классный руководитель.

Рому мучают вопросы о сегодняшней пропаже; Полина Морозова исчезла. И сейчас, сидя в комнате, его бошку переполняет куча мыслей. — И почему мне не похуй?— проносится в голове парня, который тут же закатывает глаза, да глядит на глубоко задумчивого преподавателя. — Что думаешь об этом?— интересуется младший. — Если честно, мне всё равно,— так халатно, но зато правдиво. — Эта девочка никогда не была для меня ученицей. Я её и не замечал толком. Так-то, это было абсолютной правдой, и Пятифанов даже удивился тому, насколько холодно старший произнёс это. В основном, Петров был довольно сентиментален, эмпатичен, и такую апатию, да хладнокровность от него мало кто мог ожидать. — Мм,— Рома на секунду вскидывает подбородок. — Ясно. Его тоже не особо волновала пропажа одноклассницы. Морозова никогда не вызывала у него чувство жалости, даже в то время, когда он был влюблён в неё. Хотя, можно ли это было назвать любовью? Вот с Антоном у него да, любовь. А с ней бы он никогда не был, да и быть особо не хотел. Максимум в детстве. — Ладно, давай сменим тему,— внезапно лепечет старший. Видимо, у него нет желания говорить о пропаже Полины, да и о самой Морозовой в принципе. Пятифан местится к нему, зависая в нежных объятих и тепле чужих рук. Он ощутил, как от мягких прикосновений в штанах становилось как-то тесно, да скверно находится. Шатен начал слегка ёрзать ляжками, думая и надеясь, что это окажется незаметным. — Солнце, что ты делаешь..?— слегка нервно пробурчал нижний, что краем глазом заметил действия парня. — Мх..— кратко проскулил подросток. — Я хочу тебя трахнуть. Ромка глухо услышал бешеное сердцебиение Антона, который явно находился в лёгком ступоре. — Извини, я тебя напугал?..— ученик с опаской отстранился от пассива, который тут же притянул его к себе. — Нет, нет..— попытался оправдаться старший. — Рома, я.. я готов. Эти слова обезумили Ромку. Он вошёл в ступор. Да, он, конечно, планировал, что в эту ночь он закроет такой гештальт, как первый раз с Антоном, но это было уж очень резко и неожиданно. — Ты уверен?— в ответ, Пятифан получил лишь робкий, но озадаченный кивок. Он кивнул в ответ и, дабы начать с прелюдий, нежно и аккуратно припал к чужим губам. Он целовал их трепетно и с заботой, будто они с Тошей сейчас не трахаться будут, а смотреть какой-то романтичный сериал и пить сладкий, горячий чай. Рома спустился чуть ниже. Было нежеланно отлипать от мягких уст, но и припасть губами к нежной шее и оставить на них парочку укусов, да засосов; тоже неплохо, так ведь? Нижний откинул голову на подушку, тем самым открыв для актива светлое поле для новых пометок; правда, это поле уже было миллион раз помечено. На нём итак куча засосов, да укусов, но Ромку это ни капли не останавливает. Младший с особой любовью оставлял новые, светло бордовые, да алые следы на мягком холсте. Он мял собственными губами эту манящую кожу, на которой уже и живого места не осталось; втягивал её устами, смаковал и полизывал кончиком языка, аккуратно придерживая передней стороной крепких зубов. Он хотел сделать этот момент более нежным; Неприятно ему набрасываться на девственника с грубыми поцелуями, начать по-зверски сдирать с него одежду, а потом до упора вытрахать так сильно, что нижний сознание потеряет и ещё неделю с кровати вставать не сможет. Нет. Так он делать точно не будет. Мерзко это для него. Он планирует организовать этот секс нежным, с любовью, уверенным, ласковым, но всё равно страстным и жарким. И у него обязательно получится. Пятифанов продолжил бы и дальше целовать, да аккуратно кусать шею старшего, но решил, что стоит перейти к более веским действиям. Оставляя уже мокрые поцелуи на ключицах Антона, Рома пробрался руками под тонкую ткань белой футболки, начав гладить талию Петрова, и ощущая мурашки по чужому телу. Антон дрогнул, подавив в себе стон, что так и рвался наружу. Он бы постарался быть более увереннее, но не выходит. Первый раз — не так уж и просто. Пятифанов отлип от тела своего парня и, ухватившись кончиками пальцев за край футболки, с вопросом посмотрел в голубые глаза. — Можно?— напрямую спрашивает Роман. Гортань способна выдавить из себя звуки несмотря на ком в горле, и то — звуки эти полушёпотом сказаны, да с возбуждением еле заметным. — М-можно...— эти глаза, цвета глубоко океана, наполнены той мягкостью, трепетом, невинностью. Да, именно; невинностью. Невинностью Антона, которую вот-вот украдёт похотливый Ромка. Пятифан без слов поднимает край футболки вверх. Блондин без сопротивления чуть поднимает руки, тем самым облегчая задачу своего парня. Белая футболка мягкой, неплотной ткани отлетела в сторону, а худощавое, но слегка мускулистое тело старшего было оголено и полностью предоставлено взгляду Ромки, затуманенным дымкой возбуждения. И не только взгляду. В серых глазах сверкнул какой-то невидимый огонёк, как только они остановились осматривать туловище Антона. — Вблизи без футболки ты смотришься ещё пизже,— с лёгким восторгом проговаривает Рома, так и не отрывая взгляда от еле-подкаченных мускул и торса, до которого так и хотелось дотронуться запотевшей от волнения ладонью, и проскользнуть ею вверх. — Рома, прошу, не смущай меня...— в умоляющем тоне произносит Петров, явно краснея от всего происходящего. — Ладно, как скажешь,— шатен слегка усмехается, и вновь оставляет влажный поцелуй на искусанных, чуть покрасневших губах. Он подползает к краю кровати, открывая тумбочку. Заглядывает. — У тебя смазки никакой нет?— интересуется парень, переводя взгляд на старшего. — М.. нет..— нижний неуверенно мотает головой, слегка на локтях приподнимаясь. — Понял.— твёрдо отвечает Рома, после чего встаёт с кровати, да пятится к шкафу. Блондин не задаёт лишних вопросов, а лишь наблюдает за действиями Пятифана. Младший достаёт из шкафа какую-то небольшую баночку. — Что это?— присматриваясь в предмет, находящийся в руках возлюбленного, спрашивает Петров. — Как что? Вазелин.— пожал плечами младший, подходя к тумбочке и оставляя предмет именно там. — Ну, я просто заранее купил. Он вновь плюхается на постель, впиваясь губами в светлую кожу, да нависая над старшим. Блондин шумно дышит, закатывает глаза и пытается противостоять дискомфортным и приторным чувствам, что появились из-за тугости в штанах. Пятифан среагировал почти сразу; снял с себя футболку, да оголил туловище. Само тело у него было чуть жилистее, чем у Петрова. Мускулы были подкаченные, но, естественно, сам парень не качок, да и качком быть не хочет. Он цепляется кончиками пальцев за резинку чужих штанов, желая спустить их вниз. Естественно, он делает это медленно, да поднимает вопросительный взгляд на трепетного Антона. Увидев вопрос в серых глазах, старший кивает, позволяя возлюбленному снять с него этот неприятно жмучий предмет одежды. Штаны также отлетают куда-то в сторону; вобщем, оба парня и не особо следили, куда они там полетели. Петров остался в одних боксерах, что для серого глаза смотрелось уж очень притягательно, да сексуально. Длинные пальцы со сбитыми костяшками зарываются в светлых волосах, а круглые окуляры были отложены на тумбу. Младший тянется к чужим губам, да нежно целует их и принимает за главное. — Раздвинь ножки, пожалуйста.— сладко шепчет на ухо преподавателю, поглаживая нежный торс. Нижний покорно раздвигает ноги, позволив Пятифану упереться тазом между ними. Пассив руками обхватывает крепкую шею, дышит тяжко, вздыхает, чувствуя, как капелька холодного пота стекает по краешку лба. Шатен умело стягивает с Петрова нижнее бельё, оставляя парня полностью обнажённого, и смущённого до покрытых алым оттенком щёк. Старший обхватывает голенями поясницу хулигана, на что получает краткий чмок в подбородок. Верхний приспускает свои штаны и боксёрки, да тянется к вазелину и презервативам. Шумит металлической крышкой от баночки, да собирает двумя пальцами густую, вязкую смазку. — Готов?— подставляя два смазанных пальца к анальному отверстию Антона, спрашивает Пятифан. — Д-да...— тихо, с опаской, полушёпотом отвечает нижний. Он прикрывает глаза, ожидая болезненные, до жути болезненные ощущения. Два пальца неспеша проникают во внутрь белобрысого. Он выгибается, рвано, но нешумно простонав. Актив шепчет ласковые, утешительные слова на ухо возлюбленного, продолжая проникать всё глубже и глубже. Он чувствует, как тело старшего дрожит, как он прогибается в спине, и как подавляет стоны, рвущиеся за пределы гортани. Длинные, тонкие пальцы начинают нежно разводить "ножницы" внутри анального отверстия блондина, на что тот уже был не в силах сдерживать болезненные звуки. Но ощущения менялись. Боль уходила с каждым действием младшего, отчего стоны казались уже не молитвой о том, чтобы Рома остановился, а о том, чтобы он продолжал. Каждый звук, состоящий из двух слов — «Ах!» — звучало, как безумно красивая музыка. И это было просто превосходно. Старший чувствовал поток удовольствия, волнами хлистающего прям на его душу, тело. — Ахуенно...— с выдохом, да полустоном произнёс нижний, закатывая глаза. Ромка усмехается и вынимает пальцы, понимая, что белобрысый готов к чему-то большему. Теперь, вазелин попадает уже на возбуждённый орган Пятифана. Если говорить прямо, то 22 сантиметра в стоячем положении — это не мало. Шатен смазывает свой член и подставляет его к разработанному аналу возлюбленного, склоняясь. — Готов?— томно дышит в пустоту. — Да.— отвечает твёрдо, выкручивая звуки возбуждением и желанием. Набухший орган медленно проникает во внутрь. Он заставляет тело блондина дрогнуть, да затуманивает по горло наполненное похотью сознание. Шатен входит неспеша. С лаской, и даже слегка подразнивая. Двигаться тоже начинает медленно, давая нижнему привыкнуть к новым ощущениям. Он ускоряет темп, дышит тяжело, наслаждается стонами нижнего, пока тот рвано кричит его имя, выкрикивает то, насколько он ахуенный и умоляет не останавливаться. Всё именно так, как было в грязных фантазиях Романа. И кончают они одновременно — с шумными стонами удовольствия и дрожащими бедрами. Так они и засыпают; не накинув одеяла, не одеваясь, не выключив свет настольной лампы, не убрав открытую баночку вазелина с тумбы, не вытерев вязкой жидкости с простыней. И в головах обоих на вечно застрянет эта бурная, страстная ночь. И Ромка продолжит оставлять на светлой коже алые, мокрые следы, да впалые укусы почти каждый день. И Антон продолжит раз в два дня стонать давно полюбившиеся себе имя, царапая крепкую спину и чувствуя приближение оргазма. И эта ночь совсем скоро повторится, и будет повторяться ещё очень долго. И парни будут счастливы, будут любить, и не думать о том, что будет дальше. Похуй, что будет дальше, и похуй, что было тогда. Главное, что происходит сейчас. Будни будут повторяться, но становится красочнее, а в пределах школы Ромка будет с усмешкой называть Антона: — Классный руководитель.