Линия жизни

– Мне всегда казалось пугающе странным, что от вечной тьмы забвения каждого из нас отделяет шаг – всего один, тот самый, что позже сторонние наблюдатели смогут назвать «роковым». Он-то и будет обвинен во всех последующих событиях, именно этот шаг вызовет сочувственное качание голов и пресловутое «ну как же так?». И самое страшное, что мы живем в пространстве этих «роковых шагов». Каждую минуту, каждое мгновение нашего существования. Кто-то скажет, что жизнь – это сосуд, который ты наполняешь впечатлениями. Другие, что она – белый холст, который ты разрисовываешь красками своих поступков и совершений. Я скажу, что жизнь – это балансирование на канате, что натянут над пропастью, где с одной стороны – адекватные, нормальные действия, а с другой – «роковые шаги». Молодая девушка сидела в небольшом кожаном кресле. Полуопущенные веки скрывали пронзительные голубые глаза, взгляд которых бессмысленно блуждал по убранству темного, лаконичного кабинета, не задерживаясь ни на чем конкретном. Скованная поза и легкое подрагивание сложенных на коленях кистей выдавали ее волнение, возможно, даже страх. Напротив застыла особа, всегда чем-то напоминавшая строгую директрису: облаченная в строгий костюм темно-серого цвета, тонко и со вкусом приправленный золотыми очками на цепочке, она словно впивалась взглядом в хрупкую фигурку, замершую напротив. Но взгляд ее был каким-то механическим, автоматическим. Привычным. Словно ничего нового она уже не рассчитывала узнать. Замершая же будто находилась в трансе – рассредоточенный взгляд безотчетно блуждал, ни на чем не фокусируясь, а голос звучал сухо и ровно, лишенный любых эмоций. В своих размышлениях она будто бы ни к кому и не обращалась, ее речь напоминала обрывки мыслей, роящихся в голове, которые время от времени ей не удавалось сдержать. Она чувствовала себя одиноко. Одиноко и пусто, и ничто не трогало ее сердца в этот момент, ничто не могло подарить столь желанного исцеления. Цветные шары, окружающие ее, еле заметно пульсировали, загораясь то фиолетовым, то черным, то серым, рябя волнами оттенков ее состояния. – И что случилось с тобой, что ты все-таки пошла на роковой шаг? – голос, задавший этот вопрос, очередной бессмысленный вопрос, пытался звучать участливо, но несчастная понимала, что строгую женщину напротив не интересовала ее жизнь, ее помыслы, ее смыслы. Ей надо быть дать заключение – и закончить уже это дело. «Очередное» – так бы она назвала его в беседе за ужином, когда после тяжелого рабочего дня придет вечером домой, чтобы расслабиться в приятной компании своего мужа и их собаки. Дом ее был на удивление чист для пристанища такого огромного лохматого командора. Места в квартире было не так много, но супругов это, похоже, совершенно не тревожило. Как собственно и то, что такую собаку следовало бы держать на улице, ведь в небольшой, хоть и просторной для людей, квартире, заполненную стеклянными столами, белыми стульями, и огнями большого города за витражными окнами, собаке было совсем не место. Она не любила высоту. – Я устала. Голос звучал так же апатично, но на этот раз безэмоциональность далась с трудом. Неприязнь становилась все сильнее, она буквально пропитывала допрашиваемую, становясь все концентрированей от каждой минутой нахождения в этом кабинете. Каждой минуты, проведенной рядом с ней. Гостья строгого кабинета ощущала страх, головокружение, тошноту, во рту пересыхало, а в голове вертелись навязчивые мысли. Она едва сдерживалась, чтобы не зажать голову руками, не закричать, а мысли становились все ближе, все громче, все сильнее: «Высоко. Слишком высоко. Выпустите меня. Я упаду. Выпустите. Я хочу пить. Не могу напиться. Высоко. Слишком высоко. Мне нужна трава. Мне нужен воздух. Я хочу на воздух, настоящих, живой воздух, этот воздух не живой, он мертвый, и я в нем умираю, я умираю здесь, я далеко от дома, я далеко от дома и высоко и я умираю, выпустите меня, выпустите меня, ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ». Не сдержавшись, она едва заметно дернула головой, и этим, похоже, привлекла к себе внимание отвернувшейся, чтобы сделать пометку в блокнот, обладательницы строгого костюма. Та зацепилась за нее взглядом, словно коршун, а затем медленно, вкрадчиво спросила: – Тебя что-то тревожит, Эмили? Эта фраза, вроде совершенно будничная, ворвалась в разум взрывом бешеных искр. Черный шарик, маленький, плотный – гораздо плотнее тех, что окружали саму Эмили, – отделился от темного поля женщины-директрисы и стремительно направился к замершей напротив жертве. Девушка инстинктивно отклонилась, желая увернуться от заряда, но тот, словно маленькая шаровая молния, наэлектризованный потенциалом, который в себе содержал, изменил траекторию и все равно повис в нескольких дюймах от ее лица. Его энергия, тяжелая и плотная, маленькими вспышками загоралась и гасла, искрилась перед взором Эмили, в попытке задеть ее и потревожить. Больших, просто огромных сил ей стоило остаться спокойной и с трудом выдавить из себя: – Просто устала. «Как жаль, что мое дело не «простое» и не «очередное». И этот кошмар будет продолжаться раз за разом. Зачем? Почему? Неужели она просто питается мной? Поджирает по кусочкам частички моей души, лишая сил, надежды, воли. И… так будет всегда? Эта пытка никогда не закончится?» «Директриса» посмотрела на нее строго, устремив взгляд поверх очков, покоящихся на ее переносице. Затем вздохнула, сняла их и положила в передний карман. Привычным движением захлопнула записную книжку, в которую ранее делала пометки, и от страниц полетела бумажная пыль, разгоняемая волной черно-фиолетового поля, которое будто оторвалось от предмета, когда его покой был нарушен. – Хорошо. Спасибо за беседу, Эмили. Думаю, мы можем продолжить завтра. – Спасибо, миссис Хёрт. – Девушка уже не говорила – сипела сквозь пересохшее горло. Навязчивые мысли начали отступать, когда она сосредоточилась на своем дыхании и наблюдении за шариком, хотя Эмили понимала, что окончательно они уйдут только тогда, когда миссис Хёрт будет от нее на достаточном расстоянии. Но та не спешила уходить – продолжала внимательно смотреть на девушку, а шар, ранее выпущенный ею, все больше искрился. Эмили ответила на ее взгляд, и они словно схлестнулись в невидимой битве. Холодные и надменные карие глаза врачихи и мечущие молнии зеленые глаза пациентки. Обе твердые в своем намерении. Обе непреклонные в своем стремлении. Обе умеющие быть беспощадными. И обе понимающие, у кого в этой борьбе нет ни единого шанса. Наверное, поэтому миссис Хёрт опустила взгляд первой. Черный шарик аккуратно подался назад, возвращаясь к владелице. Эмили облегченно вздохнула, еле заметно переводя дыхание. Эти заряды она получала регулярно, и с каждый таким сеансом ей было все сложнее с ними справляться. Хёрт будто прорабатывала ее, с каждый разговором делая все уязвимее, тем самым становясь все опаснее и влиятельнее. Этому же, Эмили была в этом уверена, способствовали препараты – те, что поначалу она восприняла с большой радостью, надеясь, что они действительно помогут ей. Вернут покой. Сделают так, что все наконец станет нормальным. Но этого не произошло, и каждый шаг в этом безумном мире продолжал представлять из себя балансировку между роковыми шагами. Каждый из которых был таким притягательным, таким… вкусным. Будто несущим успокоение. А каждый другой – противоположный – был нормальным. Верным. Но несущим за собой последующую боль – боль бытия, муку существования. Эмили встала и вышла из кабинета, игнорируя протянутую для прощания руку. Молодой парень в костюме санитара, окруженный плотным красным полем, встретил ее сразу за дверью и, держа некоторую дистанцию, препроводил в палату. Она была благодарна ему за это – он помнил, что ей неприятны прикосновения, и учитывал это ее пожелание. Пациентка улыбнулась ему на прощание, и он на несколько мгновений порозовел, вместе с окружающей его дымкой. Но он быстро взял себя в руки, кивнул и ушел, развернувшись на пятках. Эмили осталась одна. Такая же запертая, как и командор миссис Хёрт в просторной квартире на 23 этаже, только в холоде, без витражных окон и любящей семьи. Пусть даже и той, что любит тебя, как вещь. Эмили не любили. Но теперь, в этой ее новой жизни, она все равно была почти что вещью. И никто в целом свете не мог дать ей того, в чем она так отчаянно нуждалась. Пленница – вот кем она была. Навеки заточенная внутри собственной темницы – и то было вовсе не здание, что находилось вокруг нее. Клетка разума, собственная черепная коробка, была более страшной тюрьмой, чем окружающие стены. И в ней она всегда была совершенно одна. Боль собаки потихоньку отступила, сменившись собственной болью. Обессилено опустившись на пол, пациентка отпустила контроль, взялась за голову, больно вцепившись в волосы, повалилась на бок и пронзительно закричала. * * * – Что ты видишь здесь? – Боль. – Эмили, ты не можешь видеть боль. – Я – могу. Это был первый день в психиатрической клинике, куда она попала после «нервного срыва». Напротив сидела миссис Хёрт – «просто Дженифер», как она попросила себя называть, – и показывала ей предмет. Какую-то детскую игрушку, кажется, но Эмили видела перед собой не машинку. Она видела мешанину цветов и оттенков, которые своими переливами и сочетаниями давали понять и увидеть суть вещей. Машинка была любимой игрушкой мальчика – когда-то, много лет назад, но тот тяжело заболел. Игрушка сопровождала его все время, пока он пытался вылечиться, видела лица всех врачей, что улыбались мальчугану, давая при этом родителям неутешительные прогнозы. Машинка видела, как у мальчика остановилось сердце. Видела, как его тело объяло пламя. Видела похороны и слезы потери, что лились мимо нее, лились на нее, проливались ливнями горя, которое невозможно было унять. Это была игрушка – пусть и старая, потрепанная, пусть таково было ее физическое воплощение. Но Эмили было дано видеть суть. И, похоже, этим она и заинтересовала. – Боль, говоришь… – лицо миссис Хёрт было изучающим, проницательным, будто она знала больше, чем говорила. – Хорошо. Спасибо, Эмили. До встречи. После Дженифер еще долго беседовала о чем-то с местным персоналом. А затем уехала. И, вернувшись на следующий день, была уже не одна. С ней приехал какой-то мужчина, и они, переговорив с начальником клиники, получили Эмили в свое полное распоряжение. Пациентка поехала с ними – а что ей еще оставалось? Выбора девушке не дали, ни о чем не спросили, ничего не объяснили. – Обращались так, будто я была вещью. – Эмили, что за глупости, конечно, это не так. – но то, что лилось из алых губ, совершенно не находило подтверждения извне. Даже глаза миссис Хёрт не выражали ничего и, конечно же, Эмили снова лгали. Окружающая врачиху дымка говорила именно о вранье – ложь пленница этого места научилась отличать давным давно, когда с удивлением обнаружила, что люди обычно предпочитают говорить что угодно, кроме правды. * * * – Расскажи мне, Эмили, как ты видишь боль? – На этот раз мужчина – тот самый, что помогал миссис Херт забирать ее – его аккуратная, ухоженная борода лоснилась причудливыми отливами, и девушка подметила, что то были не его энергии. Очевидно, врач недавно контактировал с женщиной – с кем именно, Эмили не знала, но, разумеется, то была не миссис Хёрт – его жену она научилась идентифицировать очень давно. Ее энергетический отпечаток пациентка узнала бы из тысячи – слишком неудержимую ненависть в ней вызывало все, связано с ее мучительницей. – Просто вижу. – она безучастно таращилась на черно-белые обои, подмечая некоторые детали происходящего вокруг лишь краем глаза: если концентрироваться на них, они утягивали за собой, и пленнице было трудно это контролировать. Почти невозможно.– Посмотри на меня. - попросил мистер Херт, но Эмили лишь мотнула головой, продолжая упрямо пялиться в стену. Мужчина вздохнул. – Когда-нибудь ты поймешь, что мы тебе не враги. Спасибо, Эмили, на сегодня все. И ее увели. * * * – Ты помнишь, как ты сюда попала? – вопрос задала соседка по камере. Эмили взглянула на нее исподлобья и сразу ощутила жгучее давление в груди – ей даже дыхание сперло от такого энергетического напора. Девушка была излучала фиолетовый с отливами коричневого, а в ее вопросе не было ничего, кроме желания хоть с кем-то поговорить. С кем-то, кто, как ей казалось, такой же, как она. Как же она ошибалась. – Меня забрали из лечебницы. – Другой? – Да, государственной. – А как ты туда попала? – По решению суда. – А как ты попала на суд? – в голосе собеседницы прозвучали нотки раздражения, ей определенно не нравилось клешнями вытягивать из соседки каждое слово. Эмили промолчала. Девушка предпринимала еще несколько попыток выяснить хоть что-то о своей неразговорчивой сестре по несчастью, но пациентка больше не входила в контакт. Лишь шмыганья носом да периодические судорожные вдохи указывали на то, что Эмили пребывала в сознании. Время, тянущееся бесконечно медленно, когда ты лишь невольник в чужой обители, пешка чужой игры, эпизодический персонаж чужой истории, для них и вовсе будто замерло. Дни спустя пленница обернулась, чтобы подтвердить свою догадку: фиолетово-коричневую заключенную увели. И больше Эмили, проведшая здесь еще не одни сутки, ее не видела. * * * – Собака. – Что? - миссис Хёрт недоуменно подняла глаза от своего блокнота. Очки-половинки сверкнули, отражая свет безучастной лампы накаливания. – Ваша собака. Ей больно. Выпустите ее. – Голос пациентки звучал приглушенно, будто доносился из-под толщи воды, а каждый звук ей давался с невероятным трудом. Интонации были настолько отстраненным и безэмоциональными, что сложно было понять, бредит она или все-таки пытается донести осмысленную мысль. – Откуда выпустить? Эмили, что за глупости? – не выдать раздражения в голосе было трудно, но Дженифер с этим справилась. – Выпустите ее – с нажимом повторила девушка. – Ей плохо. – Дорогая, давай оставим эти глупые разговоры и вернемся к делу. – Врачиха вновь опустила взгляд на бумагу и сделала какую-то пометку на желтоватых страницах. – Ты сказала, что ты научилась видеть эмоции… – Проявления. – Что? – Я вижу проявления эмоций. То, как они проявляются. – Голос Эмили не перестал быть глухим и безучастным, но в нем отчетливо прорезались нотки нажима. – Да, – вкрадчиво произнесла миссис Хёрт, выпуская в сторону своей пациентки небольшой заряд. – но ведь когда люди проявляют эмоции, это и так все видят. – Эмоции могут проявлять не только люди. – теперь голос Эмили звучал топорно, точно робот чеканил отчет. – Чувства имеют свой след. Отпечатки. Я вижу это. Чувствую. – Хорошо, как угодно. Ты говоришь, что научилась это делать, когда тебе было пять? – Я не училась. – Ты получила это от мамы. – в этот раз миссис Хёрт не так умело скрыла рвущиеся наружу эмоции, и в ее голосе скользнула ирония. – Да. – Вместе с последней искрой сознания. – Голос стал еще насмешливее. – Да. – Которую ты увидела в момент ее смерти. – С этими словами врачиха откинулась на спинку кресла, слегка разведя руками. Эмили, по своему обыкновению упорно разглядывающая один из кругов на занимающем большую часть темного кабинета ковре, заметила это движение краем глаза. Вместе с разлетающимися от ее мучительницы черными и желтыми каплями, что растворялись в воздухе, не успев даже толком оформиться. – Все верно. – Выдала девушка голосом еще более напряженным, но все так же безучастным. – А ты уверена в том, что все было именно так? Эмили вздрогнула, ощутив опускающуюся к ее спине руку. Резко подняла голову, но не увидела Дженифер на том месте, где та, казалось, была еще мгновение назад. Мучительница не коснулась ее, но теперь она стояла так близко к ее спине, что пациентка могла чувствовать тепло, которое излучало ее тело. Но ведь секунду назад… Какого черта? – Да. – процедила пленница. «Нет» – кричало все внутри нее. Черт возьми, нет, она совсем не была в этом уверена. Она чувствовала… знала, что это появилось до момента смерти матери. Она ползла… пыталась добраться до нее… и это ощущение… это странное ощущение, накрывающее, обволакивающее – не было ли оно началом? – Ты не могла бы еще раз объяснить, как именно это произошло? Но пленница не проронила ни слова. – Эмили? Молчание. – Хорошо. – Женщина вздохнула, возвращаясь в свое кресло. – На сегодня все. Можешь идти. Спасибо, Эмили. * * * «Спасибо, Эмили». Эти слова каждый раз эхом отзывались в ее голове, ядовитыми каплями собираясь в разуме, заполняя собой все свободное пространство, добираясь до каждого уголка. «Спасибо, Эмили» – так говорили ей медсестры, что следили за ее состоянием, красный парень, что сопровождал ее всюду, куда бы ей не понадобилось пойти, а так же мистер и миссис Хёрт. Эти слова были будто клеймо, каким-то своеобразным девизом, выкованном на ее жизни. «Спасибо, Эмили» – механически, бездушно, без толики человечности и искренности. Ее мир просто сузился до размера ее маленькой камеры, и весь этот ограниченный мир был парадом лицемерия. Все улыбались ей – но их лица излучали лишь холод и контроль, неприязнь или страх. Ни одной искры радости, ни малейшего лучика принятия или нежности. Ни малейшего всполоха любви. Почти каждый тут излучал страх – будь то пациенты, персонал или случайно зашедшие люди, вроде курьеров, что доставляли документы, или поставщиков провизии, которые пару раз в неделю привозили в клинику еду. Не боялись только мистер и миссис Хёрт. Они, словно парочка коршунов, питались всем этим негативом, с величайшим наслаждением убивая всех, кто находится в их поле. Эмили не знала, а являлись ли коршуны теми птицами, которым доступно какое-то управление, но иного описания для этой парочки она придумать не могла, да и не хотела. Коршуны. Эти птицы вызывали в пленнице почти такое же отвращение, как и ее мучители. Эти двое, психиатры по званию, жадные истязатели по сути, кружили над местными немногочисленными пациентами, которых лично старательно отбирали, заприметив в них нечто, на их взгляд, необычное. Называли их особенными, не такими, но… Пациенты были для них лишь забавой. Любимыми игрушками – как та машинка, преисполненная боли, для умирающего мальчика. Только вот мистер и миссис Хёрт не умирали. А их игрушки были живыми. А потому могли преисполняться своей собственной болью. – Почему ты не хочешь посмотреть на меня? – мистер Херт настойчиво пытался поймать взгляд Эмили, но та его отводила.– Ты ведь понимаешь, что я не хочу тебе зла? – мужчина поднялся с креста, что расположилось напротив кресла пациентки, и медленно подошел к ней. Протянул руку. – Я не хочу тебе зла, Эмили.Девушка в ужасе сжалась.«Зла» – отразилось в ее сознании, когда рука его, словно в замедленной съемке, приблизилась к ее коже.– Не… – сорвалось с ее губ едва слышно, но договорить пленница не успела. Он коснулся ее. Голова взорвалась вспышкой ослепительной боли. Она заполонила собой все, разрывая каждую нервную клеточку на тысячу осколков, и Эмили не смогла сдержать пронзительного крика. Колени подогнулись и она упала с кресла, больно ударив плечо, и одновременно разорвав контакт с его рукой. Видение испарилось, растворилось во внезапно наступившей тактильной тишине, но на мгновение, всего на долю секунды, она увидела это – фиолетовая девушка, другая пациентка. Удар. Боль. Ужас. Крик не прекращался. – Тише, тише… -- мистер Хёрт слегка всполошился, нащупал в кармане тревожную кнопку и плавно опустил на нее пухлый палец. Влетели две медсестры и, воспользовавшись специальными ремнями, крепящимися к одежде Эмили, подняли ее и уложили на носилки. Что было дальше, она уже не помнила – ее разум поглотила темнота. – Эмили! – Девочка поворачивается на крик и широко улыбается в ответ на улыбку мамы, что стремительно приближается к ней.– Эмили! – Мама, уже совсем близко, ее красивые веснушки обрамляют задорный носик, который она забавно морщит, с каждый шагом сокращая расстояние между ними. – Эмили… – девчушка воздевает руки к небу, и мама легко подхватывает ее, кружит в объятьях. Они заливаются радостным хохотом. – Эмили! – И картинка тухнет. Не мама – ее звала миссис Хёрт, и взгляд ее не предвещал ничего хорошего. Нет, угрозы в нем не было – но глаза ее блестели, так же жадно, как блестят у гурмана, который видит редкое блюдо в особенном исполнении, и уже предвкушает, как будет пробовать его, наслаждаясь каждой секундой трапезы. Эмили не любила, когда на нее так смотрят – последний раз это делал мистер Хёрт прямо перед тем, как накачал ее каким-то успокоительным и изнасиловал. Это было благородно с его стороны: ведь она наконец ничего не чувствовала, лежа обдолбанная и глядя в потолок в немом блаженстве – все ее гиперчувствительные сенсорные органы были в полной отключке. Наконец, впервые за все годы своей жизни, впервые за свои шестнадцать лет, она абсолютно ничего не чувствовала. – Эмили, дорогая, смотри, что я принесла.Пациентка перевела медленный взгляд на руку, которая положила на стол металлический продолговатый предмет. Ее передернуло. – Нет… - еле слышно прошептала девушка. – Дорогая, это же потрясающая возможность! Я заполучила эти ножницы – те самые, помнишь? – и у нас есть шанс переиграть травмирующий момент твоей жизни, мысленно вернуться в прошлое и исправить ошибку, что вывела твою чувствительность в неподконтрольную тебе силу! Ты понимаешь, что я имею в виду, деточка? – лихорадочный блеск в глазах Дженифер становился все более безумным. – Травма повлекла за собой потерю контроля, но теперь, когда у нас есть якорь и мы… ты сможешь зацепиться за саму суть того момента, ты… мы сможем переработать этот момент и тогда твоя особенность, возможность, умение вновь станет тебе подконтрольным! Ты понимаешь, как это невероятно? Эмили не понимала. Она помнила, что эта «особенность» появилась у нее достаточно рано, после смерти мамы, когда они попали в ту аварию… но тогда не было с ней такого, что ее бесконтрольно погружало в чужие мысли, чувства, эмоции, воспоминания. Поначалу контакт происходил случайно, но потом она научилась контролировать свои возможности - видеть все эти цветные поля только если сосредоточиться и очень захотеть, слышать мысли только если сконцентрироваться на человеке и ставить себе цель увидеть его мыслительный поток, либо считать его эмоции, чувства… Эти воспоминания у нее были, но после всего пережитого они были для нее такими далекими, что она уже и не верила, что это действительно было. Последние два года были эмоциональным адом, и с каждый днем чувственный раздрай только усиливался, а хоть какой-то контроль над этой чувствительностью, над этой возможностью видеть, слышать, понимать, утекал с невероятной скоростью. Она уже была почти безумцем, который не в состоянии отличить свои мысли от чужих, свои эмоции от эмоций окружающих, воспоминания и сны от реальности, и, главное, понять, а ее ли это воспоминания и сны, или они тоже принадлежат кому-то другому. А осталось ли у нее хоть что-то свое? – Ты готова? Эмили не была готова. Но не успела среагировать и даже просто ответить – миссис Хёрт была слишком возбуждена, слишком взбудоражена, чтобы ждать и слушать. Она порывисто всучила Эмили увесистый предмет. Ножницы. Голову девушки пронзила очередная волна боли, о боги, как она устала от этой боли! А затем перед глазами померкло. – Откуда ты знаешь? – сестра недоверчиво воззирается на нее. Те же ручки, ножки, глаза -- они могли бы быть одинаковыми, но все же Эмили больше походила на отца. Ее черты были более округлые и плавные, в то время как Элли унаследовала острые и задорные черты матери. Им явно было не больше шести на каждую. Девочка делает круглые глаза и шепотом произносит: – Я вижу. Ты когда врешь, у тебя зеленые и желтые круги расходятся от лица! Теперь уже Элли округляет глаза. – И что, ты вот так все-все знаешь? – Нет, глупая – Эмили смеется. – Но я много вижу вот так. А еще иногда мне кажется, что я знаю, что другие чувствуют. Или о чем они думают… – Вааааау. Это же настоящая суперспособность! – глаза сестры озорно сверкают. – Эмили, мы не должны никому говорить об этом. Это наша суперсила! Мы столько всего сможем сделать… Видение поблекло, и возникла следующая картина. Эмили попыталась от нее отгородиться, обиться, инстинктивно отмахнуться, но в сознание прорвался громогласный голос миссис Хёрт: – Смотри! Смотри и слушай! Впитывай! Мы изменим ход истории! Эмили видит отца. Он стоит сгорбившись, и всем своим видом выражает тревогу. Сердце девушки застревает где-то в горле. Она мотнула головой, силясь сбросить с себя видение, но голос вновь приказал:– Слушай!Отец стучит в дверь. Она открывается и из-за нее показывается Элли – подросшая, входящая в подростковый возраст. Она пугается, увидев папу. Тот что-то сердито говорит, она огрызается в ответ и захлопывает дверь у него перед носом. Отец разворачивается, он явно зол, и идет к машине. Сердце Эмили на миг замерло: она понадеялась, что сейчас и вправду все случится иначе, будет по-другому, история изменится. Возможно, весь этот кошмар окажется лишь плохим сном… Но отец вновь останавливается, разворачивается и возвращается на крыльцо. Снова стук в дверь. – Нет… - Эмили шептала еле слышно, уже не находя в себе сил сопротивляться. Картинки мелькали перед глазами скачками – дверь вновь открывается, отец хватает сопротивляющуюся дочь за руку, та опирается, он тащит ее к машине, запихивает на переднее сидение, машина трогается, отец отъезжает… – Нет-нет-нет… – Эмили пытается отключиться, не смотреть, выйти из этого воспоминания, которое выглядит так же реально, как будто она действительно переживает это все заново. Но голос миссис Херт, этот отвратительный, мерзкий, ненавистный ей голос, вновь погружает ее приказом. И Эмили видит новые картинки. Смятая ударом машина, бездыханные тела… словно это была инверсия. Только теперь вместо мамы был папа, а вместо нее – сестра… с той лишь разницей, что в живых осталось на одного меньше, чем в прошлый раз. – Скажи, что чувствует эта девочка? Эмили издала нечеловеческий крик, вторя своему крику в видении, в воспоминании. Ее глаза застелила уже привычная красная дымка боли. И сквозь нее она внезапно начала видеть больше. Видеть воспоминания – о том, как присутствует на опознании, как собирает вещи, как сидит на заднем сидении в машине и впервые смотрит на детский дом, в которой ей предстоит теперь жить. Как ее впервые избивают толпой, и как с тех пор она старается как можно меньше показываться и прячется по углам. О том, как обидчики загоняют ее в один из таких углов, угрожая ножницами. Она видела все это – и сидящую подле нее миссис Хёрт. – Не бойся. У этой истории будет счастливый финал. – Не всегда у историй счастливый финал. – Голос Эмили вновь звучал гулко и глухо, словно из-под толщи воды в колодце. – И в этот раз его не будет. Пленница подняла глаза на свою мучительницу. Та слегка напряглась, но ее взгляд все еще выражал судорожное воодушевление. – Что случилось, то случилось. – Голос гулко отразился от стен пустой комнаты. Белые стены… Дженифер позаботилась о том, чтобы раздражителей было как можно меньше и Эмили ничто не отвлекало от процесса. Тем лучше. Два цвета в интерьере приятнее дюжины. – Эмили… – голос миссис Хёрт звучал гипнотизирующе-успокаивающе. Но пациентка уже замахнулась. От металлических концов ножниц отразился луч заходящего солнца – Нет! Пронзительный крик. Глаза, что с таким ужасом смотрят на нее – карие и голубые одновременно. Это последняя картинка в ее видении. Глаза, смотрящие сквозь время. Голубые, давно закрытые, и карие, которым предстоит навсегда закрыться. Это линия времени. Линия жизни. Время – это ведь иллюзия, да? Все события происходят в одной точке пространства, и разделяют их только наше восприятие. – Ей больно. – выдавила Эмили, отвечая на последний вопрос психиатра. «Мне больно!» – кричало ее сердце. – Мне больно! – кричит Эмили двумя годами ранее в лицо голубоглазой девушке, что швыряет ее в стену и, смеясь, вручает ножницы, говоря, что, если та себя не обстрижет, то они сделают это за нее. Но ее смех неестественно резко обрывается. Удар. Еще один. Красное поле страха разбавляется красными брызгами крови. Бордовая дымка перед глазами становилась плотнее, голубые глаза ярче, и начала проявляться искра. Искра, что возникала только на грани реальности бытия, на грани смерти, та, которую она впервые увидела в глазах матери после той злополучной аварии, а много позже – в голубых глазах девушки из детского дома. Та, которую она видела сейчас в глазах миссис Хёрт. Искра, лишь на мгновение появившись, потухла, чтобы навсегда эти глаза закрыть. – Больно… – еле слышно хрипит маленькая девочка. Она из последних сил старается поднять голову, чтобы найти маму. Мышцы не слушаются, глаза отказываются шевелиться, ноги не подчиняются и отдают невыносимой болью – но в голове ребенка горит лишь одна мысль. Только одна. «Мама!». Из последних сил она ползет – не видя матери, но чувствуя, что она где-то рядом, где-то впереди. Глаза застилает красная дымка. Все вокруг окутано красным туманом, который никуда не исчезнет со временем, как бы ее не убеждали в обратном. Он заполняет собой все, но из него выделяются глаза. Красивые, зеленые глаза, такие же, какие были у нее самой. И смотрят эти глаза с ужасом и болью. С осознанием прихода конца. – Мама… – Эмили даже не слышала своего голоса, она только старалась поймать в легкие немного воздуха, чтобы сказать… сказать… – Э…ми… – в глазах мамы проявилась искра – та самая, что годами позже Эмили увидит еще дважды – и навсегда погасла. Как и мир вокруг девочки. Она провалилась в темноту.