Его Высочество не может вырасти

Се Лянь в последние дни ощущает непривычную боль. Для него в целом боль — непривычная ситуация. Многие события его жизни работали на то, чтобы лишить его ощущения целостности собственного тела вместе с возможностью как-либо ощущать и переживать боль, поэтому немалую часть своей жизни он просто не осознавал, что страдает, и с радостью свои собственные ощущения игнорировал. Однако последние годы он провел в необъятной и непрекращающейся любви своего мужа, трепетно защищавшего его от каждого неудобства. Перечислять акты заботы Хуа Чэна можно было без конца — начиная от исчезнувших по его воле проклятых канг, заканчивая мягкими коврами, расстеленными по всему Дому Блаженств. Хуа Чэн не позволял ему сталкиваться с болью: поддерживал, если тот поскользнется, укрывал бабочками-защитницами, если клинок или стрела летели на Се Ляня, проверял всю подаваемую слугами еду на яды, хотя его супруг уже успел стать к ним невосприимчив, неизменно требовал от горожан послушания, чтобы те даже излишне громкими возгласами не могли потревожить Его Высочество. И постепенно боль стала Се Ляню настолько непривычна, что он, как оказалось, совсем потерял свой к ней иммунитет. В каком-то смысле это даже радовало, ведь значило, что его жизнь сейчас по-настоящему счастливая, наполненная безопасностью и комфортом. С другой же стороны — ситуация удручала. Раньше Се Лянь смог бы со сломанными ногами и кровоточащими ранами по всему телу спокойно уснуть или даже заниматься повседневными делами без затруднений, но теперь в периоды боли это стало тяжелой работой, близкой к невыполнимой. Что смущало более всего — боль, испытываемая Се Лянем, не имела никакой видимой причины. Он не падал, не тянул мышцы, не был кем-либо ранен, даже не переусердствовал с ходьбой — боль просто появлялась в непредсказуемый момент, будто бы обладала собственным сознанием. Причем по такому же принципу работала и степень боли: иногда икры могли просто легонько потянуть перед сном, иногда не позволяли уснуть болезненными пульсациями, иногда лишали возможности ходить без оглядки на аккуратную поступь, и никакой закономерности Се Лянь найти не мог. Самый пик боли чаще всего приходился на ночное время, и Хуа Чэн, проводя с мужем каждую ночь, не мог не заметить состояние Се Ляня. Слабую боль принц игнорировал, как привык то делать прежде, спокойно засыпая с легким недомоганием, но когда боль мешала ему уснуть, пытаться скрыть это от демонического супруга представлялось абсолютно невозможным. Более того — Се Ляню и не хотелось скрывать от безусловно любящего мужа ничего, ведь тот никогда не осудит и за осведомление будет только признателен. — Гэгэ, тебе плохо? — холодная рука с выраженными костяшками на тыльной стороне провела по лбу принца. Хуа Чэн надеялся, что возлюбленный все же спит, и как проснется, вновь будет счастлив, не обремененный никакими неудобствами; он говорил так, чтобы, с одной стороны — не потревожить сон, а с другой — чтобы бодрствуя, Се Лянь мог его услышать. В надежде, что супруг спит, он желал приласкать по предположению смотрящего кошмары Се Ляня, а утром, быть может, попросить поговорить или просто вместе полежать в мягкой тишине. — Немного, — ответил принц, открывая глаза и протягивая ладонь к чужому лицу. Боль не затмевала сознание и вовсе никак не влияла на мышление, разве что иногда от мыслей отвлекали болезненные тяги в мышцах. Се Лянь не хотел скрывать от супруга то, что испытывает боль. Это намерение день за днем аккуратно покидало его из-за пришедшего к нему осознания в Пещере десяти тысяч божеств: он любим. Любим настолько, насколько и представить трудно. — Ты ранен? — сместив руку со лба в убеждении, что температуры нет, на шею возлюбленного, сказал Хуа Чэн, желавший разобраться с тем, что тревожит Се Ляня. По его убеждению — ни в коем случае нельзя было позволять Се Ляню просто терпеть, как тот зачастую был намерен. — Нет, — он кратко рассмеялся. — Как бы я смог пораниться с таким мужем, как ты, Сань Лан? — Се Лянь не отказал себе в любимой шутке о безудержной любви Хуа Чэна, после чего продолжил: — У меня тянет в икрах. Уже не впервые, хотя я все еще не очень понимаю, что с этим делать. — В икрах? Гэгэ, скажи, эта боль похожа на ощущение растягивания мышц, вроде того, когда долго стоишь на носочках? — поинтересовался Хуа Чэн, надеясь выяснить причину боли своего возлюбленного и помочь ему с ней справиться. — А? — Се Лянь немного задумался и в тот же момент натянул ступни. Боль, и правда, усилилась. Хуа Чэн, заметив движение Се Ляня, немного надул губы: предполагая, он вовсе не желал, чтобы его любимый так решил причинить себе еще большую боль. — Видимо, да, похожа, — увидев реакцию демона, принц снова улыбнулся, едва не посмеявшись над такой трепетной заботой. — Тогда у меня есть предположение, хотя и я не понимаю, как можно избавить тебя от боли, — с досадой произнес он. — Позволишь? — Хуа Чэн коснулся внешней стороны бедра супруга, чуть приподнимая одеяло, и Се Лянь отодвинул его в сторону до конца. Увидев содействие, сопровождаемое кивком, Князь демонов поместил руки на талию супруга и пододвинул того к краю кровати, так чтобы ноги почти полностью свисали. Хуа Чэн опустился перед своим божеством на колени, после чего поднял чужую ногу и невесомо поцеловал кожу, сжимающую ноющие мышцы. — Гэгэ, я думаю, что это может быть ростовая боль. Ты ведь вознесся в семнадцать, и твое взросление остановилось, но видимо само тело стремится вырасти до конца. Полагаю, ты должен был вырасти еще немного. — Я мог бы быть выше? — слегка недовольно спросил Се Лянь, который все еще помнил свое смущение в первые дни после вознесения: даже некоторые Богини — например, Лин Вень, — были выше него, а остальные Боги Войны и вовсе смотрели на него с недопустимой для сохранения гордости высоты. К счастью, к третьему вознесению гордость уже не так возмущалась; сам Се Лянь и вовсе полагал, что у него гордости больше не было. — Мне очень нравится рост гэгэ, — ответил Хуа Чэн, принявшийся легкими и аккуратными движениями разминать чужую ногу, совсем недавно получившую поцелуй сухих губ. — Мне тоже, просто… Можно было бы и выше. Движения демонического супруга поначалу приносили немного дискомфорта, но спустя минуту та нога, что была заключена в объятия, почувствовала себя гораздо лучше соседки. — Снова убеждаюсь: того, чего ты не умеешь, в этом мире и правда не существует… — наконец хотя бы частично избавившись от боли, съедающей его в последние часы, принц немного впал в блаженство и прикрыл глаза, — За исключением каллиграфии! — он снова кратко рассмеялся, опуская руку в мягкие волны черных и любимых волос. Янтарные глаза лукаво приоткрылись; без укора, а с теплой нежностью и детским озорством. — Гэгэ, разве не ты говорил, что я делаю успехи? — поняв, что одна нога уже чувствует себя лучше, он приступил ко второй, нежно проводя пальцами по отчетливым рельефам икроножных мышц. Тело Се Ляня восхищало его без намерения давать передышку, и Хуа Чэн не мог смириться, что нечто настолько превосходное вынуждено испытывать такую боль. Сам демон перестал испытывать ростовую боль после смерти, да и основной ее период пришелся на раннее отрочество, поэтому едва помнил, как избавляться от нее. Воспоминания, не связанные с Его Высочеством, казались абсолютно бесполезными, но даже избавившись от них, влюбленный демон не мог бездействовать при виде мучений принца. Хуа Чэн неконтролируемо преувеличивал боль Се Ляня, ведь ненавидел даже малейшее неудобство, которое его супруг мог бы испытать. — Ты, безусловно, делаешь успехи… Но мне, как твоему учителю, сложно гордиться переходу от «нечитаемо» к «понятна в лучшем случае треть» за долгие годы регулярных занятий, — рука, отправившаяся на макушку демона, размеренно перебирала прядки в том же темпе, что пальцы Хуа Чэна аккуратно сжимали икры, разъединяя связки, мучимые болью. — Этот ученик очень старается, — наигранно обиделся он, хотя оба понимали, что старания Хуа Чэна отрицать невозможно, равно как и их безрезультативность. — Я и не сомневаюсь, муж, — Се Лянь напоминал статус их отношений, будто бы Хуа Чэн хоть при каких-либо обстоятельствах мог забыть, что связан с возлюбленным узами брака. Быть учеником талантливого принца приятно, но быть его супругом — совершенно иной опыт, который променять никогда и ни за что не захочется. Руки Хуа Чэна со всей нежностью двигались по коже, напоминавшей белый нефрит высочайшего качества, задевая своей прохладой не только ноющие болью связки, но и тонкие струнки тактильной чувствительности Се Ляня. Боль постепенно отступала, и Хуа Чэн, заметив это, чуть раздвинул ноги своего супруга, сев затылком к нему между его ног так, чтобы икры были чуть по сторонам от взгляда, но оставались перед призраком. Устроив свое плечо под чужим бедром, заботливый муж стал активнее с чуть большим нажимом сжимать мышцы, расслабляя их вместе с застывшими в напряжении связками. Пока руки Хуа Чэна были сосредоточены на массаже, Се Лянь продолжал нежно перебирать волосы супруга, зарываясь пальцами в черные нити. Князь демонов был рад, что может предоставить своему мужу не только физическое успокоение боли, но и душевное спокойствие. Се Лянь радовался не меньше, с каждым движением рук — как своих, так и других, родных и любимых, — повторяя все активнее: — Я люблю тебя, Сань Лан… — И я тебя люблю, гэгэ, — повторял Хуа Чэн с нескрываемым удовольствием. Любовь была для него настолько естественным чувством, что, казалось, ни капли не должно волновать его небьющееся сердце, но каждый раз, получая подтверждение взаимности, он не мог не поражаться своей восхитительной удаче. Сильная боль прошла, но ни один из супругов не желал прекращать нежные прикосновения. Хуа Чэн принялся целовать бедро ближе к коленной чашечке, очерчивал длинными пальцами саму кость, а второй рукой разминал уже бедро принца — в этом не было необходимости, просто мышцы Наследного принца слишком восхищали Хуа Чэна, не позволяя тому себя игнорировать. Мягкие поцелуи были настолько нежны и невинны, что Се Лянь даже ловил себя на мысли, что страстный супруг ведет себя подозрительно мило, и в конце концов, притянул устроившегося между ног демона обратно на кровать, укладывая себе на грудь в объятиях. Увидев лицо Наследного принца, — совсем не обремененное болью, счастливое и с привычным мягким, любящим выражением, — Хуа Чэн не смог отказать себе в удовольствии поцеловать супруга. Губы в тот же момент сплелись в абсолютной нежности и любви, столь обыденной и привычной для обоих, но оттого не менее желанной, чувственной и трепетной. Укрывавшиеся в волосах руки Се Ляня перескользнули на согретые его собственными бедрами плечи, а ноги, ощущавшие лишь легкий, едва заметный дискомфорт, оплели тело напротив. Судорога медленно окончательно покинула икры принца, и влюбленная пара отправилась спать, наслаждаясь окружающей их любовью в теплых объятиях. Хуа Чэн ни за что не позволит Се Ляню страдать снова.