зима/весна

зимняя погода часто разочаровывала:снег бил наотмашь по лицу, словно прожигая щеки до крови, ветром размазывая капли по лицу, и они стекали ниже, словно первый ручей по весне. холодно–в душе тоже веяло мерзкой прохладой, промозглой, влажной,а воздуха мало,будто бы безветренная пустыня. и сам михаэль зима, окутывающая, стягивающая шипами синей розы на шее, словно удушит вот-вот. вокруг него холод повсюду, и на подлокотнике трона его иней расписной работы:тонкой гравировкой расползается, как паутина черной вдовы. работа искусная. нити этой паутины переплетаются между пальцами, а ниже болтаются люди, словно марионетки висят. он любит театры, да только наблюдение из зала совсем не для него. разве не лучше самому сценарий писать и глумиться над всеми? кайзер не шут–он первоклассный постановщик. скрестит стройные ноги, профессионально пальцами шевелит, а кожа мраморная в темноте будто бы светится, отражая звездные частицы. голову опрокинет лениво, на ладонь опираясь, и волосы светлые ласково спину щекочат. ухмыляется. в своем тронном зале михаэль один–и его это слишком устраивает: сам с собой посмеется, порассуждает. в голову в детстве постоянно вбивали, что нет собеседника лучше, чем ты сам. и разве это неправда? был ли смысл говорить о чем-либо с пустыми, пресными окружающими? он часто чувствовал себя недопонятым, но и к пониманию он не стремился: всех давно разогнал от себя, и они боятся, тихо ошиваются, не вмешиваясь в планы их постановщика. только глупый несс рядом крутится без умолку, осыпая фанатичными комментариями, которые уж слишком приелись. он король этой промерзлой страны, у которой не было даже шанса на потепление. здесь не место подснежникам по весне, легкой капели и птичьему щебету. не будет здесь и звездопадов летних, шума прибоя вечером, теплого бриза под луной. только пурга будет на лице следами оставаться, будто розгой избили за непослушание. люди суетятся один за одним, но он даже не дарит и капли внимания им, лишь тянется вальяжно, как породистый кот. в блю локе все однотипные, скучные копирки, что твердят об эгоизме повсюду, словно им это мамочка с детства в голову вбивала. он и здесь устроит свое представление, покажет, что такое быть асом и до их жалкого уровня не падет: привезет зиму и свой обледеневший трон, поставит на самом видном месте и будет восседать, поглаживая колючую розу на шее. наматывает тонкие пряди на палец от скуки, наклоняется ниже и наблюдает за всеми, как за муравьиной фермой. все идет своим чередом, пахнет стабильностью и консерватизмом, пока трон его не стали пинать, слишком настойчиво и докучливо. маленький шут йоичи, будущая легенда японского футбола? лучший нападающий японии? заезженно и скучно, только прыти слишком много от него: осадить так и хочется, поставить на место, чтобы нос слишком не задирал и знал свое место. хватает по-собственнически за подбородок ,уж больно раздражает, всматривается в глаза васильковые, а там черти пляшут, как у обезумевшего. больной придурок слишком много думает о себе и пытается одеяло перетянуть в бастардах. слабый, никчемный и бестолковый. опаляет дыханием морозным его, ухмыляется, как чеширский кот, а глупый йоичи злится, и кайзеру это нравится, он питается этим. энергетический вампир, да и только, особенно, когда он так ломается под его ледяном натиском и кошачьи глаза бегают по озлобленному лицу, чувствуется сладость. наклоняется ближе, и голубые пряди уже ниспадают на плечо шута, но исаги толкает его. грубо и очень неуважительно толкает, будто бы не считаясь со статусом. разве можно так себя с ним вести? разве кто-то смел так себя вести? внутри что-то неприятно тянет, и он раздражается: здесь его не чтят, и его способности растапливают чужим огнем в глазах. он сейчас зол, как никогда, и тянется к нессу, чтобы тот ладони ему протер: негоже императору о челядь пачкаться, да и еще и такую безмозглую. михаэль взглядом холодным очерчивает, будто бы кубиком льда ведет по лицу, острый подбородок гордо задирает, наклоняется поближе к уху, теплым дыханием обдает и тихо шепчет: –смотри не допрыгайся, шут. дни идут–в тюрьме ничего не меняется:все те же мамкины глупцы бегают и кричат об эгоизме, только перед кайзером все склоняются, забывая о проповедях эго. как же легко их сломить, будто бы они по ладони его бегают, как насекомые надоедливые, а он в любой момент может изящную кисть сжать да раздавить их. однако белоснежную кожу пачкать не хочется этой вошью, да и возиться с этими пресмыкающимися…желания не возникало. то-ли дело йоичи: клоунишка бегает и что-то пытается менять, и уж больно сильно раздражает. много говорит, и голос его ломающийся настолько часто звучит, что ненароком эхом в голове остается и хочется подушкой плотно накрыться, чтобы не докучал. тельце слабое, жалкое и никчемное, и его хочется жать да покрепче, чтобы кости все хрустнули, и «эгоист» от боли взвизгнул. чтобы на коже оставались следы от пальцев–глупый японец должен помнить, кто его в любой момент может сломить. как же сильно хочется его сломить, чтобы из виду пропал и глаза не мозолил, чтобы не занимал слишком много места в черепе ,аккуратной, правильной формы. в голове была изморозь, метель и сугробы, а теперь надо думать, как за свой престол удержаться. йоичи здесь хочет свое представление устроить, да только постановщик в театре один. по крайней мере, в его театре. слишком много кайзер об этом думает, и это совсем не дело. думает, как к стене его прижмет, за волосы грубо схватит и пару оплеух отвесит. думает, какой он напуганный будет, и как губы будет поджимать, а кайзер его бедра коленом разведет. встал. во всех смыслах, и он идет под холодный душ, отрываясь от размышлений. ненормально все это, и йоичи слишком ненормальный. нормально представлять себя с мужчиной, все-таки в прогрессивном мире живем, ненормально думать о жалком йоичи и от его подавленного вида возбуждаться. струи холодные ползут змеями, он опирается на стену и долго думает. вот бы домой вернуться, в обитель зимнюю, где ели снежком осыпаны, как сахарной пудрой, гололед на дорогах, и озера покрыты корочкой льда прозрачной. ненавидит он японию и климат их паршивый. и исаги он терпеть не может. терпеть не может, как он пытается его с престола свергнуть, как он его презирает и тупым японским матом кроет. не дорос еще до такого, и навряд ли дорастёт. шипы розы неприятно разум колят, и все кровоточит. лед трескается, а пора бы нарастить еще. и утренняя тренировка–разочарование сплошное, что по бошке бьет со словами «доигрался ты, Михаэль, допрыгался теперь ты». сегодня он осел, конкретно так осел, больно ударившись копчиком об лед, а йоичи бежит, до хруста костей резвый и счастливый. больной шут устроил представление и всех развлекает. только вот кайзеру нихуя несмешно и незадорно. подлетает к йоичи и за край футболки тянет, прижимаясь ближе, пытаясь вести в этой агрессии сплошной, да только исаги не пальцем деланный; отталкивает и кричит: –отъебись ты от меня уже, ублюдок конченый, на мне намазано что ли, что ты липнешь ко мне, как последний еблан?–и руки йоичи тонкие, но жилистые, с выступающими венами на кистях и предплечьях. кайзер нервно сглатывает. теперь он здесь пресмыкается, только вот виду не подаст и ,нацепив корону императора, которая немного сползла(громко рухнула на холодный пол), движется вновь ближе. слишком уж часто он чувствует тепло его тела, даже жар его тела. конечно ему это не нравилось, ему нравилось просто показывать таким образом превосходство, но совершенно обычная мальчишеская шея так и манит ее схватить. и он хватает сзади, крепко держит и чувствует короткие темные волоски, что аристократичные пальцы щекотят. прикрывает глаза–ресницы светлые чужого виска касаются, а губы уж слишком близко к уху. шепчет тихо, будто не хочет спугнуть зверька дикого: – и не суетись, йоичи, и не выебывайся много, а то тебе не поздоровится.– чеканит по-немецки, опаляет мерзлотой и даже хочет прикусить ухо острыми клыками, но отстраняется. улыбается, будто бы ничего не произошло. только вот дни отвратительно долго тянутся, и йоичи в его жизни чрезвычайно много: лед надламывается, и в головушке совсем беспокойно. по ночам сон долго идет, и от недосыпа все тело раскалывается, горит огнем и слегка ноет. или это от напряжения, что виски берет в тиски и сжимает, пока голова на части не разлетится? не было сил и желания думать о причинно-следственных связях, что кажется давно запрятались в шипах, и пока до них докопаешься руку в кровь раздерешь. он хочет расслабиться, хочет забыться и съебаться отсюда, куда подальше, лишь бы сыростью не дышать и йоичи не видеть. тонкие пальцы пробираются к шее и розу поглаживают, прокладывают дорожку ниже, касаясь своих же ключиц, слегка царапают мышцы живота, и дыхание сбивается. глаза прикрыты, он громко сглатывает и выраженный кадык явно шевелится. пальцы ловко развязывают веревку от спортивных штанов, что уж чрезмерно давят, и рука дает спасительное скольжение, вызывая тихие хриплые стоны. движения выверенные, влажные, а рука такая холодная, словно чужая. он закрывает глаза плотно, губы тонкие прикусывает и брови хмурит, а перед ним образы, как йоичи от его хватки злится, поэтому агрессивно душит и языком по ключицам мажет, телом своим прижимает к полу и в глазах тот безумный огонь. оргазм душит, отбирая воздух, и голова приятно кружится. руку перепачкал, фантазируя о мерзком придурке, ну и гадость. садится на кровать и голову склоняет низко, опираясь предплечьями на колени острые. –как же ты меня заебал, йоичи.– тихий звук разбивает лед. кайзер ушел в избегание: не хочет он йоичи видеть, внимание на него обращать, ведь так будет проще. и изначально все это было тупо и неправильно: одаривать его вниманием и крутится вокруг него–слишком уж большая честь для него, не так ли? спускаться до уровня шута, возится с ним. думать о нем? михаэль совсем потерял честь, и его это бесит, и все вокруг его выводит пуще прежнего. выводит, что рожи японские повсюду, что сидит круглосуточно в этих 4 стенах, которые своим серым цветом подтверждают: он в тюрьме. прикрывает глаза, устало потирает их руками: император совсем не в самом лучшем состоянии. долго сидит в тренировочном зале ночью, ведь уснуть все равно не может, и недосып часто напоминает о себе давящими головным болями. вокруг все серое, только поле зеленое, якобы трава. вот и кайзер здесь все еще якобы постановщик, якобы здесь холодная европейская зима. только вот серый цвет–начало весны, противное, с проталинами вокруг и капающими сосульками с крыш. михаэль хватается за голову и истерично смеется, эхо отдается по всему залу и об уши его бьется, врезается. он привык быть в одиночестве, дорожит этим временем, когда никто его не докучает, только вот сейчас одному сидеть липко, противно и жалко. –полудурок, ты чего здесь забыл?–и в уши врезается не только собственный смех, но и голос знакомый. неприятно писклявый, с низкими нотками. и он почти оборачивается, почти готов съязвить и послать, только сердце удар пропускает. он не поворачивается, встает лениво и вальяжно и слишком долго стоит спиной к нему, опустив голову. все здесь слишком. сжимает руки в кулаки, и на тонких губах появляется ухмылка, хрипло голосом бьет по стенам и оборачивается к исаги: –а тебя то какое дело, клоунишка?–идет к нему навстречу, словно хищник, а голос почти мурлыкает. –пришел потренироваться, чтобы не облажаться на матче?–подходит ближе и снова на ухо шепчет. –не выйдет, йоичи, ты такой слабый…и жалкий…–и снова он стоит к нему так близко, и сам кайзер не понимает, какого черта ему нужно быть слишком близко к нему. тепло тела чувствовать, жесткие черные волосы перебирать, в глаза смотреть, но осознание быстро бьет пощечиной по лицу, и он отстраняется. йоичи смотрит непонимающе и озлобленно, но задумывается на пару секунд, потирая подбородок пальцами. тонкими, до опиздинения красивыми пальцами, и кайзера сейчас это кажется убьет, но йоичи говорит: –может сыграем? один на один, и как раз узнаем, кто из нас жалкий и слабый, король голозадый?–и в глазах опять этот блеск ненормальный. михаэль довольствуется этим, слегка смеется и принимается голеностоп разминать: –давай посмотрим на что ты способен, йоичи. и игра начинается. был ли это футбол или кошки-мышки, наполненные отчаянием, соперничеством и в какой-то степени даже обидой? но так казалось только михаэлю–йоичи то что? мальчишка просто любит футбол, горит им и хочет стать лучшим нападающим. какое ему дело до каких-то личных обид и выяснений отношений? михаэлю душно и паршиво от самого себя: теряет хватку, и йоичи гол забивает. ликует, радуется и мокрую от пота челку поправляет. йоичи не был изящным, не был невероятно красивым, но кайзер следит за каждым движением, будто боится упустить что-то. корона с его головы почти валится, но он ловит ее и язвительно говорит: –не зря потеешь по ночам,видимо, йоичи…не такой уж ты и бестолковый теперь–лежит на поле,опираясь на локти, и легкая спортивная ткань неприятно облипает кожу, гольфы обхватывают накаченные икры, и михаэль почти засыпает на этом поле, будто бы кот на солнце пригрелся. исаги толкает локтем его под бок, заставляя прибудится, и кайзер лениво приподнимается, ухмыляется и приближается к шуту близко. опять слишком близко. его дыхание щекочет, опаляет, словно морозного короля растопить хочет. немец за подбородок поддевает, заставляя в глаза смотреть, и ,кажется, его сердце слегка усиленно стучит. у исаги глаза очень красивые, особенно когда раззадорится: синева темная поглощает, а огоньки одиноких маяков так и сверкают в кромешной темноте, завлекая одиноких путников. там нет айсбергов светлых, льда, покрытого снежком–только умиротворение и прохладный ветер, который волосы гладит. кайзер тонет, но только вот выбираться не хочет. йоичи не толкает,как обычно, не кроет тупым японским матом, лишь непонимающе смотрит на своего соперника. странные чувства душат, крепко обхватывая шею, утяжеляют тело, будто бы лозам скрепляют. михаэлю уж очень хочется холодными губами коснуться чужих, переминать с нежностью, и всю злобу и зависть откинуть, взяв его лицо двумя руками. он почти сдается, льнет ближе к чужому теплу, смотря на губы тонкие, но такие желанные. еще чуть-чуть, и он бы припал своим одиноким сердцем к простому путнику, только вот чей-то голос все в один момент портит. –михаэль, ты решил потренироваться ночью?–кайзер возненавидел несса сейчас еще сильнее, чем обычно, но и благодарен был ему гораздо сильнее, чем когда-либо. он быстро отстраняется и поднимается, словно этого всего не было: слабость и отчаяния от одиночества. ему невероятно стыдно, не перед йоичи, а перед самим собой. как он мог позволить себе такое жалкое, самонадеянное поведение? глыбы льда вновь замерзают вокруг него, и он стремится, как можно скорее с этого поля ретироваться. слишком уж сильно исаги на него плохо влияет. йоичи не был заинтересованным в кайзере, хоть как-то помимо соперничества в футболе: всегда выбирал самых выдающихся и талантливых, благодаря которым смог бы стать лучше, относился к ним с долей восхищения и уважения, только вот не к кайзеру. по немецкой морде так и хотелось вмазать, да так сильно, чтобы костяшки заболели. не шумел бы он так над ухом, не лез бы не в своем дело и не докучал, и ,наверно, у них сложилось бы все более менее сносно. но кайзер слишком часто ставит подножки и сбивает с толку, лишь насмехается над падениями громко и заливисто, только вот для исаги это не повод опустить руки–повод уничтожить короля, поставив на место и утирая нос. их отношения, как у мангуста и змеи: зверек стойко переносит укусы королевской кобры, продолжая нападать, пока в шею плотно зубами не вцепится. вот и исаги однажды одолеет и поглотит надоедливую гадюку под ногами. ему так сильно хотелось увидеть падения короля, утвердив свои способности, доказав, что старания и тренировки принесли толк. и все идет, как по плану, пока длинные белоснежные пальцы не касаются небрежно подбородка, не обхватывают крепко шею после тренировки на эмоциях. тупой идиот не знал личных границ, и из-за этого исаги хотелось еще сильнее вдарить по лицу, чтобы из носа кровь хлыстала, оставляя алые полосы на губах. наверняка холодные, как и михаэль сам, тонко очерченные, будто бы его сам донателло лепил. заткнуть бы губы эти, чтобы пиздел поменьше и хихикал, как шакал, над неудачами. заткнуть бы поцелуем влажным, прикусывая губы, грубо вцепившись, чтобы дыхание не поступало. исаги очень не нравятся эти мысли, и он их откладывает подальше, как кусочек пазла, который явно не к месту. но когда кайзер так близко к нему, кажется, что именно этого кусочка сейчас и не хватало, и все сомнения мигом отлетают, теряя весомость в черепе. исаги зиму ненавидит, а кайзер–зима: неприятная до чертиков, с ранним закатом и поздним рассветом. зимой будто бы все замедляются, и люди вокруг без конца бродят с тусклыми лицами. зима мерзкая, но именно сейчас йоичи так сильно хочет почувствовать холод кайзера, что чуть ли сам в объятья метели не падает. кайзер уходит–исаги кричит вслед: –когда будешь готов отыграться, морда немецкая?–кидает грубость, лишь бы этот полудурок сейчас на секунду дольше остался, разозлился бы снова и касался. слишком много касался, заставляя йоичи терять дар речи. ответа долго ждать не требовалось, махнул рукой и небрежно кинул ответ через плечо: –на матче уже отыграемся, клоунишка…–михаэль слегка улыбается и мурлычет.–и я тебе сегодня поддавался, так что много о себе не надумывай. скрывается за углом, а исаги валится на скамью. тупой кайзер, от чего же из-за тебя так сердце трепещет? он не станет ему доверять, кто в здравом уме вообще будет отдавать свое сердце и душу ему? для него все вокруг игрушки, лишь препятствия и средства для достижения своего. наверно, у себя, в германии, он с кем-то спит по вечерам от скуки, а на утро уходит, даже не прощаясь, наспех надевает вещи, а дверь прикрывает тихо-тихо, чтобы начать день без лишних вопросов. по возвращению домой кидает грубые ботинки в дальний угол и пьет черный кофе, наслаждаясь снегопадом за окном. елочки красивые, заснеженные на лапках, и вокруг настоящая зимняя сказка. идеальная жизнь михаэля такая, и исаги в ней явно не будет места. в 17 лет глупо думать о беспечной любви, когда жизнь подкидывает возможности построить свое будущее и самореализоваться, вот и йоичи об этом не думает. он же не дурак, верно? лишь подолгу любит наблюдать за юношей, который походит на кота белоснежного, собирая в голове порой не примечательные детали: как улыбается, обнажая клыки острые, потирает татуировку перед матчем, и то, как чуть ли не плюется от вкуса зеленого чая. ненавижу его. и эту мысль он прокручивает каждый день перед сном, словно диск заел, и мелодией этой давит, вытесняя лишнее. только вот в эту ночь эта мелодия не играет, а пластинка не заедает. в голове навязчиво бегает чужой образ, губы приоткрытые и даже теплота в голубых глазах. был ли в их маскараде притворства, хоть кто-то искренним? этой ночью исаги даже печально, что все складывается так. бесконечные разговоры несса под ухом сегодня вымораживали кайзера как никогда. ему хотелось побыть одному, но без ощущения ноющего одиночества, что продолжает пожирать его день за день. неужели все это из-за мальчишки йоичи? жизнь его спектакль, где он постановщик, который ни к кому не чувствует привязанности: свободный и холодный, как ветер в европе при непогоде. почему же сейчас все это так опротивело? неужели для успокоения души он стал так сильно нуждаться в сапфировых глазах? тупость. сплошная тупость, и наличие каких-то чувств–болото, состоящее из слабостей и уязвимостей. –замолкни уже, несс, и без тебя тошно.–михаэль отворачивается лицом к стене и долго думает о том, что он, как и снег, по весне оттаял. а весна это йоичи, верно? завтра утром все точно будет, как обычно, будто бы этого недоразумения между ними и не было: снова цапаться, крыть матом и насмехаться. только вот кайзер не подойдет к нему так близко, снова теряя разум и дистанцию между их телами. точно не нарушит это обещание данное самому себе, пусть хоть и руки тянутся будут. но утро удивляет, и типичное поведение пропадает в тумане подавленности и долгих наблюдений. михаэль выстраивает пропасть между ними–исаги пытается даже и не обратить внимания, только планы двоих сразу же рухнут, когда на одной скамье рядом окажутся. долго молчат, или же время сейчас искажается из-за напряжения с двух сторон? но никто из них не сбегает, не уходит первым: боятся отступления и проигрывать не хотят. –какое твое любимое время года, михаэль?– голос исаги разбивает тишину, что крепко устоялась за эти пару минут, а у кайзера сердце предательски пропускает удар. поворачивается лицом к йоичи и смотрит прямо в глаза, желая успеть поймать этот момент, словно бабочку в сачок. -я зиму люблю…–говорит тихо и без доли иронии, что совсем ему несвойственно.–только не японскую, у вас снега нет совсем и тепло уж слишком. в германии совсем иначе: снега так много, что ослепляет…–замолкает и даже не знает, что и сказать дальше. с кем он говорил так искренне, хоть раз? ему тошно от себя, почти готов сбежать в свою скорлупу и снова язвить, только вот голос йоичи все сомнения вмиг стирает. –а я осень люблю, листья пестрые на деревьях и ветер шустрый, а еще теплый такой…–исаги описывает красочно, с воодушевлением, будто бы сейчас они в парке сидят под кленовым деревом, и все в мире кажется таким правильным. –тебе бы не понравилось у нас: погода промозглая, куча луж повсюду и дожди постоянные, а деревья лысые и выглядят от этого жалкими. –михаэль отворачивается и пару секунд молчит. сейчас совсем не одиноко, а в душе наоборот тепло разливается–не нравится ему это. глупое чувство зависимости от кого-то, что за бред собачий? быстро подрывается со скамьи и уходит, ни слова не сказав. убегать и отрицать всегда проще, а кайзер явно не любил сложные пути. в его голове сейчас пурга из противоречивых и непонятных чувств, эмоции обесточивают рациональность, и он не знает, куда податься и что делать? наворачивает круги в коридоре, нервно кулаки сжимает, а сердце бьется быстро-быстро. йоичи выглядывает и окрикивает: –придурок, в чем дело? исаги знал бы ты, что дело в тебе и в морде твоей японской, не лез бы в таком случае. –отъебись, йоичи, задружиться со мной захотел?–кайзер бросает фразу эту, словно змея ядом прыскает в глотку своей жертвы. только он сейчас и является этой жертвой, поедает сам себя–уроборос. завтра матч, какой-то серьезный, только он даже не помнит против кого, не до этого было, получается? о чем он думал все эти дни? только о йоичи, и почему это именно он, почему это именно здесь и сейчас? ладно, он все равно бы даже не готовился: король и так сможет расправиться с кем-угодно, но сейчас его корона где-то очень далеко валяется, а если точнее, валяется у ног исаги, которую он успел потерять, упав перед ним на колени. вечером подходит к его комнате и показушно стучит, опираясь на дверной косяк. светлые волосы мокрые, а на плече лежит полотенце–явно после душа. снова самоуверенная ухмылочка, мурлыкающий тон, который обращается к исаги: –готов завтра облажаться на матче, малыш йоичи?–ухмыляется и проводит кистью по лозам розы на плече, смотрит на всех в комнате свысока, но к кому-то, помимо йоичи даже обращаться не хочет. все просто молча наблюдают за ними и боятся даже пошевелиться. создавалось ощущение, что люди массовка, и здесь только они вдвоем. –надейся на это, кайзер…ведь как только облажаешься ты, я уверен, что побежишь плакать в туалет…–исаги явно не хочет отступать и дает отпор, подходит ближе и говорит: –пошел вон из нашей комнаты…–шипит прямо в губы, а михаэль усмехается и тихо-тихо на ухо отвечает: –а что, испытываешь сильное сексуальное напряжение?–проводит пальцами по чужой шее спускаясь к плечу, слегка задевая ногтями, опаляет ухо дыханием частым. отстраняется резко, почти уходя, через плечо кидает: –узнаем завтра, клоунишка, исход нашего спора. и на следующий день,перед матчем, все было, как никогда, спокойно и типично: ребята разминались, порой шутили и подбадривали друг друга–команда всегда ведь сплочается перед чем-то серьезным, верно? и даже самые нелюдимые, агрессивные и обиженные тянулись к остальным, желая получить долгожданную победу. все было бы до невозможности красочно, мило и приторно, если бы кайзер сейчас подбадривал йоичи и давал наставляющие речи, но это совсем не про них. оба эгоистичны до тошноты, мечтают разгромить друг друга, стереть в порошок и унизить: сейчас стоят по разным углам и в голове прокручивают сценарии, как обойти и обыграть, перетянуть все одеяло на себя и с большим удовольствием наблюдать за сокрушением другого. ни о каком безразличии между ними нельзя было и подумать: только пылающая пламенем злость, желание поглотить и обладать. у каждого на языке вертелось куча оскорблений, матов и слов, невысказанных друг другу, и когда обстановка накаляется, сопротивляться натиску эмоций уж слишком трудно. и матч в этот день был настоящий котел в аду: колкие взгляды, грубые фразы и помехи, но не поле станет местом выяснений отношений. грубая хватка за воротник, толчок в железный шкафчик и распаленное дыхание–кайзер вот-вот готов набить морду йоичи за все проблемы, что он ему доставил: –долго под ногами будешь путаться,йоичи?–говорит нервно, почти сломленным голосом, и сам он сейчас почти ломается, когда исаги злобно смотрит своими сапфировыми глазами и язвительно ответ отбрасывает: –может вся проблема в тебе? не устал крутиться вокруг «клоунишки» и «шута»?..–ухмыляется самодовольно, понимая, что давит на слабое.–может «король» давным давно уже пал и осталась только жалкая оболочка?–тянет руку к шее михаэля и сжимает крепко, чувствуя, как кровь бежит по венам, белоснежную ледяную кожу и странное желание татуировку на шее поглаживать. и он поглаживает сквозь хватку крепкую, аккуратно пальцами скользит по чернилам,вбитым в кожу,–хватка слабеет и спускается к лозе с шипами, а кайзер стоит завороженный. и сейчас все было до жути странно, глупо и неправильно: никакого гнева, разрушения и агрессии между ними. только широко распахнутые глаза, что осторожно следили за каждым движения другого, боясь, что все это мимолетная фантазия, что вот-вот испепелится, легко оторвется, словно крылья у бабочки. они не хотят разбираться в себе–хотят только ненавидеть, ведь так проще каждому, но в такие моменты, глупо отпираться и врать самому себе, что ты не мечтаешь о касаниях другого, что не вспоминаешь каждую ночь о практически состоявшемся поцелуе и о том, какие губы чужие, наверно, очень шершавые, но точно приторно сладкие. кайзер сокрушается перед ним, а главное перед самим собой и тихо шепчет: –ты мне уже в глотке сидишь, йоичи…–наклоняется ближе и носами соприкасается, чувствуя чужое дыхание, слишком тихо продолжает.–я тебя ненавижу, исаги йоичи, ненавижу каждую деталь в тебе…–сдается почти моментально к чужим губам тянется и лишь совсем чуть-чуть боится. длинные белоснежные пальцы обхватывают лицо, обжигая холодом, заставляя замерзнуть тотчас, заставляя чужие теплые губы замерзать. и кайзер целует его. несвойственно нежно для самого себя, аккуратно переминает чужие губы и лишь слегка кусает. лед в душе тает, как и он сейчас, пока йоичи по шее проводит, спускаясь к ключицам, а голова кружится от нахлынувших эмоций разом. исаги ненавидит зиму, но сейчас он так отчаянно в ней нуждался, поэтому руки начинают лихорадочно блуждать по чужому телу, задевая каждый кусочек, поглаживают волосы белокурые, и воздуха слишком мало от поцелуя затяжного и одеколона дорогого. оба задыхаются, но слишком страшно разрывать это и заканчивать, боясь, что снова убегут по разные стороны отрицания. кайзеру больше не хочется быть одному и носить эту чертову корону, и весну он отныне даже любит, хочет тонуть в глазах чужих, встречать цветение сакуры и много-много говорить без каких-либо масок, понимая, что теперь есть кому слушать. отстраняется и тихо говорит на ухо йоичи: –считай, что это было признание в любви.