Ты

Костя не знал, на что рассчитывал, приезжая в Петербург. Несвойственными ему сомнениями Костя покупал билет в северную столицу. С так же и ехал, и точно так же поднимался по подъездным лестницам. И тогда, стоя перед дверью, Костя с ужасом понял: Саша не дома. На ночное рандеву Уралов намерен не был, как и не намерен искать шатена по всему городу, описывая человека из своей памяти прохожим. Глубоко посаженные глаза, вздёрнутый нос, ровный взгляд и прямая осанка — таким ему запомнился Саша. Статный, даже в горе сумевший сохранить свою величественность, тогда ещё Невский заставлял сердце Кости разрываться на сотни кусков. Но сейчас тот, кто стоит перед ним — не Саша. Кто-то, по нелепой случайности похожий на него, но точно не сам шатен. Кудри давно спутались, лохмами спадая на лицо Думского, опущенные плечи и яркого цвета ветровка казались бельмом на глазу. Да и говоря о глазах, с ними у Саши тоже не все в порядке. Зрачки, тревожно бегающие от лица Уралова к его одежде, непривычно выделялись широтой. Косте казалось, что если он постарается, то через их призму точно разглядит свое отражение. Раньше говорили, что зрачки человека расширяются при виде объекта его симпатии, но сейчас, стоя перед таким Сашей, Уралов сильно сомневался, что Думский настолько ударился в порывы нежности. И даже несмотря на состояние Саши, на отчаяние, сквозившее в одном его только взгляде, Костя сделал шаг. Затем ещё и ещё, до тех пор, пока вплотную не подошел к Думскому. — Почему ты не приходил? — шипящий, голос Саши совсем просел. Резал слух, как ногтями по доске, но Уралов лишь поджал губы, хватая худые ладони Думского в свои собственные. — Я не знал, как извиниться, — говорит Костя, даже не соврав: он действительно не знал. Думал, что проблема рассосётся сама собой, стоит дать другу остыть. Да только Саша остывал так долго, что совсем иссох, осенним листом сворачиваясь прямо на глазах. Говорить о чувствах Костя не умел никогда, чего греха таить. Разговоры, как и в целом любые способы поведать о сокрытом в сердце, не были лучшей стороной Уралова. Это раньше он мог неловко покраснеть, когда ещё совсем юная столица, хихикая, оставляла на его щеке легкий поцелуй. Сейчас же Саша поджимает бледные губы, мазнув взглядом по человеку напротив. Откидывает чужую руку, подаваясь назад и смотрит уже полностью: с неверием и обидой. Костя лишь возвращает руку назад, пряча ее в карманы новенькой кожанки. На лице слабый отблеск сожаления, заметный только в отведенном взглядом. Они стояли там, на Невском, по две стороны одинаково плохой жизни, но почему-то все равно порознь. На улице давно стемнело, осенний ветер поддувает вечерней прохладой, заставляя даже Уралова зябко вести плечами. По воде красноречиво стекает цветастая ветровка: Саша выбросил ее, позволяя свету фонарей освещать всю его подноготную. И не стыдно. А вот Косте, что стоял напротив, было как-то странно. Думский видел это по напряжённым плечам и опущенным уголкам губ. Больно. Смотреть на попытки близкого человека вымолвить хоть слово — больно. — Я каждый раз задавался вопросом: а почему именно ты? — Саша зарылся тонкими пальцами в кудри, испуская истеричный хохот. — До сих пор ответа не нашёл, представляешь? Костя не представлял, конечно же. Все смотрел, чувствуя липкий ком в груди, но в голове не укладывалось ничего из того, что Уралов видел. Саша продолжает хохотать, цепляясь пальцами за пряди. Ему все кажется до одури смешным. Сквозь призму аффекта сложно оценить ситуацию, но Думскому это лишь на руку. Тот закидывает голову назад, выпуская волосы из хватки, и смотрит на небо. Оно-то уж куда приятнее Кости и его душевных стенаний. Руки безвольно свисают, качаясь в такт содрогающемуся в смехе телу. Быть может, Костя действительно не представляет, но от бессонных ночей Сашу это никак не спасет. Он помнил, как улицы шумели, празднуя победу. А победа ли это? Саша тогда лишь хватался пальцами за повязку на глазах, не решаясь стягивать. Виднее все равно не стало бы. Он помнил те крики. На себе чувствовал, как гибнут тысячи, отстаивая то, на чем строилась хрупкая Сашина жизнь, но надежда оборвалась там, где первые уверенные шаги делали большевики. Тогда-то, оставшись в полном одиночестве, Невский сполна ощутил, как хрупко и недолговечно то, что он так лелеял. Когда ледяной дворец пал, Саше казалось, что пала и его жизнь. В прочем, все так и случилось: каждый день, в котором Думский либо отходил от сильных препаратов, либо искал новые, адекватной жизнью было не назвать. Раньше он был ослеплён своим же восставшим народом, а сейчас — горечью утраты. И смотря на Костю, стоявшего перед ним, Саша даже не уверен, что это не очередная его галлюцинация. Уралов был слишком нереальным. И без того коренастый, Костя казался ещё более внушительным. Сгоняемый ветром, до Саши доносился удушающий запах табака, который словно пропитал мужчину на сквозь. На мгновение Думскому показалось, что тот, кто стоит перед ним — лишь слепленный по воспалённой памяти образ. Для Саши Костя был всем. Думский жил Ураловым, дышал им, пропуская через каждую клетку все тепло, что пробуждал в нем Екатеринбург. И стоило мужчине пропасть, шатен начал натурально тонуть, вдыхая каждую каплю воды в надежде почувствовать хоть немного Кости. Сейчас, наверно, Саша должен быть рад. По всем канонам мелодрам кинуться на шею и простить ему все грехи, лишь бы широкая ладонь прошлась по спине, позволяя ютиться в этом тепле. Но это не мелодрама, и Костя перед ним уже не тот. Саше казалось, что «Романов» — это что-то чужое, слишком чистое для его запятнанной чести. Иногда, поднимая дрожащий взгляд на потолок, Думский поджимал губы, шепча под нос давно забытые молитвы, которым его учил отец. Перед ним Саша было стыдно. Он больше не тот мальчишка, которому Пётр собирал макет корабля, ласково приглаживая вьющиеся каштановые волосы. Теперь его сын стал лишь блеклой копией некогда величественного Александра Петровича. Он живёт от дозы к дозе, сожалея, что забыться можно только до очередного отходняка, ведь будь возможность, Саша бы забыл. И про империю, и про СССР, и про Костю, продолжавшего партизански молчать. Думскому казалось, что если пропадет империя — пропадет и он сам. И сейчас, хохоча перед Ураловым, Шура думает, что ещё никогда не был так прав. Саши нет. Есть только вечно поддатый Думский, главный объект обсуждения всех лавочных бабушек, частый гость в отрезвителях и постоянный клиент каждого второго дилера в городе. Костя дёргает плечами, возвращая внимание Саши к себе, и тот смолкает, переводя заторможенный взгляд с широких плеч на бледное лицо напротив. — Давай прогуляемся, — говоря это, Костя даже не уверен, не звучит ли нелепо. Тем не менее Уралов делает несколько шагов вперёд. Думает, а не спугнет ли он Думского, за которым бегал по всему Петербургу, но Саша действует на опережение, делая ответные шаги. — А давай, — говорит Саша, заглядывая в чужое лицо. Черты лица Кости размываются, мешаясь в одно большое пятно, но шатен смаргивает наваждение, не обращая на это внимания. В глазах рябит, и из слабого света тусклых фонарей Уралова разглядеть становится невыносимо сложно. Мучаться долго не приходится: Костя подходит вплотную, накидывая на худые плечи Думского свою кожанку, и уводит прочь от моста, в последний раз кидая взгляд на Неву. На небе одна за другой загораются звёзды-лампочки, но до них Косте дела нет. Он лишь смотрит на Сашу, который заводит его в очередной магазин, стягивая с полок пойло и дешёвые закуски. Уралов проглатывает и то, как Думский путает его, пропуская в своих словах неприятное для слуха «Миша». На сегодняшний вечер Костя полностью отдан Саше. Неумолимы года, в течение которых Уралов отсутствовал, но стоя перед Думским, он думал, сколько же сильно втоптан этими дешёвыми кедами на худых ногах шатена. Он готов отдать все, что имел, лишь бы продлить ощущение цепких пальцев на своей спине. Каждый раз, когда его рука по случайности проходились по спине или тянулась поправить кожанку на Саше, Костя с ужасом чувствовал нездоровую худобу под пальцами. По началу холодный, под четкими наставлениями Кости Думский медленно ломал скорлупу, раскрывая Уралову раненного и напуганного мальчишку. Проблема, о которой размышлял мужчина, оказалась куда глубже чем просто Сашино горе. Шатен потерял и любовь. Костя может лишь в сожалении хмурить брови, плетясь за Сашей, тащившим его по улочкам Санкт-Петербурга. Думскому, казалось, оправданий и не требовалось: он словно забыл, кто перед ним находится, с каждой минутой распаляясь в своем забвении. Уралов понимает, что таким Саша будет недолго — эффект спадет, и перед ним встанет тот самый Невский, дрожащими пальцами цеплявшийся за его пиджак, шепча один единственный вопрос: почему? Костя не глупец, он прекрасно понимает, откуда берет начало пафосный образ Думского. Понимает, но стыдливо опускает голову, проглатывая крутящиеся на языке спешные и совсем ненужные сожаления. Когда Уралов в очередной раз цепляется за острые локти, оттягивая Сашу из-под машины, Думский подбирает руки ближе к себе, чувствуя, как кожа непривычно горит от контакта с теплотой Кости. Той самой, которую шатен давно позабыл. Сейчас же, ощущая это, Саше хочется зашипеть, точно коту, на рану которого надавили. До крови расчесать эту часть кожи, избавляясь от обманчивого комфорта, что источал человек напротив. На такое Думский вестись больше не намерен. Он больше не хочет слышать ничего из того, что заставляет ночами просыпаться в ужасе, побуждая рвано и часто-часто дыша. Он пережил революцию, пережил блокаду, и Костю, думает шатен, переживет тоже. «К сожалению», — шепчет воспалённое сознание, побуждая каждый раз жмуриться, вертя головой. Голос гудел — нет, он кричал, — пытаясь достучаться до Саши, который лишь чиркал купленной костей зажигалкой, затяжка за затяжкой подавляя визги больного рассудка. «Я больше не поведусь», — шептал себе Думский, дрожащими руками цепляясь за широкие плечи. Саша не знал, чем руководствуется. Мог ведь просто развернуться и без оглядки убежать от персонального кошмара, но что-то пошло не так. Ровно на том моменте, когда шатен встретился с патокой чужих глаз, увязнув в ней. Задыхался, медленно уходя на дно, но так и не сбегал, лишь ближе прижимаясь к Косте, который дарил всю ту заботу, что копил в себе эти года. «Не поведусь», — твердил Думский. Как мантру повторял, игнорируя разгоняющееся по телу забытое чувство желанности. Глядя на Сашу, Косте делалось плохо. Была бы возможность, и умел бы сам мужчина, то он обязательно вылил бы все свои душевные стенания на Сашу. Уралову хотелось упасть перед шатеном на колени, заливаясь горькими слезами, и раскаиваться, как то делает Московский перед богом, хватаясь за свой треклятый крест. Но креста у Кости не было, а Саша на бога мало чем походил, поэтому мужчина молча подбирался ближе, словно провинившийся пёс подступаясь к Думскому с разных сторон. Как они оказались в захудалой хрущевке, Костя не знал. Заметил только то, как улицы внезапно сменились подъездными стенами, а после — обшарпанными обоями тесной квартирки в глубинках Петербурга. Все внимание мужчины было поглощено Сашей, который затмевал абсолютно все. С ним не было важным и время, и место, лишь бы подольше и лишь бы покрепче. Так Костя и думал, когда перевалившись за порог своей квартиры, Думский сквозь чертыханья прошагал между пустыми бутылками и сомнительного содержания шприцами, становясь в центр комнаты. Раскинул руки, широко улыбаясь, и подозвал гостя ближе к себе. — На сегодня я — весь твой, — смеётся Шура, начиная стягивать с себя чужую кожанку. Костя качает головой, останавливая его, и цепким взглядом следит за реакцией, замечая лишь слабый отблеск недоумения. Уралов сгребает шатена в охапку, впервые, наверно, обнимая его по-настоящему, а Думский лишь стоит, опустив руки. Удивлённо моргает, прикусывая губу, но двинуться то ли не может, то ли не хочет. Чувствует обжигающую пелену слез, начиная дышать чаще и резче. «Не поведусь» — набатом отбивается в голове. Саша молчит. — «Не пове...» — Прости меня, — говорит Костя, прижимая Думского ближе. Шатен, поднимая трясущиеся руки, цепляется за рубашку Уралова, позволяя слезам наконец стечь, марая белую ткань. Повелся.