о спорт, ты - мир!

В конце концов, старик был прав, хоть признавать это и не хотелось — работать с раннего утра, валясь к вечеру с ног от усталости, а потом пешком тащиться домой с сигаретой в зубах едва ли можно было назвать здоровым образом жизни. Активным, да, но не в хорошем смысле. Признавать правоту было еще неприятнее оттого, что Санджи вместо совета получил ультиматум — я, мол, освобождаю тебя от трех вечерних смен и ты находишь себе хобби или хотя бы поднимаешь свой тощий зад и идешь в тренажерный зал, в противном случае — выметаешься из моего ресторана. Не очень-то и хотелось. Подумаешь. И все-таки, когда он тем же вечером залезает на кухонный подоконник, чтобы покурить в форточку, колени его оглушительно хрустят, а единственный план перед тем, как пойти спать, состоял в том, чтобы выкурить еще сигарет пять, смотря в стену, в лучшем случае — простоять полчаса в душе. Безрадостно, соглашается он сам с собой, надо что-то делать, поэтому он ищет адрес ближайшего зала и даже записывается на персональную тренировку, не потому, что он сам ничего не может, а потому что ответственно относится к процессу; идея о «хобби» отсеивается сразу, в конце концов, с тем, как часто Зефф заставляет его носиться по столикам вместо того, чтобы заниматься делом, готовка уже скорее хобби, чем работа. Стоит же попробовать, верно? Что плохого может случиться? Если что-то может пойти не так, оно всегда пойдет, со вздохом он напоминает себе, когда ему жмет руку дикарского вида груда мышц, чуть не ломая все кости. — Зоро, — представляется он, хищно улыбаясь белыми зубами и встряхивая головой. Сережки в его ухе тихо позвякивают. Санджи на всякий случай убирает руку, — Посмотрим, что из тебя можно будет сделать, хлюпик. Отлично. Теперь речь уже о защите собственного достоинства. Если он упадет в грязь лицом перед этим пережитком общества охотников и собирателей, он лучше устроит самосожжение на кухне «Барати», заодно избавит всех от необходимости там работать и есть. — Не суди книгу по обложке, мшивая башка, — и обычно после такого его уже разворачивают к выходу и вежливо просят больше не появляться в соответствующем заведении, но его новый тренер только поднимает бровь и ухмыляется, жестом показывая следовать за ним. — Так какие у тебя цели? Поднять что-то тяжелее телефона? — интересуется Зоро, потягиваясь на ходу. Мускулистая спина оживает под плотно обтягивающей ее тканью, и здесь ему, конечно, стоило бы отдать должное, но Санджи не собирается признавать, насколько впечатлен (и заворожен) открывающимся зрелищем. Грубияны-идиоты с микрозеленью на голове не заслуживают того, чтобы им поднимали и так задранную на небеса самооценку. — Ноги, — пожимает Санджи плечами, — я раньше занимался, а потом бросил, — Хватит ему фактов из его биографии. Работу наверняка можно делать без того, чтобы совать свой нос в чужие дела. Зоро смеривает его оценивающим взглядом, явно недоверчивым, вот ублюдок, и уходит куда-то, бросая через плечо: — Начинай разминку. Сегодня начнем с легкого, чтобы ты, фарфоровый, пополам не переломился. Полтора часа спустя Санджи стоит на дрожащих ногах под струёй горячей воды и ошалевше хлопает глазами. Такому его ещё, кажется, никогда не подвергали; даже помогая грузчикам переносить на кухню продукты, он себя так не чувствовал. Начнем с лёгкого, ну конечно. Этот амбал наверняка может одной рукой поднять слона и ждёт, что остальные тоже должны. С тихим стоном отчаяния он представляет, какой нечеловеческой болью будет сопровождаться каждое его движение на следующий день. Везёт же ему. Он сталкивается с Зоро, выходя из раздевалки. Тот пьет, капли воды скатываются по шее и груди, оставляя темные следы на футболке. Санджи очень старается не смотреть, но все равно встречается с ним взглядом. Зоро ухмыляется и ставит бутылку в сторону, хлопая его по плечу. Санджи едва не приседает, к счастью, всё-таки удержав равновесие, и закатывает глаза. — А ты ничего так, — скалится Зоро, и очень хочется вылить воду ему на голову — газон надо поливать, — но ты не обольщайся, это цветочки. Увидимся в пятницу. Про цветочки верится охотно. Санджи кривит губы и кивает, уже уходя. Возможно, это будет даже весело, если не обращать внимание на то, насколько невыносим его тренер. Как и ожидалось, следующий день встречает его болью во всем теле. Он бурчит Зеффу, что сделал, как тот просил (старый пень выглядит слишком довольным — конечно, всегда все получается так, как хочет он), поправляет воротник рубашки, весь, как всегда, аккуратный и собранный, и вливается в привычный бешеный ритм ресторанной жизни, изо всех сил стараясь не уронить поднос или не споткнуться в самый неудачный момент. К обеду он наконец вырывает себе — когтями и зубами — долгожданный перекур; отходит на несколько шагов от черного входа, чтобы не получить подзатыльник за то, что опять навонял дымом внутрь, прислоняется к стене и затягивается, позволяя свежему сентябрьскому воздуху обнять его со всех сторон. Несмотря на боль, тело чувствует себя гораздо лучше, чем обычно, думается ему. И почему, а главное — когда он забросил все, кроме работы? Конечно, ничего важнее у него в жизни нет, но ведь занимался же он чем-то еще, когда учился? В зал ходил — это точно. С друзьями виделся. Читал книжки?.. Вроде?.. Неужели у него настолько скучная жизнь, а он этого так долго не замечал? Газонный амбал впервые за долгое время заставил его прыгнуть выше головы и почувствовать что-то новое. Кажется, ему очень давно ничто не казалось сложным. Да, утомительным, неприятным, но не таким, чтобы это заставило пересилить себя и почувствовать азарт. Санджи улыбается и тушит сигарету, намереваясь отлипнуть от стены и вернуться на место, но громко охает и складывается пополам, хватаясь за бедра. Выпрямляясь, охает снова, и на негнущихся ногах заходит внутрь. Рабочий день, можно считать, только начался. В пятницу Зефф действительно отпускает его с вечерней смены, так и сияя от довольства своей героической заботой о несчастном одиноком сыне. Санджи не впечатлен — он знает, что завтра с утра будет мыть посуду или вроде того, потому что «ты меня оставил одного на весь вечер, и как я должен был без тебя справиться», а при попытке указать на то, что он сам его отпустил, будет уворачиваться от половника. Все равно он скалится, что должно означать улыбку, берет свои вещи и вылетает из ресторана. Наливая воду в бутылку, он сталкивается с кем-то плечами; извиняется он прежде, чем поднимает голову, но когда выпрямляется, тут же краснеет. Рыжая девушка отряхивает с себя расплескавшуюся воду, улыбается и протягивает руку — тоже мокрую: — Я Нами. Да хватит извиняться! Я тебя тут раньше не видела, ты новенький? — Санджи, — с трудом выдавливает он. Ее рукопожатие дало бы фору многим мужчинам, а открытые плечи невольно приковывают внимание к рельефным рукам. Нами смеется, весело и открыто, и вообще-то он не тот человек, который проходит мимо девушки с такими руками, но она панибратски хлопает его по плечу прежде, чем он успевает что-то сказать. — А ты не новый ученик Зоро? Он что-то про тебя говорил, — Санджи слабо кивает, силясь представить, что неандерталец успел о нем наговорить, — Он, конечно, непростой, я его давно знаю. Не всем удается с ним поладить. Мягко скажем. Удачи, — она улыбается снова и убегает, Санджи с глупым видом провожает глазами ее не менее рельефную спину и со вздохом отправляется в зал, на место своей пытки. Зоро машет ему рукой из глубины; людей сегодня заметно больше, чем в прошлый раз. То, что столько людей в пятницу вечером выбирают не попойку, а тренировку, секунду кажется удивительным; потом вспоминается, что он и сам, похоже, такой же. Сегодня, видимо наступила пора укрывать газон к зиме — на голове у Зоро черная бандана, а взгляд еще более хищный, чем в прошлый раз. — Сегодня руки, кудряшка, — объявляет он, играя мышцами и ухмыляясь. Санджи закатывает глаза и скрещивает руки на груди. — Мы так не договаривались. Я не хочу. — Я так решил. Боишься опозориться? Правильно боишься, у тебя же вместо рук макаронины. Руки — это мои инструменты, и я их берегу, хочется сказать, но он не говорит. Еще чего, боится опозориться. Ничего он не боится. — Думаешь, мне слабо? Ни капли. У меня еще и мозг в голове, а не только мышцы. Зоро поднимает бровь и молча указывает на снаряд. Первые пару весов Санджи достойно выдерживает, но руки быстро начинают сдавать, каждый следующий подход становится все сложнее, а чертов мох все подкладывает и подкладывает вес, явно испытывая его. Сдаться сейчас будет позором и унижением его достоинства, поэтому он изо всех сил старается делать вид, что ему не тяжело, пока мышцы просто не сдают окончательно, заставляя выронить штангу. Зоро подхватывает ее в мгновение ока и отставляет в сторону, давая Санджи подняться. — Дай-ка, — говорит он, и берет Санджи за плечо, прежде чем тот успевает сообразить, о чем речь, — Да, здесь работы непаханый край. Хуже, чем я думал. Макароны — они макароны и есть. — Да пошел ты, — огрызается Санджи, пытаясь вырвать плечо из крепкой хватки, — Я уже понял, что ты весь из себя крутой. Тебе похлопать? Зоро качает головой, внезапно более серьезный, и впивается руками в его злосчастное плечо сильнее, разминая окаменевшие мышцы. Он знает, как и куда надавить, и Санджи скрипит зубами и изо всех сил смотрит в другую сторону, даже подавая вторую руку. — Ты зря так, нельзя давать им забиваться, — говорит он, — чувствуешь перенапряжение — кладешь снаряд, встряхиваешь руки. Вот оторвется у тебя бицепс — будешь знать. Дурак. — Сам дурак, — бубнит Санджи, очень стараясь не думать о том, как давно никто не дотрагивался до его кожи, тем более так; прикосновение обжигает, — Остановил бы меня вовремя, и не было бы проблем. — Я надеялся, что у тебя в голове действительно есть мозг, как ты мне хвастался. Остаток тренировки проходит напряженно, несмотря на то, что Зоро, кажется, действительно над ним больше не издевается. Все равно тяжело, но, хоть вслух Санджи этого бы и не признал, интересно. От едва двигающихся рук под конец он даже чувствует удовлетворение — и снова отчаяние от перспективы работать на следующий день. Зоро закидывает полотенце на плечо и кивает на прощание: — Не развались, хлюпик. И разомни все остальное сам, чтобы болело меньше. Санджи закатывает глаза — снова и уходит домой, курить в форточку и смотреть в стену, но чуть более спокойно и весело, чем раньше. Тренировки быстро входят в его рутину, будто так было всегда; через пару недель боль на следующее утро из невыносимой превращается в приятную. Они все так же препираются, иногда более агрессивно, иногда почти по-дружески, что даже пугает. Зоро продолжает нагружать его все сильнее и сильнее, но Санджи назло ему снова и снова выдерживает его пытки. И даже не перегружает мышцы. Старается. Нами однажды даёт ему свой номер телефона, сопровождая его красноречивым сообщением «даже не пытайся, я лесбиянка», а потом как-то встречает его после работы возле черного входа и, подхватив под локоть, тащит за собой. — И куда мы идём? — спрашивает Санджи, на ходу пытаясь одной рукой вытащить сигарету из пачки и закурить. — Делать вид, что у тебя есть социальная жизнь, затворник, — Нами качает головой и крепче впивается в его локоть, заставляя его поморщиться. — Я не затворник! Я дома только сплю! — Ещё хуже, — заключает она. Старик ее видел, когда он собирался, и гадостно ухмыльнулся. Рад, небось. Санджи уже готовится к последующей потом череде вопросов, потому что все-то ему надо знать. И всё-таки, выбраться куда-то бывает приятно, думает он, когда они усаживаются в каком-то кафе. Вытягивает ноги, глубоко вздыхает. Нами рассказывает что-то о своей учебе — жутко сложные вещи про географию и то, что все ее однокурсники идиоты, Санджи внимательно кивает. Про идиотов он понимает хорошо, про карты — не очень, но старается. — Зоро говорил, — резко переводит она тему, и он невольно вздрагивает от упоминания имени, — что у него ещё не было никого круче тебя. И что он тебя заваливает не потому, что хочет поиздеваться, а потому, что ты это тянешь. Никогда такого от него не слышала. — Да? Я от него слышал только то, что у меня зад тощий, как у кобылы, и что если меня по плечу хлопнуть — я рассыплюсь, — хмыкает он, скрещивая руки на груди. Нами смеётся, хлопая рукой по столу. В ее слова, впрочем, неохотно, но верится. Ещё ни одной похвалы он от Зоро не слышал, да и, наверное, сейчас уже при попытке похвалить просто врезал бы ему, но уважение тренера он чувствует во всем к нему отношении. Но если он «круче» остальных… Санджи проникается бесконечным сочувствием к остальным подопечным ходячей микрозелени. Человек помягче характером едва ли продержался бы у него и неделю. Он провожает Нами до дома, она держит его под локоть и много смеётся. В какой-то момент он сам расслабляется окончательно и смеётся вместе с ней, много и громко. Задней мыслью проскальзывает — жаль, конечно, что даже будь это возможно, она бы ему и шанса не дала, а потом — хорошо, что ему наконец есть с кем поговорить кроме коллег-идиотов и старика, в последнее время ещё более невыносимого, чем обычно. На прощание Нами хлопает его по плечу, как всегда, и зовёт как-нибудь потренироваться вместе, «если ты вдруг чудом высунешь нос со своей дурацкой работы и не боишься, что не справишься с моими весами на ноги», и это уже личное, поэтому он принимает вызов и даже договаривается о времени. Не хватало ещё, чтобы и она его пересилила, ему хватает унижений от Зоро, спасибо. Вечер ветреный, но не холодный, и Санджи специально выбирает дорогу подлиннее. Он возвращается куда позже, чем обычно, но даже об этом не жалеет. У подъезда он останавливается, чтобы покурить — и зачем он курит дома, если погода такая хорошая — и позволяет ветру сдуть волосы с его лица, пока никого нет рядом. Сигарета тухнет в руке, но он просто поджигает ее снова и ещё немного стоит в тишине. На следующую тренировку он приходит взъерошенный и злой. Зоро поднимает бровь. — Эта женщина, — Санджи скрипит зубами, — эта женщина!.. Мшивая башка не впечатлён. Он скрещивает руки на груди и выжидающе смотрит. — Она на ноги… Я не смог поднять после нее вес!.. Даже один подход! Ты, — он тыкает Зоро пальцем в грудь (крепкие мышцы не поддаются, и ему большого труда стоит не упасть в обморок на месте), — плохо стараешься, неандерталец! Я должен быть сильнее! Тот хмыкает и спокойно убирает от себя руку Санджи. — Это ты плохо стараешься, бровастый. Она твои гантельки за завтраком жмет и насвистывает при этом. Тебе до нее ещё далеко. Санджи чувствует, как закипает. Скрипя зубами, он агрессивно начинает разминку, чуть не тянет плечо. — Ну, значит, сделай так, чтобы было близко! Я перед ней больше не опозорюсь! Зоро охотно выполняет просьбу — всю тренировку гоняет его так, что до раздевалки Санджи почти ползет, едва дыша. Что ж, если такова цена его чести, то он готов ее заплатить. Нами разнесла его в клочья и посмеялась нам ним, и больше это не повторится. К их следующей совместной тренировке он придет подготовленным. Стоя под душем, он внезапно задумывается о том, что почему-то не побоялся признать Зоро свое поражение и попросить помощи, хоть и в других выражениях, конечно. Как-то понадеялся, что его воспримут всерьез, и, надо же, не ошибся. Ты ему деньги платишь, — напоминает голос в голове, но Санджи сам себе возражает — их отношения были далеки от профессиональных с первой секунды знакомства. Он растирает измотанные мышцы докрасна, как учил его неандерталец, и глубоко вздыхает. Казалось бы, нет ничего ненормального в том, чтобы доверять своему тренеру. Только вот он в принципе не очень склонен кому-то сильно доверять. Тем более — показывать слабость, до этого не доходит никогда, а тут — раз, месяц препираний, и он готов признаться в том, что с позором проиграл девушке (и не потому, что девушки слабее, а потому, что конкретно эта — неприлично сильная). Санджи выходит на улицу, дольше, чем обычно, роется в карманах сначала в поисках сигарет, а потом зажигалки. Закуривает, наконец. Дышится легко и свободно, воздух как-то незаметно становится почти холодным. Он глубоко затягивается, откидывает голову назад и выдыхает, прикрывая глаза. — А потом жалуешься, — раздается насмешливый низкий голос у него за спиной, — что сил не хватает и ничего не выходит. — Отвали, — отзывается Санджи, не поворачивая головы, и улыбается себе под нос, — Не твое дело, чем я занимаюсь не в наше установленное время, газон ты нестриженый. — Мое дело — чтобы польза была от твоих дерганий в это самое время, — пожимает плечами Зоро, остановившийся перед ним; смотрит на него несколько секунд в ожидании реакции, поднимает бровь, не получая ее, — Идем уже. Тебе в какую сторону? Санджи чуть не давится дымом, недоверчиво смотрит на него и кивком показывает направление. — А какая тебе разница? — на всякий случай интересуется, специально выдыхая облако дыма в его сторону. Зоро морщит нос и отмахивается, и это, как минимум, забавно. — Хочу прогуляться, — снова пожимает он плечами, — А ты слабак, нападут в темном переулке — не отобьешься. Реакция у него хорошая, поэтому он направленного в его сторону (и тщательно рассчитанного, кстати) пинка он успевает отпрыгнуть. Потом смеется, громко и весело. Санджи хмурится и вздыхает, но все-таки идет к повороту и позволяет пойти за собой. — Вот видишь, даже попасть не можешь, а будь их трое? А то и четверо? Все, каюк тебе, по костям не соберут, — Санджи чувствует, что у него начинают гореть уши, и сжимает фильтр в зубах. Бурлящая смесь из раздражения, чувства соперничества и чего-то еще — возможно, веселья, которое он не может себе позволить (или не хочет?) — варится внутри, готовая выплеснуться наружу, но он молчит, только вытаскивает вторую сигарету. И чего вдруг микрозелень так за него волнуется? Поиздеваться решил? Будто ему на это времени не хватает. Он чувствует, как непроизвольно поднимает плечи и убирает руки в карманы — ну вот оно, снова. Ловит взгляд Зоро, направленный на него — долгий и внимательный. — Расслабься, кудряшка, — вздыхает тот, слабо улыбаясь, — чего ты такой нервный? Будто я тебе что новое сказал, — Санджи молчит, но слушает, оценивает обстановку, — Как будто боишься меня. Они вдруг оба останавливаются и смотрят друг на друга; Санджи — злой, Зоро — почему-то растерянный. Может, он впервые попытался завести с кем-то диалог не на работе и теперь чувствует, что тут же проваливается? Так он выглядит куда менее угрожающим, в своей идиотской куртке и потрепанных ботинках (явно любимых, а не заношенных из нужды), когда не видно рельефа его мышц и плечи не расправлены. Ничего он его не боится, просто не понимает, зачем нужно вот это все делать — разговаривать с ним, провожать до дома? Он рехнулся совсем? Зоро открывает рот, будто хочет что-то сказать, но так же быстро закрывает и смотрит в сторону. Кажется, ожидает какого-то знака, как растерянный большой кот, мнется на одном месте и молчит. Санджи первый продолжает идти, и неандерталец тут же нагоняет его, как тень. Стояли они не дольше пары секунд, но почему-то казалось, что прошла целая вечность, притом очень нелепая и неловкая, и что-то невысказанное так и осталось висеть в воздухе. — Ты просто идиот, — озвучивает Санджи свою версию того невысказанного. Ему хочется снова потянуться за сигаретой, но третья подряд — плохая идея, поэтому он просто проводит рукой над карманом и, возможно — только возможно — чувствует кончиком пальца тепло чужой кожи, что заставляет его нервно отдернуть руку и посмотреть на своего спутника. Тот, видимо, успешно подавил свою растерянность, потому что лицо его выглядит сурово-умиротворенным, и в голове Санджи проносится мысль, что с ним-то действительно куда безопаснее ходить по ночам — даже в менее грозном обличье он все равно попросту устрашающий для постороннего взгляда. Мысль, конечно, совершенно глупая. Внезапно он понимает, что они уже почти пришли. Ему становится даже неловко — чурбан-то этот не зря за ним увязался, наверняка надеялся на душевный дружеский разговор или вроде того, только вот в его собственные планы это никак не входило. — Тебе самому хоть в эту сторону? — спрашивает он осторожно. Зоро улыбается краем губ и качает головой. Санджи неодобрительно смотрит на него, чувствуя, что раздражается все сильнее; пинает ни в чем не виноватый камень, попадающийся ему под ногу. Почему-то вспоминает, как легко было идти с Нами, там и разговор клеился, и смеяться хотелось, и он бы страшно в нее влюбился, если бы не знал, что скорее получит пинок в пах, чем взаимность. Здесь… То ли тревога, то ли злоба непонятно на что ломают его пополам. Голос разума вопрошает — чем зеленочник так провинился? Тем, что он действительно довольно смешной, похоже, надёжный и бесспорно красивый, или ты просто скорее запрешься в комнате до конца жизни, чем доверишься мужчине? Санджи приходится несколько раз напомнить себе, что нельзя бить людей просто потому, что они зачем-то проявляют к нему интерес. — Если не хотел моей компании, так бы и сказал. У тебя лицо, будто ты дерьма наелся, — говорит Зоро, спокойно и беззлобно, а лучше бы съязвил, как обычно, или молча ушел. — Я не знал, — зачем-то говорит Санджи, хоть его это и не касается, — хочу ли. — И что решил? Не хочешь? — Не знаю, — честно признается он и останавливается. Они уже у его подъезда. Какой позор — нести всю эту чушь и ничего не делать. — Слабак, как я и говорил, — Зоро ухмыляется и этим переходит границу; Санджи бросается на него, пытаясь ударить, прежде чем успевает сообразить, что делает. Он уверен, что его кулак должен был прилететь этому говнюку прямо в лицо, но в запястье прямо на лету мертвой хваткой впивается чужая рука. Он вздрагивает, понимая, как близко друг к другу они сейчас находится; лицо Зоро с нечитаемым выражением — прямо напротив его. Кажется, он сейчас взорвется, но время будто останавливается. Облако пара, вырывающееся изо рта Зоро, касается его губ. Он пытается выдернуть руку, но хватка тут же пропадает, позволяя ему отшатнуться. Лицо горит от стыда. — Извини, — бормочет он, поворачиваясь на каблуках, чтобы как можно скорее сбежать, — это я идиот. Зоро, сволочь, непринужденно смеётся за его спиной: — В следующий раз меня проводишь. Он ничего не отвечает, просто заходит домой и надеется, что неандерталец найдет дорогу обратно. Сердце стучит как бешеное ещё полчаса. Чтобы его добить, вселенная заставляет его пережить несколько особенно дерьмовых дней подряд. Они вынуждены закрываться позже, чем обычно, из-за внезапного наплыва желающих сидеть до ночи, из ниоткуда возникают проблемы с поставками, а посетители несут несусветную чушь. Он вынужден целыми днями бегать между кухней и залом; неизвестного ребенка какой-то истеричной женщины рвет на его выстиранную и выглаженную форму, а компания пьяных мужчин — публика, редко заходящая в «Барати» — бросают ему вслед несколько таких фраз, что вечером в душе он стоит в два раза дольше, пытаясь отмыться. Потом долго смотрит в зеркало на свое усталое лицо и глубокие синяки под глазами. На следующую тренировку он приходит, просто чтобы прийти — валясь с ног усталости, голодный и злой. Угрюмо здоровается с Зоро, которого, на самом-то деле, совершенно не хотел видеть. Тот смеривает его взглядом, но лишнего не говорит. Ровно до момента, пока руки Санджи не сдают в жиме лёжа, заставляя его выпустить снаряд. Зоро легко его подхватывает и взрывается. — Ты совсем ебу дал, в таком состоянии приходить?! — рявкает он, отбрасывая в сторону вес, как пушинку, — Головой думать даже не пытался, я смотрю? — Да пошел ты, — взрывается Санджи в ответ, подскакивает с места и уходит, не оборачиваясь. Слова, может, и резонные, становятся последней каплей; путь до дома он преодолевает вдвое быстрее обычного и курит одну за другой. Проснувшись, он понимает, что заболел. Со стоном он добирается до кухни, ослабшими руками заваривает чай и звонит Зеффу, чтобы отпроситься, на что в ответ получает череду очень громких и крепких ругательств, заставляющих его, поморщившись, вытянуть руку с телефоном подальше. Старый пень ещё немного бранит его и его неосмотрительность и наконец разрешает остаться дома (ещё бы не разрешил) и даже обещает зайти к вечеру с едой и лекарствами. Санджи кладет трубку и вздыхает, с тоской наблюдая, как увеличивается число на градуснике. Только этого ему не хватало. Остаток дня он спит, пытаясь восполнить силы и нервы, да и заняться ему больше нечем. Зефф приходит под ночь, будит его, заставляет выпить лекарства, как маленького, и оставляет остатки из ресторана. Приготовил бы сам, говорит, да с этими ублюдками времени не остаётся. Ненадолго Санджи кажется, что ему снова десять, он болеет в своей детской комнате, а старик хлопочет над ним и делает вид, что ни капельки не волнуется. Потом он снова остается в квартире один, сидит в тишине, вяло ест и ложится спать обратно. В температурном бреду проходит ещё несколько дней. Иногда он просыпается, ест и пьет таблетки; телефон даже не включает. Зефф его не беспокоит, только заявляется без приглашения через пару дней и приносит ещё еды, на этот раз в том числе собственного бульона, и следит, чтобы Санджи его съел, но его компании он не против. Когда ещё через некоторое время он наконец начинает приходить в себя, его начинает грызть смутная тревога, будто он что-то забыл. Глядя на многочисленные непрочитанные сообщения от коллег, от Нами и даже от старика, понимает, что пропустил уже три тренировки, не сказав ни слова. Страшно представить, как это выглядит со стороны. Два раза подряд устраивает истерику на пустом месте (или всё-таки не на пустом?), а потом пропадает с радаров. Он надеется, что Зоро недостаточно много думает в принципе, чтобы сделать какие-то выводы, правильные или неправильные, но написать первым не поднимается рука. В конце концов, он всё ещё болеет, и не нужно ему даже из дома пока выходить. Санджи перебирается на кухню, завернувшись в одеяло, открывает форточку, но закуривает прямо за столом — курить неприятно, но хочется успокоить нервы. Он наконец читает сообщения, от Нами в том числе — в основном она просто рассказывает о том, как проходят ее дни, но кое-что заставляет его замереть и прочитать ещё раз. Зоро просил передать, что он понимает, если ты не хочешь с ним разговаривать, и спрашивает, заморозить или заблокировать твой абонемент. Что же он натворил такого, что ты его избегаешь? Ходит как в воду опущенный. Санджи тяжело вздыхает. Все настолько плохо? Опять он все испортил. Этот чурбан-то не виноват ни в чем, кроме того, что вел себя по-дружески. Только он один не умеет общаться с людьми и снова их от себя отталкивает. Вина и раздражение слишком сильны, чтобы что-то с этим делать, поэтому он делает вид, что сообщения эти упустил, и на всякий случай поглубже заталкивает тоскливое ощущение, что он скучает по тренировкам и по самому неандертальцу, кажется, тоже. К моменту, когда он наконец выздоравливает и собирается возвращаться на работу, проходит неделя. Его отражение в зеркале не выглядит радостным или отдохнувшим, но по крайней мере более здоровым; к тому же, он наконец доспал все потерянные за прошлую неделю часы сна. В том, чтобы как обычно встать затемно и сонно варить кофе, есть что-то успокаивающее. Санджи быстро проглатывает что-то съедобное, несколько минут молча смотрит в пустоту, пытаясь проснуться, быстро собирается и выходит. Солнце даже не собирается вставать, ветер продувает насквозь, и Санджи посильнее закутывается в шарф, чтобы не испытывать судьбу. Тянется в карман за пачкой сигарет и обнаруживает, что она совершенно пустая. Вот черт, придется зайти в магазин, без табака он ещё ни один рабочий день не выдерживал. Со вздохом он сворачивает с пути, чтобы восполнить запасы. Идти по улице и не курить ощущается странно; обычно сигареты у него не кончаются, да и сейчас это произошло только из-за того того, что неделю он не выходит из дома. В маленьком магазине кассир, такой же сонный и недовольный, как он сам, пробивает ему сигареты — не те, которые он хотел, но выбора не было; и можно было бы спокойно отправляться дальше, если бы между рядов не мелькнул подозрительно знакомый зелёный. Санджи судорожно ищет пути отступления, попутно перебирая в голове варианты: может, не он? Есть же ещё люди с зелёными волосами? Но не с такими же. А что он делает на улице в это время, если это он? А вдруг он маньяк? А вдруг Санджи, сбежав тогда с позором, чудом избежал смерти? Он выскакивает на улицу, но рок в лице Зоро, выходящего тут же следом, неотвратимо его настигает. — Эй, кудряшка, — окликают его, и уже ничего не поделать. Санджи теребит пачку сигарет в руках, пытаясь ее открыть, и поворачивается на голос, надеясь, что выглядит не слишком жалко. Они встречаются взглядами, и он не может поверить глазам — мшивая башка… рад его видеть? На его лице улыбка. Санджи нервно краснеет, но очень старается списать это на холод, не такой уж и сильный, впрочем. — Привет, мистер Мускул, — слабо отзывается он, мнется на одном месте, — Я… — Забей, — отмахивается Зоро, — я уж думал, ты помер. Живой — и хорошо. Жаль, что ты даже Нами не ответил, время-то пропало. Санджи смотрит на него ошалевшим взглядом; он ожидал, что если они встретятся снова, то как минимум рассорятся в пух и прах, а то и подерутся, и вот, виновник стольких его тревог стоит перед ним, в лёгкой спортивной куртке, замечает он только сейчас, и кроссовках, и даже не пытается его в чем-то обвинить. Ещё и улыбается всеми зубами; беззлобная, не ядовитая, как обычно, улыбка ему очень идёт. — Извини меня, — говорят они совсем одновременно и удивлённо смотрят друг на друга, а потом от неожиданности оба начинают смеяться. Санджи дрожащими от смеха руками всё-таки вытаскивает и сует в рот сигарету, пытается закурить. Зоро смотрит на часы, потом на него. Несколько мгновений они неловко молчат, не зная, что делать дальше. Санджи первым нарушает тишину. — А ты что в такое время здесь делаешь? — Бегаю, — отвечает Зоро, и это, конечно, логично, но нужно было всё-таки удостовериться, — встречный вопрос: ты что в такое время делаешь? — Иду на работу, — вздыхает Санджи и понимает, что так и не говорил ему ни разу о своей профессии, да и жизни в целом, поэтому это едва ли сильно помогает, — я работаю в ресторане. Я су-шеф, вообще-то, но старикан считает, что я его личный разнорабочий, поэтому я там провожу куда больше времени, чем должен нормальный человек. Сигарета наконец загорается, дым наполняет лёгкие, позволяя немного расслабить тело. Все это, конечно, здорово — вроде, перемирие заключено и можно сделать вид, что ничего и не происходило, только вот никак не покидает ощущение, что над ним просто смеются, и стоит ему расслабиться и позволить этому всему, чем бы оно ни было, происходить, все полетит к чертям, и он останется одинокий, униженный и ещё более озлобленный, чем раньше. И вообще, какого черта Зоро бегает так близко к его дому, если живёт в другой стороне? Видимо, вопрос он задаёт вслух, потому что слышит тихий смешок. — Я бегаю подолгу, куда глаза глядят, пока случайно не вернусь обратно. Прочищает мозги. — Будто они у тебя есть. — Кто бы говорил, мистер Мне-Не-Важно-Сдохну-Ли-Я. — Берегут себя только неженки. — Это кого ты неженкой назвал?! Зоро хватает его за грудки, крепко, но осторожно; Санджи обдает внезапным жаром, но он принимает вызов, потому что это кажется наилучшим решением всех проблем. Он бьёт коленом под дых, встречаясь с железной стеной мышц, а потом каблуком подсекает его ноги, с удовольствием чувствуя, что заставляет споткнуться. Кулак отбрасывает его назад, чудом не сбивая с ног, а через секунду сменяется мертвой хваткой на запястьях. Санджи судорожно пытается вырвать руки, пинает по голени, голова внезапно сильно кружится. В попытках освободиться он роняет зажатую до этого в зубах сигарету и чертыхается, с новым рвением нападая. Силы Зоро не занимать, поэтому приходится выкручиваться быстротой и ловкостью. Ему удается вырвать руки, и он тут же вцепляется Зоро в горло, что, в общем-то, означает победу; тот поднимает ладони, сдаваясь, и на секунду Санджи подозревает его в том, что он поддавался, желая проиграть. Он не сразу ослабляет хватку — только тогда, когда лицо Зоро начинает выразительно краснеть в свете фонарей. Они оба замирают, тяжело дыша, глаза в глаза; голова у Санджи все ещё кружится, ноги слабеют, а у себя в брюках он чувствует весьма неутешительный вывод. Щеки у неандертальца тоже красные, и, возможно, даже не из-за того, что его только что душили. От драки одновременно и сваливается камень с плеч, и только усиливается бурлящее раздражение. Он вытаскивает телефон, смотрит на время и чертыхается, зыркая на виновника всех его неприятностей (кроме того ребенка с несварением, в этом его сложно обвинить, но очень хочется). — Я опаздываю, — бормочет он, — завтра приду. Быстрым шагом он направляется в сторону «Барати», затылком чувствуя, как его прожигает внимательный взгляд вслед, и тешит себя только надеждой, что этот идиот не сможет найти дорогу домой, заблудится и умрет медленной и мучительной смертью, плутая по улицам. В ресторан он вбегает с неслыханным для себя опозданием, взъерошенный и ещё более злой чем обычно. Всю дорогу ему приходилось представлять ужасные вещи — тупые ножи, тухлые продукты и размазанных по асфальту сбитых стариков и детей — чтобы хоть немного сбить жар, охвативший его тело. Потом Зефф начинает на него орать, и утренние события постепенно покидают его мысли; работа снова захлёстывает его с головой, и в этот день он даже почти все время проводит на кухне, в своей стихии, поэтому домой возвращается довольный и спокойный, и почти совсем не думает о мохоголовом, лёжа в постели. На следующий день он действительно приходит на тренировку, как и пообещал, хотя соблазн снова исчезнуть был велик — ещё не полностью улетучились из его сознания кипящее раздражение и вместе с ним глухое тянущее чувство, которое он распознает как желание, но тщательно игнорирует. К счастью, кажется, оба они независимо друг от друга решают, что сделают вид, что ничего не произошло. К общему неудовольствию они вынуждены снизить нагрузку из-за перерыва, но быстро включаются в привычную череду препирательств. После болезни тяжело, но Санджи упорно делает вид, что ему это все просто как два пальца, и молит тело не подвести и не опозорить его снова. Тело, слава богу, соглашается сотрудничать; на ягодичный мост он легко жмёт свой обычный вес, и все хорошо — пока Зоро не склоняется над с дьявольской улыбкой, никогда не предвещающей ничего хорошего. — Что-то ты халтуришь, хлюпик, не вижу напряжения у тебя на лице, — ухмыляется он, и Санджи закатывает глаза. — Может, потому, что я не хлюпик и не буду умирать в муках от каждого блина? — Нет, просто боишься, что с большим не справишься. Хлюпик и трус. Эти детские игрушки никак не помогут твоему тощему заду. К сожалению, всю его жизнь его было слишком просто взять на слабо. Он поднимает бровь — мол, ну и что ты предлагаешь? Зоро улыбается всеми зубами и забирает штангу, а потом, перешагнув через него, седлает его бедра, усаживаясь на него с ногами. Санджи едва успевает напрячь все силы, чтобы не упасть и не покалечиться хотя бы самому. Это уже лишнее. Он подхватывает голени Зоро, чтобы не уронить их обоих, потому что хоть он и очень сильно хотел бы проломить череп одному конкретному тренеру, садиться в тюрьму он из-за этого не готов, много чести. Тот откровенно веселится, сверкает зубами, и Санджи это совершенно не устраивает, поэтому он скалится в ответ и резко выталкивает таз. Зоро подаётся вперёд, перераспределяя вес, и кладет руки ему на ребра. — Двадцать повторов, — гаденькая улыбочка на его губах говорит о том, что он прекрасно понимает, что делает, и очень хочется плюнуть ему в лицо, — или слабо? — Какая же ты сволочь, — хрипит Санджи, поднимая бедра особенно резко — пусть тоже помучается. Зоро даже не моргает. Уебок. Чтоб ты сдох. Приходится очень старательно думать об отвлеченных вещах — каких продуктов купить, что надо добыть блок сигарет, во сколько завтра начинается смена — но ощущение крепких горячих бедер, обхватывающих его тело, перекрывает все. Ещё немного, и это попросту плохо закончится для них обоих, в лучшем случае — унижением, в худшем — кровавым убийством прямо на месте. Главное, чтобы их никто не увидел; в зале совсем пусто, сегодня почти никто и не приходил, но спокойнее от этого не становится. С какой скоростью он сможет сбросить с себя эту тушу при необходимости? Не сломает ли туша шею? Лучше бы сломал. Заслужил. — Девятнадцать, — сообщает Санджи, поудобнее перекладывая руки на бедра ебаного газонного мудака, травящего всю его жизнь, и из вредности специально двигает тазом так, чтобы сильнее прижаться — тут же об этом жалея и надеясь, что сдавленный звук, изданный Зоро, ему только послышался, — и двадцать. Слезай, блять, уже. Зоро слезает. Санджи опускается на пол, потягиваясь и встряхивая забившиеся ноги, и они смотрят друг на друга, Санджи — злобно, Зоро — нечитаемо. Спесь-то с него сошла, своей мерзкой улыбкой он больше не улыбается, выглядит скорее нервным. Санджи окидывает его взглядом, задерживаясь на шортах. Ага. Немудрено. Сам виноват. — Что там дальше по плану? — спрашивает он как можно более невинно, старательно делая вид, что основные варианты — это не залезть Зоро в штаны и свернуть ему шею, в любом порядке. — Переключимся-ка на руки, — отвечает мохоголовый, спокойно, но голос у него хриплый. И смех, и грех. Очень хочется проломить голову об стену. На руки они переключаются, но оставшиеся минут двадцать тренировки проходят по большей части в тишине. Взглядами они стараются не встречаться, по крайней мере Санджи старается; он сосредоточенно делает упражнения, надеясь, что это отвлечет его от пережитого кошмара. Звенит таймер, они всё-таки смотрят друг на друга, молча кивают и расходятся: Санджи — за водой и в раздевалку, Зоро — черт его знает, куда он там ходит. Мохоголовый явно испытывает его терпение и нарочно переходит границы, и не то чтобы Санджи не любил иногда поиграть в кошки-мышки, да и вызов от равного он ценит, но это все ни в какие ворота не лезет. К тому же, тихий голос в голове напоминает: поиграет и бросит, ему-то это зачем нужно? Все эти непонятные попытки сближения там, где без них можно было запросто обойтись. Санджи не слишком хорош в профессиональных отношениях, да и здесь профессиональными они не получились с самого начала, но существуют границы и приличия, только этот неандерталец узнал бы о таких вещах разве что из книжек, если бы умел читать. Санджи медленно заправляет рубашку в брюки, когда слышит за спиной шаги. Он оглядывается, чтобы увидеть Зоро — ну конечно, кого же ещё, и возвращается к своей рубашке. Тот встаёт недалеко и со вздохом стягивает кофту одним движением, что Санджи был бы рад не видеть, но все за его спиной отражается в гладких поверхностях шкафчиков, поэтому он видит и то, что Зоро приближается к нему на шаг. Санджи поворачивается всем телом и вопросительно смотрит, хотя знает ответ. Почему ему так не везет? Не разверни Нами его ещё с порога — как-нибудь дожал бы, он ведь не урод и не дурак, в конце концов (в отличие от некоторых), а она такая хорошая, такая красивая, с ее руками, грудью и нежным хитрым лицом, и умная, и есть с ней о чем поговорить. В конце концов, даже она — не единственная девушка на земле, а он всегда хотел найти самую лучшую пассию и провести с ней остаток жизни. Так какого черта он прямо сейчас целуется с самым невыносимым человеком, которого вообще встречал? Он даже не успевает понять, как это произошло и кто это начал (даже думает на себя), но останавливаться уже поздно, потому что у него сносит голову, а Зоро с грохотом прижимает его спиной к шкафчикам. Невольно проносится мысль — сейчас на грохот кто-нибудь прибежит, и тогда это прекратится, что представляется одновременно худшим и лучшим возможным исходом. У Зоро сухие губы, гладко выбритые щеки, и пахнет от него чем-то ошеломляюще мужским. Санджи с силой кусает его за губу, царапает широкую крепкую грудь, но в ответ получает только жаркий вздох и руки, пытающиеся выдернуть из брюк только что заправленную рубашку, горячие, сильные руки, которые оттолкнуть не получилось бы при всем желании. Он судорожно выдыхает, стараясь унять дрожь, пробегающую по телу от ощущения шершавых пальцев на его животе, и с силой впивается зубами в жилистую шею Зоро, издающего низкий стон, а потом ещё один, когда Санджи всё-таки залезает ему в шорты. От ощущения горячей плоти в руке кружится голова, он на пробу двигает кистью, откидывает голову, подставляя шею для поцелуя, и с ужасом понимает, что рациональное мышление и инстинкт самосохранения его окончательно покинули, сменившись мыслью о том, что быть грязно выебанным в раздевалке, может, и не входило в его мечты, но совсем не кажется плохой идеей. Горячая рука оттягивает пояс брюк, пытаясь расстегнуть пуговицу, а потом заставляет несдержанно ахнуть, обхватывая его. Ноги едва не подкашиваются; Санджи впивается свободной рукой в идиотские зелёные волосы и тянет на себя, в ответ получая довольный хрип. Какой-то шорох снаружи заставляет его подскочить на месте, мгновенно выдернуть руку и оттолкнуть Зоро от себя. Рука у него влажная, волосы растрепаны, одежда вся в беспорядке; он краснеет до ушей, от смущения и от злости, и в сердцах пинает мохоголового по голени. Тот не планирует покидать его пространство, только переминается пару раз с ноги на ногу. Глаза у него темные и блестящие. — А если бы зашёл кто-нибудь?! Идиот! Даже не прикасайся ко мне больше! — шипит Санджи, судорожно приводя себя в порядок. Зоро поднимает бровь. — Ты хочешь меня, — констатирует он. А то, блять, было не ясно. — Хочу, — признается Санджи, — Но только пальцем меня тронь, и я собственноручно оторву тебе яйца. Зоро пожимает плечами и смотрит на него неодобрительно, кажется, даже… расстроенно? Обиженно? Но не протестует. Он отворачивается и продолжает переодеваться, на шее у него — Санджи не может не заметить — расцветает темный след от его зубов. Он судорожно поправляет галстук и приглаживает волосы, между делом быстро моет оскверненную ладонь и выскакивает из раздевалки, провожаемый внимательным взглядом. Он выбегает на улицу и спешно сует в рот сигарету, холодный воздух отрезвляет и заставляет очень четко осознать все произошедшее. — Пиздец, — с чувством говорит Санджи вслух, выдыхая дым. Так вляпаться надо было умудриться, и кто его просил поддаваться искушению и вообще подыгрывать? Надо было в первый же день развернуться и уйти. И вообще, это все старик виноват, заставил его выбраться куда-то кроме работы, а ведь не зря он этого не делал — все подобные приключения плохо заканчиваются. Гораздо проще сидеть себе на одном месте и в ус не дуть, делать то, что умеешь, и все, хватит. А он куда-то полез, а кто теперь разбираться будет? В первую очередь разобраться надо с болезненным возбуждением, сильно отвлекающим и заставляющим вернуться мыслями на пять минут назад, где ему было ой как хорошо и совсем не стыдно. Санджи чертыхается сквозь зубы. Он бы с удовольствием пнул себя между ног, если бы это было возможно, лишь бы не думать. Он срывается с места и бежит со всех ног, пробегает где-то квартал, останавливается, запыхавшись. Острая боль прошивает бок, заставляя наконец переключить внимание и успокоиться. Санджи упирает руки в колени и пытается отдышаться, а потом смеётся, вслух и громко. Угораздило же, а. Он затягивается ещё не потухшей сигаретой и тут же кашляет, все ещё не отдышавшись после бега. Снова сбежать будет трусливо, но он не против прослыть трусом, если это убережёт его от множества неминуемо последующих проблем. Убегать всегда было просто и безопасно, к тому же, проверено временем, так зачем что-то менять? Проблемы вроде этой легко решаются холодным душем и парой переработок, так ведь? Не так, — с ужасом понимает Санджи, выходя из душа. Жар проходит, но что-то свербит внутри и то и дело заставляет мыслями возвращаться к тому, к чему не стоит. Мерзкий голосок напоминает: а вот руки… Шершавые, сухие… А если бы эти руки тебе в… Санджи со стоном отчаяния падает лицом в кровать, поднимает телефон и набирает номер. — А я только хотела тебе позвонить, — щебечет Нами в трубку, — мне Усопп тут прислал кое-что, ты вообще как до этого докатился? Усопп? Симпатичный носатый парень на ресепшене, точно. Санджи прошибает холодный пот. Значит, их не просто видели, это теперь ещё и увековечено в ужасающей папке в телефоне Нами под названием «Компромат». С улыбочкой. Вот так — «компромат)». — А это вообще законно — посетителей снимать без разрешения?.. — слабым голосом спрашивает Санджи. Нами хихикает. Он окружён сволочами, ни один человек в его жизни не желает ему хорошего, — Впрочем, неважно. Я вляпался. — Да я видела, поняла уже. Интересные у него представления о флирте. Вы хоть не осквернили раздевалку? Санджи выразительно молчит. Нами с отвращением вздыхает. — Какая гадость. И в чем, собственно, твоя проблема? Когда вопрос встаёт так, он даже и не знает, что ответить. Действительно, в чем проблема? Зоро ему не нравится? Нравится больше, чем хотелось бы в этом признаваться. В конце концов, он трогал его член. Это редко делают с теми, кто не нравится. — Я не знаю, как его отшить. И не понимаю, чего он хочет. — А ты хочешь его отшить? Санджи молчит, не в силах выдавить ответ — ни «да», ни «нет» как-то не подходят. А если отмести собственные сомнения, то кому он такой нужен? Работа, дом. Работа. Ещё работа. Проблемы с привязанностями, страшная никотиновая зависимость. Он понимает, что уже некоторое время молчит. — Ты такой дурак, — вздыхает Нами. Он вынужден согласиться. На его счастье, тему она оставляет и ещё некоторое время рассказывает о том, как у нее дела; он благодарно слушает. Когда Нами кладет трубку, он остаётся в тишине и одиночестве и понимает, что проблема всё-таки есть и он совсем не знает, как ее решать; не придумав ничего лучше, он пишет администратору зала, что хочет заморозить абонемент, и проваливается в сон. Спустя пару дней Санджи понимает, насколько жалкое существование он влачил столько времени. Он задерживается на работе, даже как-то разговаривает со стариком не о делах, чтобы уйти попозже, получает неловкое объятие, первое за, может, год — это, на самом деле, немного успокаивает (так же, как и сбивает с толку). Нами он врёт, что болеет снова, мол, не долечился, прекрасно зная, что она ему не верит, но пока просто выбирает его не трогать, ну и хорошо. Пепельница на кухне с подоконника окончательно переезжает на стол, он даже не пытается сидеть ближе к форточке и курит гораздо больше обычного. Он сидит на кухонном стуле, поджав колени, и вертит сигарету в руках. Глупо это все вышло. Получается, это ведь он сам все испортил, даже не мохоголовый идиот. Тот, может, и наговорил местами лишнего и в целом был невыносим, но в остальном вел себя исключительно дружелюбно. Да и никакой другой подход с Санджи бы не сработал, он готовить-то научился назло, может, даже ходить и говорить — просто из вредности. Он не позволил бы быть с собой ни мягким, ни осторожным, и, может, в этом все и дело — Зоро даже слов таких не знает, в его словах не было осторожности, только четкое знание, где надавить и как разозлить, чтобы добиться лучшего результата, в его руках не было мягкости, только грубое желание и уважение к силе. Санджи шлёпает себя ладонью по лбу и вздыхает. Ну, теперь уже ничего не исправить. Дело сделано, он прогнал неандертальца с глаз долой, а что внутри что-то ноет немного — это он голодный, надо что-нибудь приготовить. Пока кипит вода, он отжимается, потому что тело просит движения, слегка тянет грудную мышцу и чувствует, как не хватает насмешливой взбучки, которую он точно получил бы. Садится на пол, проминает мышцу сам, тяжело вздыхает. Надо найти работу. У него уже есть работа. Ещё одну работу, по ночам вагоны разгружать? Оскопить себя и заодно вырвать сердце? Звучит как хороший план. Вода угрожающе булькает, стремясь перелиться через край, и он вскакивает на ноги, чтобы сделать огонь поменьше. Пару часов он колдует над плитой, полностью поглощённый новой идеей, получается что-то очень неплохое, но в постели он ещё долго лежит без сна, поглощённый смутным сожалением и тревогой. На улице быстро холодает, Санджи уже вытаскивает из закромов перчатки и шарф. Если раньше он возвращался домой с закатом, то теперь, когда он подходит к дому, уже глубокая ночь. Когда у подъезда он видит темную фигуру, кажущуюся смутно знакомой, он не придает этому значения, пока человек не поворачивается в его сторону, заставляя замереть на месте и выронить из рук окурок, который он честно собирался донести до урны. Перед ним стоит Зоро, взъерошенный и явно замёрзший, судя по тому, как порозовели его щеки и уши и как подняты плечи. В руках у него пакет, а на лице — выражение жалобной растерянности, которое Санджи не мог бы себе даже представить, если бы не увидел воочию. Не в силах вымолвить ни слова, Санджи неловко стоит, открыв рот, и чувствует, как внутри медленно закипает уже знакомый ураган из всего подряд. — Ты что здесь делаешь? — наконец выдавливает он, гораздо менее злобно и громко, чем на то надеялся. — Я… — бормочет Зоро, и видно, что он совсем не знает, что делать, как школьник, ей-богу, — Мне Нами адрес дала… Ты футболку забыл. Вот. Он сует Санджи в руки пакет, весьма подозрительного притом вида. С Нами предстоит отдельный разговор, но пакет он открывает. Никакую футболку он не забывал, он это знает, потому что помнит, как принес ее домой и стирал. Действительно. В пакете лежит ещё более подозрительного вида вещь, абсолютно точно ему не принадлежащая, к тому же, выраженно пахнущая плодами тренировки таинственного владельца. Даже постирать не догадался, с ума сойти. Это была бы абсолютно жалкая отговорка в любой ситуации, но здесь… Кажется, неандерталец полностью оправдал свое прозвище и принес ее совершенно искренне, и не подумав, что в чем-то ошибся. Санджи понимает, что даже не в состоянии разозлиться, настолько это глупо, и хохочет, сгибаясь пополам. Зоро выглядит оскорбленным до глубины души, все это предприятие явно стоило ему многого. — Чурбан, это не моя, — задыхается от смеха Санджи, — я ничего не оставлял. Боже мой. Какой кошмар. Нет-нет, стой, — он выпрямляется и вытягивает руку, видя, что Зоро пытается развернуться и уйти, — заблудишься же. Хрен с тобой, заходи. Тот скрещивает руки на груди и подозрительно смотрит. Санджи устало кивает на дверь, открывая ее. Неизвестно, хорошая ли это идея, но если его сейчас развернуть, то весь вечер он будет винить себя за то, что мохоголовый заблудился и умер, что, может, и не было бы плохо, но не хотелось бы, чтобы виноват остался он. К тому же… Может, получится поправить так безнадежно испорченное. Похоже, чувствуют они себя одинаково неуверенно, потому что в лифте повисает глухое молчание, а ключ в двери упорно не желает поворачиваться. Даже внутрь Санджи приглашает немым жестом, тут же уходя на кухню, чтобы выяснить, что может приготовить. Гость, хоть и нежеланный, голодным оставаться не должен. Зоро проходит за ним, немного трётся у порога, но потом всё-таки садится на стул и упирает взгляд ему в спину, заставляя поежиться. — Если так сильно не хотел меня видеть, зачем сюда позвал? — наконец подаёт он голос. Санджи пожимает плечами, не отвлекаясь от нарезания овощей. — Ты замёрз и, наверное, проголодался, а кормить голодного — мое первое правило, — необходимость следить за едой позволяет не думать о том, что заданный вопрос был весьма резонным. Может, не так уж он и не хотел его видеть, а может, все это кончится катастрофой. Но теперь уже что, не выставлять же его на мороз. Из остатков вчерашнего он быстро сооружает что-то пристойное и даже находит в закромах банку пива, при виде которой глаза Зоро немного проясняются. Санджи улыбается сам себе, не потому, конечно же, что хотел сделать приятно, а потому, что угадал со вкусами того, кого кормит. В конце концов, что ещё пить такому мужлану, как не пиво. Он ставит тарелку на стол со стуком и отворачивается, чтобы помыть посуду, но очень скоро оглядывается через плечо, почувствовав полную тишину, куда более звонкую, чем раньше. Зоро сидит с вилкой во рту и выпученными глазами, смотрящими в пустоту. Санджи уже начинает беспокоиться, но Зоро переводит взгляд на него, громко глотает и сдавленно бормочет: — Охренеть. Ты говорил, что ты повар (не повар, а шеф, думает Санджи, но не поправляет), но чтобы такое… — лицо его выражает искреннее, чистое изумление, — охренеть. Санджи со странной дрожью в сердце наблюдает, как за считанные минуты с тарелки пропадает все до последней крупинки, и уже с улыбкой до ушей подкладывает ещё на умоляюще протянутую тарелку. В «Барати» редко удается пережить ни с чем не сравнимую радость, когда он видит, что его еду едят с удовольствием, пропасть между кухней и залом пересекать не любит никто. А тут тупой неандерталец с детским восторгом пожирает вторую тарелку самого простого жареного риса, и как-то все сразу встаёт на свои места. Санджи снимает фартук, протирает стол ещё раз и, едва давая Зоро прожевать, преодолевает расстояние между ними и седлает его бедра. Черт с ним. Будь что будет. Хуже он уже наверняка не сделает. Зоро недоуменно поднимает брови, задерживая руку над его талией, но не касаясь. — Интересная смена настроения, — усмехается он несколько растерянно. — Заткнись уже, черт тебя дери. И не говори, что не рассчитывал на это. — Вообще-то, не рассчитывал, — Зоро смотрит на него неожиданно серьезно, и это заставляет что-то внутри затрепетать. — А, так ты просто дурак, — вздыхает Санджи, но скромная мысль о том, что, может быть, им действительно не собираются просто попользоваться и бросить, заводит только больше. Рука наконец опускается на его талию и тут же тянет рубашку из брюк в поисках голой кожи, а вторая увлекает его в поцелуй, и это так же хорошо, как в первый раз — голодно и влажно, жар его тела обволакивает Санджи со всех сторон, и он шумно выдыхает Зоро в губы, пытаясь попутно стянуть с него футболку. У него белые зубы и смуглая кожа, темнее идиотского цвета волос, и большие сильные руки, которые к тому же прижимают его крепче к себе, заставляя явно почувствовать, что Зоро хоть и «не рассчитывал», но тоже этого хочет, притом так же сильно. Он разрывает поцелуй, и они оба тяжело дышат, встречаясь взглядами. — Кровать, живо, пока я не передумал, — хрипит Санджи, с большим неудовольствием слезая с колен Зоро. Тот пытается вякнуть что-то очень по его мнению смешное — мол, а я думал, тебя возбуждает быть на кухне, но тут же получает пинок по колену и послушно поднимается, а потом без предупреждения подхватывает Санджи под бедра и поднимает его в воздух, как пушинку. Густая краска разливается по его щекам, и он поспешно показывает направление, пряча лицо. Несколько секунд между кухней и спальней кажутся адской мукой, поэтому когда Зоро почти роняет его на кровать, может, несколько грубее, чем следовало, но оттого вдвойне приятно, Санджи тут же тянет его на себя, всё-таки заставляя избавиться от футболки и со сдавленным стоном проходясь по крепким мышцам груди. Он давно никого так не хотел — он вообще давно ни с кем не спал, но какое-то почти животное влечение, которое вызывает у него этот замшелый пень, для его тела — ощущение совершенно забытое. Они вдвоем кое-как расправляются с пуговицами его рубашки, и Санджи ее торопливо стряхивает, чтобы поскорее ощутить прикосновение чужой кожи. Они встречаются взглядами, дыхание напротив обжигает губы, руки впиваются в широкую спину. Зоро смотрит на него голодными, внимательными глазами, как всегда — немного насмешливо, немного серьезно. В низ живота ударяет новая волна жара. — Ещё не передумал? — тихо спрашивает он, зачем-то мягко касаясь пальцами его лица. — Если ты сейчас же меня не трахнешь, я вышвырну тебя из дома, вот как есть, — шипит Санджи, пяткой давая ему под зад. Зоро торжественно кивает, гаденыш, и припадает ртом к его шее, заставляя зажмуриться от удовольствия. Между ними всё ещё слишком много одежды, а хочется быстрее и все сразу, каждой частью тела принять все, что ему вообще могут дать; он судорожно расстёгивает ремень, путаясь в пряжке руками, толкается бедрами вперёд и тянет вниз штаны Зоро. Тот с готовностью помогает им обоим поскорее избавиться от лишних слоев и, плюнув на руку, обхватывает их обоих разом, прошивая тело электрическим разрядом. Его губы и руки как будто везде, от его запаха и тепла кружится голова, и это почти слишком, но нужно больше, потому что слишком долго подавленное желание сидело внутри. Хочется вгрызться в него зубами, порвать на части, наполнить им себя во всех возможных смыслах, потому что Санджи наконец дорвался и сдерживаться больше не планирует. Он крепче обхватывает Зоро бедрами и заставляет их перевернуться, оказываясь сверху, несколько раз целует шею, грудь, а потом сразу спускается вниз и берет его в рот, сразу глубоко и много. Чуть не давится с непривычки, но жаркая тяжесть на языке, тут же вплетающаяся в его волосы рука и несдержанный стон Зоро кружат голову, заставляя забыть о неудобствах. Он позволяет толкнуться бедрами ему навстречу и поднимает глаза, встречаясь с Зоро взглядом. Тот где-то растерял свою внимательную серьезность и теперь смотрит только со жгучим желанием, губы у него влажные и приоткрыты, но этого мало, хочется заставить его полностью потерять контроль и умолять, пока он не начал умолять сам, потому что бедра сводит в мучительном предвкушении. Он на секунду поднимает голову, чтобы лизнуть пальцы и дотронуться до себя сзади и с большим удовлетворением замечает, как расширяются глаза Зоро. Кажется, его не так сложно свести с ума, ну что ж, он сделает все возможное, потому что это уже дело принципа. Санджи резко проводит ногтями по крепкому бедру и опускает голову на всю длину, упираясь носом в кудри у основания; запах тела обволакивает его полностью, и он борется с желанием закрыть глаза, потому что не хочет упускать выражение лица мохоголового, который, похоже, чудом себя сдерживает, непонятно, правда, зачем. Санджи накрывает его руку на затылке своей и давит, показывая; Зоро понимает намек, наматывает волосы на кулак и прижимает его лицо к себе до упора, заставляя задохнуться. Это уже больше похоже на правду, Санджи надавливает языком и хлопает ресницами, смаргивая выступившие слезы, в ответ на что его резко тянут назад, поднимая почти на колени. — Блять. Где у тебя?.. — едва слышно выдавливает Зоро, оглядываясь вокруг, — Кто меня торопил? Быстрее давай. — Не буду быстрее, пока не попросишь по-хорошему, — пожимает плечами Санджи, не двигаясь с места. Зоро с рыком тянется к нему, прижимает к себе и цепляет зубами мочку уха. Его член, влажный от слюны и ещё горячее его тела, трётся о его бедро, усиливая и так мучительное умоляющее жжение внутри. — Если я не получу тебя прямо сейчас, я, бля, с ума сойду, — шепчет Зоро ему в ухо, и Санджи не может не согласиться, поэтому выпутывается из его рук, хоть и неохотно, и слезает с кровати в поисках смазки, надеясь, что у нее не кончился срок годности или вроде того, потому что пользы от нее не было давно. Поиски увенчиваются успехом, но он пресекает попытки Зоро повалить себя на кровать, потому что этот гад заслужил помучиться за все свои издевательства. Вместо этого он сам толкает его, заставляя лечь на место, и снова садится на его бедра. Руки с силой впиваются в его талию, когда он приподнимается на коленях и заводит руку назад, сам себя растягивая, и смотрит в глаза с самодовольной ухмылкой. Зоро принимает правила игры, но выражение с трудом поддерживаемого контроля на его лице говорит о том, что Санджи добивается своей цели; он показательно облизывает губы, откидывает голову назад, открывая шею, не отрывая взгляда. Кадык Зоро заметно дёргается, хватка рук усиливается, бедра его толкаются вверх, и сложно противостоять искушению, но пытка ещё не окончена. — Докажи, что хочешь. Проси, — Санджи злобно ухмыляется, немного опускается вниз, чтобы подразнить. — Иди ты нахуй! — Не пойду. Невежливо просишь. — Блять, повар ебаный, я тебя сейчас… — Зоро тяжело вздыхает, прикрывает глаза, — Черт. Я хочу тебя. Давай уже, пожалуйста. Конечно, можно было бы постараться получше, но это уже неплохо. Санджи тянется вперёд, чтобы поцеловать его, медленно, мокро, язык и зубы, охотно откидывает голову, когда Зоро снова тянет его за волосы. У него у самого уже кончается терпение, поэтому он наконец возвращается на место и, направив его в себя, на выдохе медленно опускается. Они оба стонут от долгожданного ощущения, Санджи с силой закусывает губу, чтобы отвлечься от никак не проходящей с непривычки боли, опускается до конца и замирает, переводя дух. Зоро держится изо всех сил, это невероятно очевидно, и за это он благодарен, потому что ему нужно ещё время, чтобы вообще вспомнить, каково это. Он разводит ноги шире, чтобы быть устойчивее, на что получает одобрительный вздох, смуглые руки гуляют по его телу, завораживающе темные на его бледной коже, обводят мышцы, путаются в волосах на груди и между ног, помогая расслабиться. Санджи глубоко вдыхает и на пробу двигается, тут же закрывая глаза и откидывая голову. Зоро повсюду, его невыносимо много во всех местах, а хочется ещё, и ещё, поэтому он поднимается почти полностью и резко опускается с громким стоном, потому что вот так, да. Зоро толкает бедра ему навстречу, они быстро находят ритм; комната наполняется непристойным влажным шлепанием кожи о кожу и звуками, вырывающимся из них обоих при каждом толчке. Санджи рукой убирает от глаз прилипшие ко лбу волосы и прикусывает губу, опускаясь особенно сильно и глубоко. Прежде чем он успевает понять, что происходит, Здоро впивается в его бока и подминает под себя, оказываясь сверху. Санджи шипит от боли из-за резкой смены положения, но тут же о ней забывает, когда Зоро целует его и толкается внутрь одним длинным сильным движением и под очень хорошим углом. — Это чтобы твои слабенькие ножки не устали, — ухмыляется он, буквально впечатывая Санджи в матрас, гаденыш, и как ему ещё хватает сил язвить. Оригинального ответа придумать не получается, слишком кружит голову, поэтому он просто раздвигает шире ноги и закидывает руки за голову, показывая, предлагая; этого оказывается достаточно — довольство собственным остроумием пропадает с наглого лица, Зоро практически с рыком, отдающимся вспышкой возбуждения, подаётся вперёд и перехватывает одной рукой его запястья, прижимая к кровати, а второй закидывает себе на плечо его колено. Санджи ахает и прогибается в пояснице, чтобы ближе и глубже, хотя ближе и глубже уже некуда. Установившийся сумасшедший темп явно сводит с ума их обоих, Санджи хватает ртом воздух между поцелуями и бормочет вполголоса: — Черт, я почти, Зоро, ох, — звук его имени, возможно, впервые произнесенного, заставляет Зоро жарко выдохнуть ему в губы, он дотягивается до его члена, зажатого между их животами, и Санджи всхлипывает. Может, это было бы стыдно, если бы ему сейчас не было настолько хорошо. Ещё несколько грубых толчков, и его тело сводит в судороге оргазма, но сильные руки удерживают его на месте, пока Зоро, не меняя темпа, продолжает втрахивать его в матрас. Капелька его собственной спермы попадает ему на губы, и Зоро тут же слизывает ее, от чего Санджи чуть не воет, понимая, что он точно не будет согласен ограничиться одним разом. Внутри разливается густая теплота, и Зоро с обессиленным стоном обрушивается ему на грудь, выбивая воздух из лёгких. Они с трудом пытаются отдышаться, разгоряченные и оба едва живые. Зоро перекатывается вбок, выпуская Санджи из своих лап. Тот закрывает лицо руками и тяжело вздыхает. Возможно, все пережитые унижения и страдания стоили крышесносного секса. Месть его, впрочем, ещё не закончилась. Он хватает Зоро между ног и пакостно скалится: — А теперь я оторву тебе яйца, потому что кому я говорил меня не трогать? — Ты сам меня потрогал, кудряшка. — А когда я говорил, что тебе можно? — Минуту назад ты не жаловался, — Зоро шутливо шлёпает его по заднице, но это отзывается ничуть не шутливой волной жара внизу живота. Санджи тяжело вздыхает, трёт лоб. — Мне нужно вытереться, потому что ты противный. И покурить. А там посмотрим. Санджи слезает с кровати, чувствует, как капля спермы стекает по его бедру, несомненно преследуемая все тем же внимательным взглядом. Заворачивается в одеяло и идёт на кухню, Зоро следует за ним. Обернувшись, он видит, что тому хватило ума надеть трусы, и на том спасибо. Он вытирает живот, вытаскивает из пачки сигарету и грузно падает на стул, закуривая. Зоро неловко садится рядом, на его шее и груди россыпь темных пятен и следов зубов. Они неожиданно неуверенно смотрят друг на друга, Санджи глубоко затягивается, молчит несколько секунд. — Ладно уж, оставайся, — наконец вздыхает он, сам не зная, что имеет в виду — сейчас у него дома или вообще в его жизни, наверное, и то, и другое. С плеч будто падает гора. Нарочито снисходительным жестом он подзывает Зоро к себе, набирает дыма в лёгкие и, потянув его за волосы, выдыхает ему в рот. К его удивлению, тот не отстраняется, а послушно вдыхает, подавляет кашель и целует крепко и жарко, будто они только что не пытались довести друг друга до сердечного приступа. В глазах темнеет, то ли от дыма, то ли от и не думающего угасать желания, и он позволяет поднять себя со стула, не глядя втыкает окурок в пепельницу и тащит Зоро обратно в спальню, будто от этого зависит его жизнь, потому что хочется ещё, и ещё, и потерять счёт этим «ещё». Когда Санджи просыпается, он на всякий случай не смотрит в сторону, где должен лежать Зоро. Неизвестно, что страшнее, увидеть его или не увидеть. Работу никто не отменял, просыпается он уже давно без будильника, за окном обманчиво темно. Собравшись с силами, он всё-таки смотрит — и Зоро здесь, дрыхнет, как сурок, совсем не изящно, похрапывая с открытым ртом, но его дурацкие сережки, совсем не похожие на него, лежат ярким золотом на смуглой жилистой шее. Он хочет коснуться, но не касается, тихо вылезает из кровати и идёт на кухню. Варит кофе с сигаретой в зубах, сооружает завтрак. Какая-то его часть все ещё орет от ужаса и умоляет убежать, пока не поздно, но решение уже принято. Он смотрит на часы — пора. Вернувшись в спальню, грубовато трясет Зоро за плечо, больно сладко он спит: — Я пошел, пень замшелый. Кофе в турке, омлет в сковородке, рис на тарелке, разберёшься как-нибудь. Ключи сегодня на тренировке отдашь. Зоро сонно моргает, едва ли понимая, что ему только что сказали, зачем-то тянет к нему свою медвежью лапу и гладит по голове. Санджи аж пригибается, как кот, и растерянно смотрит. — Так ты придёшь, — хрипло бормочет Зоро, не убирая руку, пока Санджи сам ее не стряхивает. — Ещё бы я, блять, не пришел. Спи давай. Зоро подозрительно довольно улыбается и падает обратно на подушку, похоже, тут же проваливаясь в сон. Санджи вздыхает — угораздило же его — и выходит из дома. В груди поют идиотские птички и зеленеют ебаные луга, и почему-то ему совсем тепло, хотя дело идёт к зиме и на улице все более мерзко и холодно.