Слова.

Порой слова способны нанести рану куда более глубокую, чем самое острое лезвие. Ни один перелом не сравнится с едкой горечью такого родного, звонкого голоса. Из тонких нитей постепенно заворачивается плотный клубок. Будто не из ниток, а самых настоящих стеблей с шипами. Застревает в горле, мешает не то, чтобы проронить хотя бы слово. Не позволяет дышать. Воздух тяжестью свинца стынет внутри грудной клетки. По телу пробегает дрожь, задевает нервные окончания, заставляя онеметь, встать на месте словно забытая скульптором статуя. Руки холодеют в момент, меняя температуру крови почти до нуля. Холодный пот собой клеит тонкую ткань домашней футболки к телу. Прозрачные слёзы сами собой наказываются, собой топя глазное яблоко в непозволимых количествах, мочат пышные ресницы. Хороводы бликов меркнут в глазах, оставляя крошечный от испуга зрачок. Черный, словно воронье крыло. Взгляд меркнет с концами, а лицо бледнеет до неузнаваемости. Всё это создаёт вид медленно умирающего человека, лишь гулкий звон сердца под ребрами бьётся, напоминая о связи с внешним миром. Нессу в момент становится плохо. Больно. Пусто. И холодно, так чертовски холодно, когда Кайзер убирает с его лица руку, делая шаг назад. — Я больше не нуждаюсь в тебе. - Глубокий вдох. Слова отточенным жалом тычутся во все живые участки чужого тела. Но Алексис не говорит ни слова. Он застывает в немом страхе, плачет без единого звука. Слезы льются по нежной коже без шума, оставляют за собой красный воспалённый след. — Ты мешаешься мне, я хочу быть один. - Не один. Но он не продолжает. Его взгляд ещё холоднее чем у собеседника. — Береги себя. - Синяя роза с этими словами оказывается вложена в чужую руку. И Михаэль молча покидает общую комнату. — Я люблю тебя. - Шепчет тот, взглядом провожая. Несс до побеления костяшек сжимает в руке 'прощальный подарок'. Шипы впиваются в нежную кожу на подушечках пальцев и ладони, задевают чувствительные эпителии. Из мелких ран сочится алая кровь. Кажется, что сердце вот - вот остановится. Потому что буквальный разрыв сердца возможен в последствии сильной эмоциональной боли. Слова ранят сильнее оружия и это доказанный факт. Физическая боль покидает больной участок после пары таблеток, но моральная может не отступать ещё долгие годы. Алексис грузом валится на холодный пол. Колени разбиваются, встречаясь с паркетом. Разбивается, кажется, ещё и сердце. На самые мелкие осколки. Те кусками впиваются где-то внутри по всем сторонам, по каким только можно. Кажется, будто кошки острыми когтями скребут. В ушах неприятно звенит, тишина добивает до последнего, и парень, срываясь, громко всхипывает. Переходит на громкий плач, почти на крик, сжимая в руках розу. Хочется что-нибудь разбить, покалечить. Всё вокруг или себя. Уничтожить всё, на что упадет взгляд мертвых глаз. Или пуститься в бег вслед за отдаляющимися шагами. За руку схватить, устроить истерику. Главное удержать. Увидеть напоследок ещё хотя бы раз. Обнять, сжать до хруста в костях. Носом уткнуться в шею и прореветь так битый час. - - - - - - - - - - - - - - - - - - - Тяжесть не спадает часами, днями. Недели тянутся дольше обычного в немыслимое колличество раз. И из всего рядом вертится лишь тревога и увядшая синяя роза с засохшей кровью на стебле. Мобильный телефон не был тронут ни разу за время, что Алексис провёл без Кайзера. Слишком тяжело перевернуться на другой бок, не то, чтобы разблокировать телефон. Больше всего не хочется видеть новости. Михаэль Кайзер покинул бастард Мюнхен, но его вечный спутник так и не появился на радарах. Что же случилось? Насколько громкие заголовки, насколько звонкие и тяжёлые эти слова, статьи и посты в интернете. Экран гаджета неприятно слепит иссохшие от слёз глаза. Плакать уже не получается. Сил нет совсем. Ни на что. Но автоматическая блокировка снимается распознаванием лица. Несс морщится от света, но решается на выход в сеть. "Молодой футболист Михаэль Кайзер теперь всё время находится близь Саэ Итоши!" Алексис впивается свободной рукой в белые простыни, чуть ли не рвет ткань от увиденного. Красивые, столь красочные фото. А на них розоволосый парень на плече которого покоится чужая рука. Чужая рука с таким родным очертанием короны и подобия замка́. А у другого на запястье ключ. Юноша давится горечью, потому что от такого в груди неприятно зудит, а в глотке тонкой плёнкой осядает горечь сравнимая с желчью. Он натягивает на себя темное худи, не меняя нелепых пижамных штанов. Кидает в карман ключи от дома, кошелек и беспроводные наушники. Впереди долгая дорога, но ему необходимо. Пойманное такси. Аэропорт, долгий перелёт. Акклиматизация. Вновь неизвестный транспорт. Высокая многоэтажка в престижном районе. Он забегает в подъезд и долго возится с объяснением причины по которой он обязан попасть в это здание. Тяжёлая дверь, аккуратный коврик близь входа в квартиру. Он не спал пару дней. Трясущимися руками мажет по звонку, не имея никакой надежды. Дверь наконец распахивается. Его встречает человек с невозмутимым выражением лица. Взгляд почти такой же острый и безжизненный. — Он бросил меня. - Тихо начинает Алексис. — Кто такой этот 'он', и почему Вы, кем бы Вы не являлись, стоите на моём пороге рассказывая это. - Неужели городской сумасшедший? Выглядит неважно. Болезненные синяки под глазами, не самая опрятная одежда и бледный тон кожи. — Рин, он ушел от меня к твоему брату. — Он... Что? Сделал что? - Зрачки суживаются до минимальных размеров, рука машинально тянется к чужому телу. — Кайзер ушел к Саэ. - Почти давится. Слова ядом плывут по венам, мешаются с кровью. — Уебок. - Кратко отрезает младший Итоши. Хватает неожиданного гостя за ворот потрёпанного худи и рывком затаскивает в квартиру. Хлопок двери и поворот в замочной скважине. Рин, кажется, чувствует чужую боль в полном размере, потому что вечную рану опять ковыряют чужие слова. Слова, опять эти слова. Опять они ранят так сильно, как только может ранить человек. Он упорно игнорирует любую новость в которой может быть упомянуто о старшем брате. Все статьи упорно пропускаются от взгляда аквамариновых глаз. — Маленький. Держись. - Сильные руки обвивают исхудавшее за время депрессивного эпизода тело. Несс впервые за долгое время чувствует исходящее тепло. Пусть не то, которое хотелось бы, но оно здорово согревает. Он срывается на плач, утыкаясь носом в чужую грудь. Кажется, что сердца во время объятия соприкасаются сквозь одежду и телесные ткани. Оба бьются с особой тяжестью, но учащенно. Итоши статуей стынет, лишь ладонями гуляет по чужой спине, понятия не имея как ещё он может забрать на себя часть боли, хотя своя, как видно, всё ещё не отступило. — Мне правда жаль, что я могу понять тебя. - Рин шепчет в чужую макушку, почти держа безжизненного парня в своих руках. Прошло, кажется, больше чем пол часа. Они всё ещё стоят в просторном коридоре не сдвинувшись ни на миллиметр. Алексис успокаивается, но с раскрасневшихся глаз всё ещё сочатся капли слёз. Он почти засыпает под чужой опорой. Не хватало кого-то рядом. Кого-то кроме колкой боли. Он не был уверен в том, что адрес верный. Не был уверен в том, что Рин будет дома. Не был уверен в том, что ему откроют дверь. Не был уверен в том, что его выслушают, даже если это лишь парочка слов. Но исход событий кажется более благоприятным чем всё то, что скребло его во время спонтанной поездки. Итоши подхватывает парня на руки, подмечая нездоровую худобу. Подхватывает так, словно тот ничего не весит и усаживает того на диван в светлой гостиной. Что-то внутри гложет ещё сильнее привычного. Обычно он не ощущает почти ничего. Лишь гнев и местами умиротворение. Но сейчас в него будто въедается чужая боль, будто всё это цепная реакция и ему станет легче, если он так же взвалит всю тяжесть слов на чужие плечи. Но оно неприятно саднит внутри всего тела. Зудом отзывается. Он возвращается в реальность и возвращается в гостиную с чистыми вещами. — Переоденься. - Такое же краткое, как и большинство фраз, которые Итоши воспроизводит время от времени. В ответ кивок. Он в очередной раз заглядывает в больные глаза и медленными шагами испаряется за дверным проёмом. Запах горячей еды медленно расползается по всему дому и в желудке что-то придательственно жжётся. Тишина слух режет и ладно, стало чуть легче с ощущением мягкой ткани на теле. Рин цокает языком, перешагивая через порог и через собственную гордость. Он усаживается в позу лотоса у края дивана, оставляет деревянный поднос с разогретой едой на журнальном столике и хватает плед. Несс почти мурлычет, когда его укутывают. И это правильно, потому что всё тело прошибает дрожь на пару с глухой болью. Младший Итоши подносит металлические палочки к чужим губам, и юноша неохотно открывает рот, наконец ощущая на языке привкус курицы в соусе терияки. Тепло разливается по ротовой полости, а вместе с этим расцветает чувство голода. — Мне было плохо. И тебе сейчас тоже. Ты слишком исхудал и долго не спал. - Несс охотно проглатывает кусочки еды один за другим. Рин продолжает кормить того, удерживая тонкие палочки меж фалангами пальцев и заводит в пол голоса. — Но ты всё ещё сильный, раз не сломался полностью, всё будет хорошо. - Кажется, он как мантру читает. Всё это даётся с большим трудом, но слова отчеканено вылетают сквозь персиковые губы. Что-то теплится в грудной клетке. Раны медленно затягиваются в присутствии живительного слова.