рассматривает ноги, на которых татуировки, думает, что, наверное, хочет ещё больше, потому что боль от машинки куда лучше, чем боль от понимания того, что человек, который должен тебя любить, не любит тебя. Мама… Интересно, она хоть немного скучает? Вилка заходит в их чат и видит только свои сообщения. Видит вопросы: «ты как, мам?», «будешь салат, мам?», «тебе что-то нужно, мам?» и улыбается. Так было всегда. Всегда была односторонняя связь, всегда были чувства лишь с её стороны. Возможно, вина Виолетты в этом тоже есть, она же не была идеальным ребёнком, так? Малышенко смотрит в окно, за которым слякоть и лужи, а также фонарь, что, скорее всего, либо не горит вообще, либо горит плохо. Вилка пальцем ведёт по стеклу, а затем видит на удивление знакомую фигуру, одетую в тёмную толстовку. Сгорбленную такую, неожиданно маленькую, забитую. Видит растрёпанный маленький хвостик и светлые пряди, видит пустой взгляд и против воли жалеет. Жалость — это плохо, но Кира в ней это чувство вызывает. Виолетта всегда будет её жалеть, даже если та ещё сотню раз пообещает сломать челюсть. Вилка наблюдает за тем, как Медведева усаживается на старые скрипучие качели и раскачивается. Вспоминает детство, которого почти не было? Думает о том, что хотела бы для своих детей сказку, а не ночной кошмар? Малышенко чужие мысли, как ей кажется, легко может понять. Они же с Кирой безумно одинаковые, обе жертвы домашнего насилия, обе являются разочарованием, разве не так? Виолетта натягивает коричневую толстовку и суёт в неё мятую пачку сигарет и зажигалку. Берёт чёрный зонт, который когда-то стащила из магазина, и спускается на улицу, надеясь, что потом не заболеет. Кира смотрит непонимающе. Смотрит на тощие открытые ноги, потому что Вилка явно в пижаме, смотрит на старый зонтик и на яркие зелёные глаза, которые сейчас выглядят даже красиво. Спрашивает хрипло, пытаясь пальцами будто стереть уродливый отпечаток на щеке: — Чё надо? Виолетта садится рядом и скрывает их от дождя. Молчит секунду, после чего достаёт свободной рукой сигарету и протягивает зажигалку. Наклоняется, ведь Кира помогает подкурить, на удивление, без ссор, и отвечает, пожимая плечами: — Посидеть просто хочу. Типа атмосфера. Медведева смеётся. Кивает, мол, верю, да, конечно, а сама тоже закуривает, удерживая в мокрых дрожащих пальцах сигарету. Тоже молчит, потому что привыкла Виолетту посылать, а не откровенничать. Говорит, когда тушит кроссовком тлеющий огонёк: — Не жалей меня. Типа, я, бля, справлюсь. Это хуйня всё. Вилка кивает, облизывая бледные губы. Она смотрит на лужу, в которой карикатурно отображаются деревья: — Я и не хочу тебя жалеть, но понимаю. Мы с тобой, Кирюх, две монеты одной стороны. Медведева снова низко смеётся, ведь Виолетта забавная. Забавная и глупая какая-то, потому что Кира может утопить её в этой же луже. Произносит с ухмылкой: — Две стороны одной монеты, Вилка. Не тупи. Добавляет, понимая, что бабуля с дедулей её будут ждать в гости: — Замажешь мне фингал? Виолетта, которая знает, что Кира может смело задушить её за глупые шутки, и которая даже не рассчитывает на то, чтобы не получить новые раны, уверенно говорит: — Ага. Как раз тоналку новую купила.

***

Холодными кончиками пальцев Виолетта замазывает фиолетовый развод на скуле Медведевой. Она сосредоточенно кусает нижнюю губу, рассматривая короткие ресницы и лопнувшие капилляры. Интересно, Кира торчит? — Ну, короче, всё, сильнее не замажешь, на тебе тоналка и консилер. Показывает своё творение, используя маленькое зеркальце с блестящей собачкой, а Медведева кивает, улыбаясь уголками губ: — Заебись. И добавляет немного нехотя: — Спасибо. Вилка расплывается в широкой улыбке, потому что ей приятно слышать слова благодарности от той, что с первого курса посылала и угрожала расправой. Она наливает кипяток в две кружки из старого красного чайника и садится рядом, пододвигая к себе острую коленку: — Ты, типа, к бабушке с дедушкой пойдёшь, да? Кира кивает и отпивает несладкий чай, закусывая пресной печенькой: — Да. Позвали меня, переживают. Дядя в запое сейчас, звонил им. Малышенко кивает понимающе, хотя в своей семье именно она уходит в запои. Вилка гладит любовно свой маленький росточек в коричневом горшке: — Это Киря, лимон. Медведева прыскает: — В честь меня назвала? Типа кислая? Виолетта чуть краснеет и прикрывает волосами щёки, уклончиво отвечая: — Ну типа. Рожа у тебя почти всегда недовольная. Медведева не злится совершенно, это же факт. Она кивает, понимая, что, наверное, к Вилке ненависти никогда не испытывала, только зависть, что у той всё круто в жизни. Она спрашивает: — А чё у тебя всегда довольная? Виолетта жмёт плечами и пьёт чай: — Ну, типа… А чё нет? У тебя недовольное, у меня довольное, правильно так, типа. Инь и Янь. Кира почти умиляется, правда. Она наблюдает за тем, как Малышенко бережно протирает крохотные листики на растении и в этом растении видит саму Вилку. Такую же крохотную, что ли, пускай не физически, но морально — так точно. — Эх, Вилка… Я, типа, пойду. Нехуй делать здесь. Виолетта кивает. Она и удерживать не собирается Киру, они даже не приятельницы. Малышенко только губы облизывает и поднимается, решая проводить Медведеву. И, когда та стоит уже на пороге, поправляя шнурки, протягивает зонт: — Вернёшь. Кира пару секунд смотрит на предмет в чужих руках и хмурится. С чего такая доброта? Виолетта ничего ей не должна, они не дружат, они даже срутся иногда (точнее, Медведева срётся, а Малышенко улыбается невыносимо спокойно и курит). Секунды тишины, а затем хриплое: — Ок. Кира выходит из подъезда будто с новыми силами. Она поднимает голову, а на небе, что чудо, даже одной тучки нет. Медведева переводит взгляд на окно Виолетты и видит её, с широкой улыбкой и с брекетами, та машет ей, будто они близки и… Сердце Киры сбивается, потому что она отчаянно хочет хоть с кем-то ёбаной близости.

***

— Вилка, ну сыграй нам что-то! Ты же умеешь, я знаю, ты ещё в четвертом классе играла ту хуйню! На Малышенко в упор смотрит Кристина Захарова, с которой они иногда перекидываются парой слов. Закончили девять классов вместе, живут в одном дворе… Виолетта мотает головой и закуривает, отказываясь даже смотреть на гитару, которую держит Крис. Пальцы дрожат, когда она затягивается, стараясь не показывать паники. Она не брала ёбаные музыкальные инструменты уже несколько лет, так зачем… зачем ей снова их совать? — Вилка, бля, ну не будь сукой ёбаной, сыграй! Тебе чё, жалко? И нагло суёт прямо в руки коричневое дерево, которое Малышенко рефлекторно сжимает. А в голове ор матери, порванные струны и чужая кровь, которая стекает на пол, потому что голыми руками пытаться оторвать такое — тупо. И разбитое сердце, потому что та гитара была её другом, её поддержкой, её якорем. Вилка роняет чёртово дерево, то с глухим стуком падает, поднимая ворох пыли, Малышенко дрожит и кашляет, отступая назад и едва не падая в песочницу. Захарова смотрит уже обеспокоенно, потому что начинает понимать, что с Виолеттой что-то не так: — Эй, Вил… Вил, послушай… Ладно, я погорячилась, сорри, давай ты сядешь… А сама тянет гитару в свои руки, заставляет Вилку зажмуриться и закрыть лицо ладонями. Она помнит, как мама кричала, что Виолетта хуйнёй занимается, как резала струны после того, как пыталась вытянуть пальцами, как ударила и как плюнула прямо в лицо, потому что Малышенко — ёбаное убожество. Она правда это пережила? Как? — Бля, чё у вас тут… Кира, которую дядя ударил буквально вчера, вздыхает глубоко, Виолетта хочет её пожалеть, хочет, потому что… потому что её саму никто никогда не жалет. Все думают, что Малышенко и так справится, а ей хочется поддержки, хочется крепкого плеча рядом… Заплаканная Вилка выглядит убого. По-настоящему убого, Кире даже думается, что, пусть та постоянно лыбится, лишь бы только не рыдала так отчаянно и не тёрла и так красное лицо. — Да я не знаю, бля, Кирюх, я попросила её сыграть… Крис мотает головой и протягивает Медведевой гитару. Та кусает губы и переводит взгляд от инструмента к Малышенко. У той в потемневших глазах такая тоска, такая колючая боль, что Кира её понимает. Правда понимает, видит то, что видит у себя в глазах иногда, когда прячется в туалете и долго смотрит в зеркало. Она видит отчаяние и потерянность и хочет помочь Вилке найти себя. Странное желание, ебанутое, спонтанное, неправильное, но отчего-то Малышенко так сильно тянет к себе… Блядски тянет, особенно после того разговора под проливным дождём. — Больше не проси, значит. Хуй с этой гитарой. И тащит Вилку в сторону, потому что не хочет больше на слёзы смотреть. Они Виолетте пиздец как не идут, ей идёт глуповатая улыбка, а не выражение лица, будто она смирилась со своей кончиной. Уже дома у Малышенко, где пахнет освежителем воздуха и сладкими духами, Кира ставит чайник. Она рассматривает Вилку уже не особо стесняясь, а та ковыряет заусенец и периодически шмыгает носом. Медведева спрашивает: — Расскажешь? Виолетта давно хотела этим поделиться, давно хотела рассказать, пожаловаться, проплакать свою детскую травму, показать, наверное, что ей тоже бывает больно, поэтому она кивает. Начинает, не смотря на Киру, потому что душу свою раскрывать очень тяжело: — Я с детства, типа, музыку люблю… И я очень хотела играть на гитаре, прям пиздец как, купила её, мне батя помог, а мама… Ну, я мешала ей, поэтому она в один день просто взяла и… порвала струны. Ударила, плюнула, но это хуйня… А гитару до сих пор в руки не брала, не знаю, почему. Разъёбывает пиздец, будто меня вновь сломают. Медведева молчит. Молчит, раздумывает о том, что в такой пиздецовой ситуации можно сделать, и придумывает. Кивает: — Пиздец. Но ничё, переживёшь. Суёт горячий зелёный чай и ждёт, пока Малышенко его выпьет. Вилка спрашивает насмешливо: — Что, больше разъебать не хочешь? Кира цокает: — А ты прям нарываешься будто.

***

— Это чё такое? Виолетта растерянно смотрит на Киру, а точнее, на то, что у неё в руках. Смотрит и переживает, потому что пригласила просто в гости, а выходит, что на свою же казнь. — Гитара. Медведева делает вид, будто не понимает, как Вилке тяжело. Она поглаживает гладкое дерево: — Научу тебя её держать. И тащит всё ещё шокированную Малышенко в спальню, где трусы лежат на батарее и где стоит телевизор. Сажает на кровать, сама опускается рядом. Виолетта трёт глаза: — Кир, я не… Я не хочу. Хуйня затея, я без гитары норм живу. Кира закатывает глаза, потому что эти тупые оправдания раздражают. Она произносит уверенно: — Ты не можешь нормально жить без своих крыльев. И видит блеск в зелёных глазах, потому что права. Виолетте её крылья пиздец нужны, ей нужно вновь играть, это для неё. У Малышенко дрожат руки, будто она очень замёрзла, когда Кира тянет ей гитару. Дыхание спирает, Вилка шмыгает носом и жалобно бормочет: — Я не могу, боюсь, бля, пиздец, Кирюх… Та утверждает: — Можешь. Давай, бля, я помогу. Когда Виолетта сжимает холодное дерево, Медведева садится сзади Виолетты. Не даёт отпустить, уронить, сбежать, кладёт поверх чужих ледяных рук свои, горячие и чуть более крупные. Шепчет на ухо: — Ты уже держишь. Бля буду, молодец. И их же пальцами ведёт по струнам, создавая первый звук. Малышенко ахает: — Я… Охуеть, я… Пока слёзы бегут по щекам, Виолетта делает ещё один аккорд, второй, третий… Это так прекрасно звучит, так трогательно, блять, что Кира сама едва ли не плачет. Она шепчет: — Молодец, Вил, молодец, правда. Ты ебать какая умничка. И прижимает к себе, когда гитара откладывается в сторону. Гладит дрожащее тело, не может и не хочет отпускать, потому что… Потому что, блять, как же, оказывается, приятно быть с кем-то настолько близкой.

***

Их отношения развиваются медленно. Доверие прорабатывается, их небольшой мостик становится больше, Виолетта приглашает Киру к себе с ночёвкой, и они вместе играют на гитаре, а потом обнимаются и делятся переживаниями, которых много. И в итоге целуются, утопая в нежности и в сладком аромате влюблённости. Медведева никогда не думала, что полюбит кого-то такого, как Вилка. Местами неуклюжего, безумно харизматичного и разломанного. Виолетта не думала, что растопит ледяную маску Киры, что та подпустит её так близко к себе… А ещё Малышенко не думала, что будет утопать в истинном наслаждении, что кто-то будет целовать её пальцы, спрашивать разрешения и трогать-трогать-трогать так нежно и ласково. Она и подумать не могла, что её будут так любить, вот правда. Кира никогда не видела, чтобы от её рук так изнывали. А теперь она видит, как Виолетта гнётся в спине, как бормочет комплименты и вскидывает бёдра, царапая короткими ногтями её спину. Малышенко никогда не спала с кем-то, никогда не просыпалась от нежных поцелуев, от ласкового: «Вилочка, будешь гренки?» и никогда не хотела семью, потому что собственная её разочаровала ещё в детстве и уничтожила. С Кирой она хочет всего, потому что та ей может этого дать. А ещё… — Вил, сыграешь нам? Ладонь Киры лежит на бедре Малышенко, когда они сидят в небольшом кругу у костра. Дует прохладный ветер, и Виолетта сильнее кутается в толстовку Медведевой. — Крис, бля, я же говори… Вилка видит, что Кира пытается её защитить, она видит это пламя в глазах и секунду сомневается в своём решении. Она кусает губы, проходит буквально мгновение, прежде чем она хватает гитару и уверенно произносит: — Всё ок, Кирюш, сыграю. И звучит первый аккорд.