Точка энтропии

      Дилюку всё кажется... странным. Слишком много совпадений за короткий период времени — и это подозрительно, пусть он всеми силами и пытается выкинуть лишнее из головы. Мысли всё равно возвращаются жужжащим роем — кусают, запуская весь процесс заново, и додумки сами рождаются одна за другой — просачиваются сквозь закрытые двери и замки мелким, царапающим песком.       Почти весь разговор-отчёт Варка угрюмо молчал — кивал только, низко хмыкал и тоже о чём-то бесконечно долго думал. Его фразы — обрывки от цельной картинки, отрезанные лоскуты, по которым сложно что-то понять. Скорее всего, будь в его кабинете только люди общины, такие, как тот же Лоуренс, понуро держащий опущенную голову и смотрящий опустошённым взглядом, Варка распустил бы язык побольше. Но перед чужаками никто не будет возиться — и никто не будет с ними цацкаться, дотошно разъясняя всю происходящую ситуацию.       С каждым разом Дилюк раздражается сильнее. Если же речь стояла исключительно о людях Варки, то вопросов никаких не было бы. Но сейчас они втроём ведь, в конце концов, тоже под ударом не только пока находятся в этих стенах, но и до тех пор, пока остаются в Сиэтле. Группа выживших, с которыми у Варки стычки, теперь хорошо знает, под чьим крылом прячется Дилюк, Джинн и Кэйа. Никто не будет разбираться, что примкнуть к Рассвету — вынужденная мера ради выживания. Даже если это временно.       Обратного выхода нет.       Джинн же предполагала, что растяжки и перевёрнутый грузовик тоже вполне способны оказаться случайным стечением обстоятельств. Люди, ставшие лишь проезжими, могли не знать, что здесь есть выжившие — и целых несколько успешно процветающих групп. Увидели, что стадо вырвалось из клетки, и вчистили из города так, что только пятки сверкали — поставили для пущей безопасности пару растяжек, которые должны немного замедлить мертвецов и дать пару лишних секунд на побег. В конце концов, не у всех есть машины, а в пешем ходу любое мгновение может жизнь спасти. А затем проезжал грузовик. Дороги здесь открытые — если быть более удачливыми, чем они трое, то вполне можно промчать Сиэтл насквозь. Ехавшие в фуре люди — вовсе необязательно враги, а тоже путники, оказавшиеся не в том месте и не в то время.       Лоуренс же, хмыкнув, назвал это наивностью и что Джинн пора выбраться из розовых облаков, если не хочет сдохнуть, оставшись вдруг без защиты Дилюка и Кэйи, притаившегося в вечерней полутьме кабинета, а затем добавил — «тебе прощают легкомысленность только потому, что ты женщина». Напряжение электрическими искрами густилось в маленьком пространстве, превращаясь в жалящие огни. Варка пытался вступиться за неё, как и Дилюк, и только Кэйа, не шелохнувшись, ухмылялся, словно знал, что произойдёт спустя пару минут — словно предвидел, как Джинн ткнёт Лоуренса в произошедшее на вылазке, когда он и сам выжил лишь с чужой помощью, и как заденет этим его эго; словно предчувствовал, как Джинн, разозлившись в ответ, разобьёт ему нос. Хаос к хаосу.       Варке пришлось с силой ударить по столу и гаркнуть, прекращая разразившийся балаган. Лучше бы выставил всех за дверь — толку было бы куда больше, чем от безрезультатной перемывки случившегося. Или хотя бы Лоуренса, которому для начала хоть как-то в голове уложить смерть Свена. Смириться с ней — и перестать бросаться на других людей, чувствуя, как кости-то продолжают призрачно дробиться на осколки.       И пока единственное, с чем Дилюк согласен, — второй общине нет смысла блокировать общую дорогу. Стадо слишком непредсказуемая сила, с которой невозможно тягаться. Вряд ли они там поголовно суицидники. Даже если предположить, что заражённые истребят Рассвет, то что дальше? Такую огромную толпу мертвецов не разогнать и не перебить, они просто останутся — быть может, разбредутся по Сиэтлу, но не уйдут прочь. Истреблять соперников с их помощью то же самое, что заодно и истребить себя. Или только свой дом, который непременно окажется погребённым под мертвецовыми ногами.       И доводы Джинн кажутся разумными. Поверить бы в них и уже не заморачиваться, но Дилюк не может. Любая ошибка будет стоить всем жизни. Даже Кэйа в дальнейшем лишь пожимал плечами, не зная, к какому мнению примкнуть — он так и остался на перепутье, где окончательным весом станет случай. Как жизненная карта ляжет, так и Кэйа будет действовать. Впервые за много времени, проведённого вместе, Дилюк начинает понимать, что такое по-настоящему жить одним днём — и тоже втягивается, сам того не замечая. Строить планы нет никакого смысла.       Дорога теперь только одна — прямиком внутрь опустевшего блокпоста; в слегка затушенное пекло, чью поверхность устилает мягкий ковёр пепла, но стоит наступить не туда — и жаркие языки вновь вспыхнут, пожирая плоть с костей. Минное поле.       Дилюк откидывается на спинку кресла, вытащенного из дома. Слишком громоздкое для террасы и поскрипывает в унисон с подгнившими деревянными половицами. Он подскакивает на месте от слишком громкого и неосторожного звука, но затем быстро вспоминает, что сейчас вокруг — выжившие люди, которые вроде как не стремятся их убить. Привычки, впаянные в естество, просто так не вытравить. От того, что подарил конец света, не избавиться.       Дилюк в жизни бы никогда не подумал, что будет всегда спать с оружием под подушкой; и что, если услышит какой-то звук, сразу будет за него хвататься — быстрее, чем сонная голова осознает, что происходит и кто рядом. Однажды, спустя неделю после знакомства с Джинн, он так чуть её не прирезал — очень долго потом извинялся и никак не мог избавиться от навязчивых мыслей. И только спустя несколько месяцев привык, что рядом есть другой человек, который может разбудить.       На улице горят несколько гирлянд. Чувство иррациональности захлёстывает с головой; лампочки не привычно серые — не мёртвые и потухшие, а яркие, как солнце в погожий день. Свет, расходясь лучами в стороны, симпатично рассеивается, а насекомых, слетающихся на лживое тепло, становится только больше. Немного вдалеке слышны человеческие голоса. Жизнь медленно, но продолжает течь рекой, в которую падают огромные булыжники с отвесной скалы — они перекрывают течение разлагающимися телами и отращивают зубастые пасти.       Правильное в неправильном. Или неправильное в правильном?       Дилюк не помнит, когда в последний раз мог так спокойно развалиться в кресле и не думать об окружении — не страшиться каждую минуту темноты и того, что в ней может быть скрыто. Тревожность склизким комом ворочается в животе. Иллюзиями приятно обманываться, на мгновение забывая напрочь обо всём. Проблема лишь в том, что миражи — зыбучие пески, болото, где слишком легко захлебнуться и утонуть.       Сейчас совсем немного мест, где человек может окунуться в былую жизнь, и это даже хорошо, но что будет, если городок рухнет? Что будет, если все эти люди, отложившие ножи, снова окажутся в адской пучине? Смогут ли они приноровиться в экстремально короткие сроки или растеряются, как теряются сейчас Дилюк и Кэйа, слишком резко оказавшиеся в условиях, отличных от уже привычного ритма?       Джинн здесь обживается куда лучше, втягивается в ритм общины. Она не подаёт виду, но Дилюк не слепой и замечает, как иногда тоже передёргивает плечами — как реагирует на различные звуки, невольно опуская руку на сейчас пустую кобуру. Ироничный смех щекочет горло. Трое в одной лодке.       Трое.       Кэйа, в конце концов, уже много раз мог от них с Джинн уйти. Рассвет — не такое уж и плохое место, чтобы где-нибудь на окраине общины зализать все свои раны и не сдохнуть за ближайшим поворотом. Но он продолжает быть рядом, вписывается в их дуэт и срастается, пуская корни всё глубже и глубже. Мыслей о возможном предательстве становится меньше — и, видимо, так будет до тех пор, пока они насовсем не исчезнут.       Бездна, как ни крути, тоже поимела всех.       — И ничего подозрительного не было? — ещё раз переспрашивает Дилюк, глядя в чёрное небо, где серебряным диском повисает полная луна. Яркая, но недостаточно, чтобы целиком осветить землю. Далёкая и недосягаемая. — Он тебе ничего не говорил после разбитого носа Лоуренса?       Джинн отрицательно мотает головой.       — Нет и нет. Я удивлена не меньше твоего, — пожимает плечами. — Люди здесь любят и уважают Варку. Говорят, он, сменив на посту главы своего погибшего друга, сумел привести всю общину в порядок. А ещё спасает людей и даёт им кров. Место, куда можно вернуться. В наше время это дорого стоит.       — Супергерой, не иначе, — фыркает Кэйа. — Плаща не хватает. Но вот удар в лицо Лоуренсу был хорош. Моё уважение.       Джинн стреляет по нему недовольным взглядом.       — Он сам напросился на кулак, — она прикрывает глаза и переводит дыхание. — И не всем героям, к слову, нужны плащи. Он хотя бы помогает людям, а не выслеживает их, чтоб убить, — ударяет прямо в цель, будто бросает остро заточенное копьё, а Кэйа вяло усмехается — без злобы и привычного ехидства. Скорее очень и очень устало — так, словно недоверие Джинн начинает набивать оскомину и бесконечно утомлять.       — Ауч. Ты мне сердце разбиваешь.       — Нельзя разбить то, чего нет.       — Хватит вам, — прерывает Дилюк. Из груди вырывается тяжёлый, громкий выдох, опустошающий лёгкие до слабого головокружения. — Не знаю, так ли тут тихо и хорошо, как кажется, — он мрачнеет. — Лучше пока ещё держать бдительность. И не забывать, что нашими распрями могут воспользоваться, а вы цапаетесь, как кошка с собакой.       Джинн тускло, но согласно мычит, а Кэйа тихо хмыкает ей в тон. За идеальной картинкой всегда что-то стоит — тёмное, уродливое, смердящее. Будет хорошо, если они-таки ошибаются и Варка действительно такой благородный, как настоящий рыцарь. И Джинн он, кажется, тоже нравится, как и этот городок. Дилюк лишь боится ошибиться — и лучше уж он будет параноиком, дёргающимся от любого слова, чем трупом.       — А знаете, какой был плюс у Эндзё? — спрашивает Кэйа, хохотнув. Дилюк вопросительно вздёргивает бровь. — Он никогда не скрывал, что больной на голову ублюдок. А вот эти все тёмные лошадки... догадайся ещё, что у них в башке крутится.       Дилюк удивлённо вытягивается в лице и пару секунд оторопело смотрит на его силуэт, подёрнутый пеленой ночи. На ум приходит слабая колкость, ведь Кэйа и сам — чернеющая глубина, от которой понятия не имеешь, что ожидать. Джинн звонко усмехается и, кажется, полностью эту мысль, не озвученную вслух, разделяет.       На улице становится свежее. Дилюк позволяет себе прикрыть глаза, погружаясь в тихо шипящую, обволакивающую тишину. Сонливость наваливается на веки, делая их неподъёмными и тяжёлыми, а под веками всплывет бесцветное лицо Лоуренса, запачканное свежей, горячей кровью. Наверняка он сейчас, закрывшись в своём логове, уже и не вспоминает потасовку с Джинн, а бесконечно проматывает момент пропущенного укуса — и думает, что же можно было изменить. Винит себя за неосторопность, всё сильнее и сильнее разрывая своё сердце, истекающее кровью.       Дилюк часто говорит, что потери сейчас — нечто неотъемлемое. Но правда всегда будет крыться в том, что к ним нельзя привыкнуть и с ними нельзя смириться. Привязанности — две стороны одной монеты, где одна — взаимопомощь и поддержка, а вторая — боль, с которой невозможно свыкнуться.       — Совсем забыла сказать, — вспоминает Джинн, встрепенувшись. — Тётушка Маргарет передала нам варенье, — Кэйа открывает рот, чтобы сказать что-то про осторожность и что ничему их жизнь не учит, но Джинн на это громко фыркает. — Ты можешь не есть, нам с Люком больше достанется. А оно очень вкусное, — задирает рукава бежевого лонгслива, порванного на локте, — я попробовала. Важное правило конца света: ешь всё, что неспособно съесть тебя.       Кэйа закатывает глаза.       — Это та баночка на кухне? — заинтересовывается Дилюк, а желудок, в котором сегодня толком не было еды, сжимается и тихо урчит. Джинн утвердительно кивает, а на языке к бесконечной горечи примешивается приятная сладость, взрывающаяся маленькими и тёплыми фейерверками. — Гостеприимный жест от соседей?       — Что-то типа того. Очень приятная старушка. Живёт в жёлтом доме на пересечении улиц, — Дилюк щурится, вспоминая ещё совсем плохо заученную карту общины, но никак не может припомнить указанное жилище. Джинн указательным пальцем очерчивает направление в сторону главных ворот. — Не представляю даже, как она смогла выжить, пока не нашла это место. Даже вообразить не получается её с оружием и выкашивающую заражённых.       — Приятные старушки — те ещё черти, — высказывается Кэйа. — Нет, я серьёзно. Поступает однажды нам, значит, вызов: одна дама заволновалась, что её благоверный вдруг резко пропал — на звонки не отвечает, в соцсети не выходит. И решила она поехать к нему домой, а там и жмур, и всё в кровище. Начали опрашивать соседей, среди которых была бабуля — ну просто божий одуван. Даже нам в участок печенье своего приготовления приносила. А потом оказалось, что сосед зажопил одолженную у неё кирку. Они повздорили на эту тему и в итоге бабуля пришила почти двухметрового мужика этой самой киркой. И таких случаев уйма. Вот и представьте, какой детонатор в голове может быть у этой тётушки Маргарет. После всего пережитого-то. Хорошие люди, не трогающие даже муху, до наших дней не доживают.       — У нас тоже были бабули, — делится Джинн, скрестив руки на груди, — но каждая оказывалась пострадавшей стороной. Ни одной убийцы или даже попытки убийства, лишь милые леди в возрасте. Это просто ты — магнит для таких преступлений, — Кэйа ей в ответ корчит рожицу. — Тётушка Маргарет правда неплохой человек. И относится она к нам всем троим с куда большим теплом, чем остальные. Не знаю, наивность это или просто искренняя доброта, но всё равно душу греет. Она даже тебя, — бросает Кэйе, — назвала славным мальчиком.       — Хороший, — вклинивается Дилюк.       — Что? — переспрашивает Джинн.       — Говорю, что не славный, а хороший. Хороший мальчик, — поправляет он, слыша сбоку полузадушенный звук. Вряд ли Кэйа всерьёз оскорбляется, но из-за темноты особо не получается разглядеть его лицо — только глаза, шально вспыхнувшие. Джинн выдыхает очень многозначительное «о».       — Одно твоё слово, пупсик, — слащаво тянет Кэйа — настолько, что уши Дилюка готовы скрутиться в трубочку, — и я буду кем угодно.       Джинн тихо прыскает в кулак, маскируя всё под внезапный приступ кашля, но сквозь него слышен перелив смеха. Ей, кажется, уже и расспросы о том, что между ними происходит, не нужны, чтобы что-то для себя понять и сделать определённые выводы. Дилюк остаётся раскрытой книгой — иногда мудрёной и запутанной, как нити в узел, но понятной, если научиться её правильно читать.       К Кэйе, каким бы сумасбродным придурком он не был, продолжает нестерпимо тянуть. Он успевает чем-то сильно зацепить и своим именем въесться под кожу — в сами кости, которые наверняка будут звучать песней, если их начать ломать. Дилюк много думал о том, когда именно успел попасться на чужой крючок, но ответа так и не нашёл. Может, с того самого первого дня, когда пощадил беднягу, обречённого на мучительную смерть в туалете? Или, быть может, Дилюк попался на эту самую непредсказуемость, дикость, разрывающую умирающими сверхновыми вены?       Дилюк глубоко вздыхает. Чистый воздух, лишённый разных примесей, кружит голову. Зажжённые гирлянды, змеями обвивающие провода и тянущиеся от столба связи к столбу, яркостью режут глаза, напрочь уже отвыкшие от такой цветастой живости. Есть только серость — мёртвый антрацит. И всё, что иного оттенка, вызывает противоречивое чувство внутри. Жжение от неправильного и внутренний голос, вопящий, что так нельзя — опасно; нужно сидеть тихо и не подавать виду, что здесь кто-то есть, если, разумеется, хочется дожить до утра.       Тревожность ползёт изморозью по телу.       Приятная мягкость тишины завязывается между пальцев ночной теплотой, ветром, шепчущим о чём-то совсем забытом. Как же сильно они все успевают измениться с начала конца света — как превращаются лишь в отголоски себя прежних. Жаль, что обратной дороги нет. Превращаясь в чудовище, чудовищем и остаёшься. Кровь, которой запачканы руки по самый локоть, не отмыть — она так и будет до последнего вздоха призраком стягивать кожу; напоминать о всех тех забранных жизнях, о том, насколько это стало нормой. Теперь, прежде чем убить человека, стоящего на пути, уже никто об этом не задумывается. Дилюк тоже — он просто кромсает и стреляет, забирает жизнь, как мрачный жнец, и спасает сам себя.       Возможно, он сейчас тоже не прочь закурить или выпить чего покрепче.       — Я будто вернулась на шесть лет назад, — полушёпотом выдыхает Джинн, тоже задумчиво глазея на фонарики.       Кэйа зябко дёргает плечом. Ему, как и Дилюку, неуютно — не из-за долгожданного спокойствия, когда можно наконец выдохнуть, а от того, что оно стало совсем непривычным. За стенами расслабленность означает смерть. Но здесь, в этой общине, в этом городке, продолжающем медленно расти, мир будто замирает — он такой же, как прежде, лишь примешиваются незначительные отличия и сломанные судьбы. Каждый, кто здесь живёт, кого-то потерял — и потерял именно из-за возвращающихся мертвецов.       Дилюк боится. К хорошему легко и быстро привыкнуть, но вот избавиться от этого — уже вопрос совсем другой. После дня, когда мир окончательно развалился, а он в глушащем одиночестве отправился бороздить погибшие города, всё произошло постепенно — Дилюк и сам не заметил, как некогда аморальные вещи стали самой обычной нормой. Во всяком случае, он бы никогда в своей жизни не подумал, что спокойно будет обчищать карманы покойников — и уже у старых совсем, превратившихся в кости, и ещё у совсем тёплых трупов.       Он в целом не думал, что сумеет прожить так долго. Сейчас временные рамки чертовски размываются и становятся блёклыми фантомами. Даже неделя — огромный срок, а что уж говорить про целых шесть лет? Столько раз быть на самой грани, но всё равно выживать... Дилюк снова вздыхает.       Кэйа молчит, задумавшись и потеряв весь шутливый запал. Огоньки гирлянды бросают на него слабые отсветы, рыже-жёлтыми бликами играющие со смуглой, будто бы бронзовой, кожей. Черты его лица заостряются, а о линию челюсти, кажется, и вовсе можно порезаться. Кэйа глядит куда-то прямо и не моргает, глубоко уйдя внутрь себя — внутрь своих переживаний, о которых толком не рассказывает. Самый обычный человек, ошейник на шее которого наконец разорван. Вряд ли со смертью Эндзё и Люмин он чувствует полное удовлетворение, но теперь хотя бы может вздохнуть полной грудью и не чувствовать, что по его душу вот-вот придут.       И Джинн о чём-то тоже задумывается, по привычке натягивая на ладони рукава лонгслива.       Ночь смывает с них всех маски и затупляет колкости, оставляя только бесконечную усталость, ложащуюся синяками под глазами.       — Я тут думала, кстати... — подаёт голос Джинн и взволнованно чешет кончик носа. — Может, нам тоже пора осесть? Бесконечно скитаться по стране не выход.       Её вопрос становится громом среди ясного неба. Дилюк удивлённо распахивает глаза и переглядывается с Кэйей, неопределённо пожавшим плечами, а затем до слабой боли прикусывает губу. В словах Джинн есть доля истины — разъезжать по штатам и правда не вариант. За столько лет практически вся страна оказывается объезжена, дальше — только повторно заезжать в одни и те же города. Припасов от этого не станет больше, как и опасности. Да, можно вычеркнуть из списка такие суицидные точки, как Лас-Вегас и Лос-Анджелес, чтобы в первом — не напороться на Бездну, а во втором — вновь не попасть в ловушку блокпоста. Но факт остаётся фактом.       Во рту пересыхает. Дилюк всматривается в силуэты жилых домов, подёрнутых ночной темнотой. Он хорошо понимает желание Джинн остаться где-нибудь в месте, очень похожим на это, но ещё понимает и своё желание отсюда уйти. Только не знает: оно диктовано привычкой выживать или реальной опасностью, на которую тут можно напороться?       — А ты хочешь остаться из-за спокойствия или из-за Варки? — посмеивается Кэйа и совсем не обращает никакого внимания на испепеляющий взгляд Джинн.       — Очень умно, — она скрещивает руки на груди. — Долго думал?       — Честно? — веселится Кэйа. — Совсем нет.       — Вот оно и видно.       Дилюк морщится. Одно успокаивает — сейчас в их голосах нет той убийственной стали, способной кромсать плоть. Только беззлобная усталость, вылетающая из ртов привычными едкостями. Хочется, чтобы они тоже нашли между собой общий язык или хотя бы перестали смотреть друг на друга дикими волками, но возможно ли это? Сможет ли Джинн перестать видеть в Кэйе угрозу или для неё его имя навсегда будет прочно спаяно с Бездной? Сможет ли сам Кэйа набраться терпения и реагировать на осторожность Джинн не так остро?       Смогут ли они все? Ведь если Дилюка не будет рядом, то они запросто перегрызут друг другу глотки. А он совсем не может ручаться, что сумеет остаться живым. Планы — невиданная роскошь. Грёзы. Нет никакого «завтра».       Уехать или прислушаться к Джинн и попытаться остаться?       Отвечать за чужие жизни сложно. Но и Кэйа, и Джинн последуют именно за Дилюком — за его окончательным решением, каким бы оно не было. Он хмурится, катая в голове разные варианты, прокручивая их, как плёночную ленту, но так ни к чему не приходит.

***

      Блокпост — разрушенное кольцо ловушки. Приторный запах разложения, въевшийся в округу, не испаряется даже спустя неделю после того, как отсюда смогло вырваться стадо. Или Дилюку, чей желудок продолжает сворачиваться в спазмах, уже лишь кажется? Они успевают прилично отойти от бреши в стене, где очень и очень долгое время толпились заражённые. Сейчас перед глазами — пустота дорог в самом обычном городе.       Не слышно хрипов и не видно следов других выживших — только на автобусной остановке слева сидит скелет, привалившийся плечом к мутному стеклу. Удивительно, что оно целое, а не разбитое мародёрами. В самом начале, когда силы военных заметно сдавали и они начинали отступать, оставляя ошмётки территории хаосу, налётчики, вылезающие отовсюду как крысы, громили округу забавы ради. Их вело чувство свободы, безнаказанности, ведь кто будет разбираться с разграбленным магазином или разбитой витриной, если вирус с каждым днём лишь набирает силу.       Сейчас и они тоже давно сгинули.       На остановке видны тонкие линии глупых граффити — фиолетовыми змеями переплетаются между собой в потёкшие и выцветшие буквы. Солнце, ярко висящее в небе, играет со стеклом — лучи врезаются в него, словно желают прожечь, и отлетают обратно ослепляющими бликами. Только скелет не шевелится, будто он — всего лишь украшение на хэллоуин. Дилюк бросает беглый взгляд на нервного Годвина, отправленного вместе с ними Варкой, затем — на Кэйю, любопытно вздёрнувшего брови, и спешит к истлевшему трупу.       На желтоватом черепе остаются редкие плеши волос. Длинные каштановые пряди падают вниз, трогая секущимися кончиками ключицу. Пустые глазницы смотрят в самое нутро и одновременно никуда; чёрные дыры, но от них давно по телу не бежит холодная дрожь. Человеческие кости не вызывают практически никаких эмоций, они — страшная обыденность, к которой можно только привыкнуть. Смириться. Моральные компасы меняют полюса, позволяя наклониться к земле и, высунув язык от усердия, схватиться за грубую лямку рюкзака.       Сумка тащится по асфальту с шорохом, цепляется за неровности и тормозит, но всё же вылезает наружу. На грязно-синей ткани, в некоторых местах совсем прошаркавшейся, видны круги уже давно засохших разводов. Над головой находится довольно большой навес, не позволяющий дождевой воде заливать остановку. Лужи тут, конечно, могли бы быть, но сдаётся Дилюку, что это остатки от телесных жидкостей. Труп гнил — с него стекало всё, попадая на рюкзак, забитый под ноги.       — Тут такая местность... — покрутившись вокруг себя, Годвин передёргивает плечами от гнетущей обстановки, — а вы всерьёз решили ограбить мертвеца?       — Ему это добро уже ни к чему, — вжикнув молнией, Дилюк залезает внутрь большого отдела, а в нос бьёт запах сырости и плесени. Мерзко, но он всё равно ныряет рукой в тканевую пасть. Практически пусто — Дилюк пальцами перебирает пустые обёртки, зашуршавшие на самом дне и цветастым одеялом прячущие маленький моток скотча. Пусть и наполовину использованный, но он ещё может сослужить хорошую службу.       — Не густо, — комментирует Кэйа, с дотошной тщательность разглядывая каждый дюйм остановки. — Но лучше, чем ничего. Забираем.       Годвин брезгливо кривится.       Дилюк прочищает горло.       — Что ты снова ищешь? Клад?       — Предсмертные слова, — Кэйа скрещивает руки на груди. Брелок в виде мультяшного павлина, найденного в их доме Джинн, покачивается на молнии его рюкзака. В паре мест заметно, как яркий принт стирается, обнажив прозрачные плеши. — Жаль, их тут нет.       — Не каждый скелет это новая сенсация.       — Да какая там сенсация, — отмахивается. — Просто интересно. А ещё, поспешу тебе напомнить, что в записках бывает и что-то очень полезное. Кто-то же из нас должен за деталями следить.       Дилюк кидает на него беглый и угрюмый взгляд.       — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, да?       Кэйа строит рожицу.       Остановка — открытая коробка, но среди стеклянных стен, успевших уже нагреться, всё равно душно. По спине Дилюка стекает крупная капля пота, впитывающаяся в футболку и оставляющая на чёрной ткани невидимое мокрое пятнышко. Чуть дальше над головой возвышается рекламный щит, выпукло выросший прямо из земли. Асфальт вокруг треснут и сквозь графитовые кривые тянутся изумрудные колоски травы. Рекламные листовки налеплены на пластмассовое пузо толстым слоем, часть из них — тоже успевает выцвести, часть — оборвана, а часть — продолжает висеть пережитком прошлого. На самой последней афише красуется неизвестная группа, выступающая на сцене какого-то клуба, а дата вызывает усмешку. Как раз тогда, когда всё закрыли на жёсткий карантин и начали первые эвакуации в лагеря для беженцев.       Дилюк качает головой. Вряд ли они сумели выступить.       Блокпост обволакивает их, хрупких мушек, сильнее. Выглядит всё слишком уж спокойно, будто в стадо действительно собрались абсолютно все заражённые, какие только были в этом районе. Конечно, несколько оголодавших мертвецов наверняка найдётся в зданиях, но улица — тихая заводь. Не хватает только Джинн, которая осталась в общине.       — Под тёплым боком Варки, — посмеивается Кэйа, за что получает от Дилюка слабый тычок под рёбра.       — Кэйа.       — Молчу. Да ладно, ничего с Джинн не будет. Ты её кашель слышал? На него весь Сиэтл соберётся и ещё половину штата за собой прихватит.       Дилюк снова стреляет по нему угрюмым взглядом.       — Ты сильно преувеличиваешь.       — Хорошо, — соглашается Кэйа, — половина Сиэтла. Вот как раз та, что не прибилась к стаду.       Не всё так плохо, как он говорит, Джинн почти полностью выздоровела — температуры больше нет, а сухой кашель пройдёт в течение нескольких дней. Лучше ей остаться там, где не нужно рисковать ни жизнью, ни здоровьем. Её ужасно не хватает рядом, но Дилюк вполне может сходить на небольшую разведывательную вылазку только с Кэйей. И с Годвином, который больше мешает, чем помогает. Дилюк смотрит на него — щуплый совсем и постоянно крутящийся по сторонам, словно все шесть лет катастрофы не выходил в мир, а провёл в уютной упаковке из стен. Не самый лучший выбор человека на вылазку — тем более туда, откуда вырвалось море заражённых. Бог знает на что ещё тут можно наткнуться.       — Мгм, — шепчет Кэйа. — Лучше б с Лоуренсом пошли. Он хоть и артачится, но толку побольше будет.       Дилюк согласно хмыкает. Надзор, всё ещё прикрытый маской свободы, здорово сковывает движения. Но хоть внутри самой общины градус напряжения снижается и люди, там живущие, перестают так остро реагировать на каждое их появление. Привыкают — или просто притираются, считая своими новыми соседями.       Недоверие друг к другу всё равно продолжает грызть. К Варке Дилюк тоже до сих пор относится с подозрением. Лучше перебдеть, чем недобдеть и оказаться с пулей в башке. Однако он бескорыстно помогает и тратит ценные ресурсы своих людей на них — те же лекарства для Джинн. Того, что они втроём собрали в госпитале, было и слишком мало, и всё не то.       Видеть Кэйю без бандажа непривычно. Он продолжает беречь плечо, но постепенно больше им двигает — морщится от скованной, тупой боли, кусающей нервы, однако всё равно старается привести как можно быстрее себя в боевую форму. Чудовище из глубин, наконец зализавшее кровоточащую рану. Но всё равно внутри разливается тёплое спокойствие, что он-таки не помрёт от заражения. Или что руку не пришлось отрубать подручными средствами. Кэйа почти пришёл в норму, а это значит, что и шансы на выживание у него заметно возрастают.       Пустые улицы навевают бесконечную горечь тоски.       Они минуют мешки с мусором, многие из которых оказываются распотрошены. Ветер разносит внутренности; Годвин наступает на пластиковую бутылку, с громким шумом её сминая. Звук проносится мимо эхом — колючим, как шипастая проволока, и вызывающим желание вжать голову в плечи, а затем — спрятаться. Кэйа инстинктивно замирает, вслушиваясь в округу — хмурится, сжав губы в тонкую линию.       — Мне показалось, — говорит он, — что я что-то слышал. После хруста бутылки.       — Хрипы?       — Скорее голоса.       Дилюк зябко передёргивает плечами. Тревога откликается на бархатный голос, заворочавшись внизу живота — сжимается в крепкий узел из спутанных нервов, бьёт по ним, разорванным, посылая импульсы-сигналы всему телу. Годвин стряхивает изогнувшуюся бутылку с обуви, неуклюже пытаясь держать теряющееся равновесие, а на испачканной пластмассе остаётся неровный след.       Вокруг — сплошная тишина мёртвого города. Слышно, как слабый ветер играется с кронами деревьев, высаженных вдоль тротуара; как с тихим, едва уловимым шелестом покачивается трава, выросшая клочками из треснувшего асфальта. С крыши дома на противоположной стороне — трёхэтажное кирпичное здание — свисает зелёное полотно плюща, продолжающего стремительно разрастаться под тёплым взором солнца. Тонкие стебли увивают стену и перекидываются на соседнюю, превращаясь в переплетающуюся между собой паутину. Пустые оконные рамы взирают с чернеющей пустотой; где-то видны острые осколки, пиками сверкающие и отталкивающие яркие небесные лучи, а весь первый этаж наглухо заколочен фанерами и досками. Вряд ли там по сей день кто-то прячется, разве только очередные скелеты.       — Уверен, что тебе не показалось? — спрашивает Дилюк, накрывая ладонью кобуру с пистолетом. Для спокойствия. — Может, всё же заражённый где-то?       Кэйа протяжно хмыкает. Его лицо заостряется тенью серьёзности, а обсидиановые моря зрачков сужаются до крохотных точек из-за ослепляющего света.       — Может, — неторопливо кивает. — Не сомневаюсь, что мертвяки тут ещё остались. По-хорошему нужно обшаривать практически каждый дом.       — Я бы пригнал машину, — задумывается Годвин.       — Ага, хорошая мысль. Судя по тому, что мы знаем, район был закрыт блокпостом с самого начала катастрофы. Наверняка за годы нашлась всего пара отбитых на голову, решивших залезть в кольцо. Даже мой суицидный дух не настолько суицидный.       Шагая дальше, Дилюк ловко огибает сломанное и засохшее деревце.       — Суть-то одна: тут есть, чем поживиться. Но сколько мертвецов осталось...       — Явно куда меньше, чем было в стаде, — Кэйа вяло посмеивается. — Про улицу не скажу, но вот что они есть в помещениях — точно. Сидят и ждут, пока мясо само в рот придёт.       Будет очень хорошо, если нигде в закоулке не осталось стаи, отбившейся от общей массы. С небольшим скоплением мертвецов, быть может, ещё как-то справятся — во всяком случае, есть надежда куда-нибудь нырнуть и спрятаться, пока в голову не стукнет хороший план по спасению своей и чужих задниц или пока мертвецы, вдруг потеряв всякий интерес, не разбредутся сами.       — Эй, — восклицает Годвин, — вот прямо сейч-       Его слова резко обрываются, сменившись на глухое изумление — на шок, выбивший из груди весь воздух. Свист выстрела рассекает воздух, в миг ставший густым, а по пустым улицам проносится оглушающе громкое эхо — как гром, сотрясающий пространство. Птицы, сидящие на ветке дерева слева, испуганно замолкают и взмывают вверх, а Годвин большими глазами глядит сначала перед собой, а затем, словно в дурацкой замедленно съёмке, опускает голову. Он давится болью, пронзившую спину, а сбоку, прямо на рёбрах, гранатовыми лепестками распускается кровавое пятно.       Сердце замирает — подпрыгивает, сбившись со спокойного ритма, и начинает быстро бухать внутри. Тревожность превращается в страх, хлёстко ударивший по щекам.       Выдох — и время, на доли секунд замершее, снова принимается быстро утекать прочь.       Мазнув по мокрому боку пятернёй и будто бы до конца ещё не осознавая, что произошло, Годвин оседает на землю, на чью запылённую серость срываются первые вязкие капли. Дилюк порывается сделать шаг к нему — подхватить, поднять, уволочь в сторону, чтобы только спасти, но загустевший опасностью воздух взрывается ещё одним выстрелом. Пуля проносится в чудовищной близости от лица, а позади звонко бьётся витринное стекло, осыпаясь оскольчатым градом — лишь несколько брошюра, наклеенная поверх, принимается болтаться туда-сюда.       Скулу и висок жжёт, вниз по щеке скатывается нечто горячее и терпкое; своя же кровь дурманит, ударяя с силой в нос. Кэйа, подскочивший ближе, хватает за футболку, едва ли не до треска сжимая ткань в кулаке. Воротник больновато впивается в горло, словно накинутая удавка, и тело, закаменевшее от неожиданности, само отступает назад. Голова неохотно начинает думать — соображать, вынуждая по выработанной привычке пригнуться.       Страх — прорванная дамба, но удерживает она не чистую воду, а вязкую, смердящую жижу. Липкую и тошнотворную. Это ужас — тот самый, который трогает лопающиеся, как воздушные шары, нервы, и тот, который холодом смерти дышит в загривок.       В голове бьётся мысль: спасти. Но как это сделать, если приблизиться равно получить продырявленную башку? Годвин, завалившийся плашмя на нагретый асфальт, слабо шевелит рукой, но Дилюк, делающий за пронёсшиеся мгновения первый вздох, этого не видит; не замечает, вспышкой ныряя в узкий проулок следом за Кэйей. Сжавшиеся лёгкие разрывает от кислорода, а голова идёт кругом. Дилюк пытается выровнять сбившееся дыхание и не поддаваться накатывающей так не вовремя панике.       Один, два, три, четыре, пять.       Проулок — лишь узкое пространство между двумя постройками. Отсюда некуда бежать и негде прятаться. На противоположной улице начинает виднеться копошение. Несколько вооружённых людей выскакивают на улицу, а до слуха долетают обрывки слов-фраз. Неуместно громкая речь бьёт по ушам.       — Они созовут весь оставшийся район нами отобедать, — скрипит зубами Дилюк, прижимаясь к холодной стене спиной. — Нужно как-то вытащить отсюда Годвина.       — Мы ему уже никак не поможем, нам бы себя для начала спасти, — невесело хмыкает Кэйа, завертев головой по сторонам. Прятаться тут негде, а единственное возможное укрытие остаётся в самом конце проулка. Два мусорных бака, расположившиеся возле пожарного гидранта — единственное, куда можно попытаться прошмыгнуть. Хотя бы чтоб выиграть каплю времени и что-нибудь придумать. Дилюк усмехается от дурацкого чувства дежавю — перед тем, как Варка их вытащил из плена, они тоже прятались за мусоркой. Однако это остаётся единственным возможным шансом.       — Полагаю, где-то в том доме прячется снайпер, — Дилюк указывает кивком головы на двухэтажное здание напротив, некогда бывшее детским центром развития.       Кэйа кривит лицо.       — Я будто в паршивом боевике.       — Поздравляю с открытием, — фыркает. — Сунемся в открытое пространство — останемся трупами. Посмотри, они не торопятся сюда, — замечает Дилюк очевидную вещь. — Знают, что нас всего тут трое. Годвина убрали, — он тяжело сглатывает, — и мы с тобой никуда не денемся.       — Но если продолжим обнимать стены, то тоже станем лёгкой наживкой. За нами уже какое-то время была слежка. Чёрт, — ругается, — надо было сразу где-то спрятаться.       Прикусив губу, Дилюк кивает. Возможно, их заметили ещё с самого начала, как только они сюда свернули, но не стали нападать сразу. Умно, чтобы поглядеть, сколько человек прибыло, и сразу отрезать пути к отступлению. Хочется как следует выругаться. Нужно было сразу акцентировать внимание, когда Кэйа только-только сказал, что что-то слышал! Сами попёрли в ловушку — и сами же захлопнули её.       — Негде было прятаться, — морщится Дилюк, ныряя за бак, испачканный тёмными пятнами. Лямка рюкзака мешающе сползает с плеча. От мусорки остаётся слабый, но едкий запах гнили, въевшийся в пластмассу. Тошноту уже давно не вызывает — в первое время после конца всего Дилюку частенько приходилось лазать по мусоркам в надежде найти что-то съестное. В те времена выживших было куда больше, многие из который оккупировали продуктовые; голод наступил достаточно быстро, начав терзать тело, совсем не привыкшее к долгому отсутствию еды.       Со стороны главной улицы слышен свист. Или они уже давно сюда влезли и проверили, что заражённых поблизости нет, или самоуверенные идиоты, надеющиеся выйти сухими из воды. Глупо думать, что за столько времени после того, как стадо вырвалось на свободу, на блокпост никто не позарится. Вопрос стоит в другом: это те самые люди, у которых распри с Варкой и его Рассветом, или другие — те, что поставили растяжки на выезде из города? Или вообще случайные идиоты, решившие устроить шумиху посреди мёртвого города?       Дилюк цыкает. Именно поэтому он все годы апокалипсиса обходил каждого выжившего стороной — одни лишь черти знают, что у тех творится в голове, а рисковать лишний раз... риска и так на каждом углу предостаточно. Община Варки лишь небольшое исключение из правил и удачно выпавшая монета, где их приняли, накормили и пригрели на груди, как стаю брошенных собак.       Двое человек, держащие в руках явно заряжённые пистолеты, приближаются. Дальше за этой постройкой находится открытый двор. Они с Кэйей на мушке, двинуться и постараться убежать — получить пулю. Ругательства сами лезут на язык, собираются на самом его кончике противной горечью.       — Можем попытаться грохнуть их, когда приблизятся сильнее, — предлагает Кэйа. — Затащим за угол — и пришьём.       — Они явно будут отбиваться, — соображает Дилюк. — И, возможно, стрелять. На шум сбегутся остальные. А мы не знаем, сколько их всего. Внутрь здания тоже лезть бесполезно.       — Помнится, не так давно в аналогичной ситуации мы именно так и пытались поступить.       — Тогда никто не знал о нашем присутствии, — залечь в здании — себя же похоронить. Вода и еда рано или поздно потребуются, им с Кэйей придётся выбраться обратно на улицу, где уже будут поджидать голодные дула.       — М-м-м...       — Куда бы мы сейчас не полезли — они всё равно будут знать, — Дилюк пожимает плечами. — Не будет возможности забиться в угол и спокойно подождать, пока соберут монатки и свалят восвояси.       Дилюк пытается думать, но мысли хаотично наскакивают друг на друга, мешая нормально дышать. Перестрелять бы их и дело с концом. План неплохой, если магазины не были бы наполовину пустыми. Припасы в общине медленно, но верно начинают истончаться, и если их не пополнить, то Варка совсем скоро будет отбиваться от угроз ножом и кулаками.       Знать бы сколько этих ублюдков всего.       К Годвину, так и оставшемуся лежать на асфальте, они уже потеряли всякий интерес. Вот если бы и к ним с Кэйей так же...       — И что, — раздражается Кэйа, аккуратно выглянув из-за мусорки и спрятавшись обратно, — так и будем сидеть тут и ждать? План надёжный, как швейцарские часы.       — Я не говорил этого, — шипит Дилюк.       — Если у тебя нет никаких идей, значит, будем делать по-моему. Когда они подойдут — схватим и убьём. Нам не впервой в перестрелках участвовать. Выберемся.       Не впервой, да, но и в те разы они не шли сразу в лоб.       Взгляд Дилюка падает на увесистый камень, лежащий неподалёку. В голове возникает полный абсурда план, но он кажется единственным шансом — ниточкой, ведущей к свободе и победе. Залезть в дом и ждать — смерть, ждать — смерть, попытаться сбежать — тоже смерть.       Отсюда должен выбраться хотя бы один из них. Нужно выиграть время. Кэйа тянется за пистолетом, тихо щёлкая предохранителем, а взгляд его — острые пороги, о которые крушатся идущие корабли. Он не оборачивается на шорохи, не обращает внимание, целом сконцентрировавшись на враге. Бьёт доверием — таким чудовищным и обнажающим спину, свою уязвимость, словно больше не сомневается в Дилюке и позволяет ему себя прикрыть.       Если Кэйе позволить, то он безрассудно кинется в бой — и так же безрассудно в нём погибнет, нашпигованный свинцом.       Дилюк сглатывает ком в горле. Дыхание становится совсем нервным и сбитым, а в руку ложится булыжник, притягивая к тяжестью к земле. Неправильно задуманного истошно вопит на ухо, заглушая все окружающие звуки, а удавка на шее затягивается сильнее. Руки слабо трясутся от волнения, клокочущего в теле.       Один из людей — мужичок среднего возраста, но с внушающими мышцами — ступает в тень проулка. Походка — сущая неторопливость, расслабленность и уверенность, что они, глупые мыши, уже никуда не денутся.       — Кис-кис-кис, парни, — каркает второй — длинный, как палка, и с дурацкой цветастой панамкой на голове. — Мы не обидим.       Дилюк заносит камень над тёмной макушкой. Размахивается. Крепкий удар приходится точно Кэйе по затылку — он крупно вздрагивает, оборачивается через плечо, но валится на асфальт и, совсем дезориентированный, тихо шипит. Не сдаётся и пытается подняться, когда рядом с носом приземляется треклятый камень со свежим пятном ржавчины — его крови, собирающейся на неровной серой поверхности алой кляксой. Дилюк закусывает губу и забирает из его ослабевших пальцев пистолет, одним ловким движением пряча ствол под мусорный бак.       Кэйю ведёт в сторону, когда он делает ещё одну попытку подняться, а расфокусированный, совсем поплывший взгляд скользит по Дилюку. Чужие шаги звучат приговором, казнью, словно над шеей уже заносится острое лезвие тесака. В груди тянет от неправильности происходящего — от своего же поступка, который уже не отмотать назад, а рёбра крошатся от страха, ведь идея его — тоже воля случая. Остаётся только надеяться, что всё удастся. Что получится.       — Сучий ты... — беззвучно произносит Кэйа под звуки шлёпающих шагов.       Дилюк наспех перехватывает смуглую ладонь, сжимает в своей напоследок, а затем кончиками пальцев поднимается к обнаженному предплечью — чуть пониже локтя, прямо туда, где виднеются лозы вен. В груди дегтярным комом пульсирует вина и страх, выбивающий землю из-под ног. Он, больше не тратя драгоценные секунды, с силой впивается в плоть и смыкает зубы, пока челюсть не начинает ныть, а бронзовая кожа — не рвётся под клычками. На язык попадают гранатовые капли, растекаются тошнотворной киноварью, а укус ярко блестит от слюны и крови, размазывающейся кляксой. Кэйа вяло шевелится, едва собирая мысли в кучу, сдавленно шипит от боли, прошившей нервы, натянутые струнами.       Дилюк наклоняется к его лицу, словно в извинение проводит дрожащими пальцами по чужому виску, и так же тихо, почти неслышно шепчет на самое ухо:       — Притворись мёртвым, — просит на выдохе. — Не шевелись.       Шанс. Очень паршивый, но шанс. В сторону Годвина никто не дёргается, так и оставив его истекать кровью, есть вероятность, что и Кэйю так же оставят. Она крохотная, но лучше, чем ничего — лучше, чем попасть обоим в плен или обоим сдохнуть.       Скрипучий смех чужаков лязгает по слуху. Кэйа ослабевшими руками пытается схватиться за Дилюка — мажет по одежде, выскальзывающей из совсем непослушных пальцев, по шее, затягивая на ней призрачную удавку. Непонимание, сверкающее в его ватных глазах, пронзает грудь стрелой насквозь.       Уходить не хочется — оставлять Кэйю здесь не хочется, ведь совсем неясно, во что именно выльется импульсивная затея, но Дилюк, мягко сбрасывая с себя чужие ладони, вытягивается во весь свой рост и показывается присвистнувшим мужчинам на глаза. Он до острой боли закусывает внутреннюю сторону щеки и, бросив ещё один беглый взгляд на Кэйю, поднимает руки вверх. А затем выходит вперёд, широко шагнув прямо в чужие лапы.