Любить, как это делают люди

If happiness was a tangible thing It would be you

Казухе нравится в Снежной. Она встречает его тонкими берёзками и снегопадами, протягивает навстречу свои холодные руки и тянет за собой в задорный и долгий хоровод. В первый день Казуха думает, что никогда не сможет привыкнуть к воющей за окном вьюге; на третий — смеётся на ярмарочном застолье; на седьмой день вдруг понимает, что как бы не манил его свободный ветер, уезжать из Снежной ему совсем не хочется. — Оставайся, — отвечает Лини, когда Казуха в шутку рассказывает ему об этом. — Дом у нас большой, в обиде никто не останется. Да и мне в столицу ехать надо, а ты за сестрой и братом приглядишь вместо меня. Фремине только вернулся с мороза, и на веснушчатом лице его выступает розовый румянец. Теперь он сидит здесь же, за столом, смотрит на Лини своими глазками-льдинками и греет руки о кружку со сбитнем — на мгновение кажется, что взгляд его ещё не успел оттаять. — Нам с Линетт присмотр не нужен, — глухо проговаривает он. — Нам нужно чудо, а чудес в Снежной уже сто лет как не случается. — Она сильная, — Лини не поднимает взгляда от своей порции ухи. — Может, и сильная, да только болезнь берёт своё, — горько замечает Фремине. — Только поим её лекарствами да ждём чудес от Шестого предвестника. Да только сказки всё это... Казуха рассеянно смотрит на собеседников. Лини утыкается взглядом в собственную опустевшую тарелку и молчит; Фремине, вероятно, почувствовав, что наговорил лишнего, возвращает себе прежнюю мнительность, быстро благодарит за ужин и исчезает в темноте дверного проема. Метель за окном становится лишь сильнее. — Чудеса от Шестого предвестника? — переспрашивает Казуха, надеясь прервать неловкую тишину. — Это старая сказка, — Лини слегка улыбается. — Говорят, в самую долгую ночь года архонтам дарована возможность исполнять желания своих людей. Шестой предвестник — один из помощников Царицы. — Выходит, так в Снежной пересказывают Песнь о Семерых? — уточняет Казуха. — Не расскажешь мне все с самого начала? Лини, помешав ложкой свою уху, принимается за сказку. «Все началось в тот год, когда пала Селестия — вотчина старших богов, огромный город, плывущий в небесах. И падал снег, и лились дожди, и шумели ветра… Взмолились люди, развели большой костер — и вышли к ним навстречу Семеро: Барбатос, Моракс, Вельзевул, Руккхадевата, Фокалорс, Мурата и Царица. Так переродился мир. На новой, счастливой земле каждый из богов устраивал жизнь по-своему. Всем им была дарована власть над людскими мечтами, но не все хотели ей обладать. — Мечты мондштадцев принадлежат только им, — говорил Барбатос. — Я дам им свободу самим воплощать загаданное в жизнь. И тогда разжал он свои ладони, и разлетелось вместе с ветрами по городу вдохновение — то в один дом заглянет, то в другой; то зазвенит серебряными колокольчиками, то распушится одуванчиком. Посмотрел на то Барбатос, рассмеялся да обернулся человеком: взял в руки лиру, сорвал со склона белую сесилию и стал бродить по миру, чтобы узнать о людском счастье и горести. — Я помогу исполниться мечтам благочестивых и упорных людей, — сказал Моракс. И собрал он вокруг себя самых верных своих последователей, и каждый из них подписал контракт над всеми контрактами — исполнять в год мечту хотя бы одного благочестивого и упорного человека. С той поры пошли по земле сказания о деяниях адептов, а в Праздник Морских Фонарей каждый лиюец нашептывал огням свое самое заветное желание. — Мечты делают людей безвольными и равнодушными, — провозгласила Вельзевул. В первый же год своего правления она запретила людям мечтать, и в знак того навела над Инадзумой грозовое облако. Тех, кто только решался ослушаться ее приказа, поражала молния…» Казуха невольно отводит взгляд в сторону. Пусть даже Вельзевул отказалась от своего идеала много лет назад, Казуха никогда не сможет забыть о тех временах, когда инадзумцам пришлось сражаться за свои мечты. Никогда не сможет забыть высокие, грубые ступеньки в Теншукаку, тяжелые капли дождя, ярость, исходящую от Райден Сегун — и тяжесть ее меча, удар которого Казуха отражает из последних сил. А еще там был холодный, неинадзумский ветер. Он подхватил Казуху у самых ступенек, за несколько мгновений до того, как тот разбил бы о них голову — настоящее чудо. Лини, кажется, совсем не замечает на лице Казухи тени давних воспоминаний. И сказка сказывается. «Четвёртая из архонтов, Руккхадевата, хотела исполнить мечты всех своих людей. Она научилась собирать их желания в капсулы, а затем прятала их в крону Ирминсуля. — Настанет день, — обещала она, — когда Ирминсуль зацветет, и тогда все эти желания сбудутся. Но неизвестная хворь сразила ее. Говорят, перед смертью она смогла передать своё знание веточке — вот только душу в неё вдохнуть не успела. С тех пор многие отправлялись на поиски Ирминсуля, но находили ли — неведомо. Пятая, Фокалорс, взвешивала мечты на волшебных весах — и если меч легендарной Жанны оказывался тяжелее, Фокалорс исполняла загаданное. Но однажды весы совершили ошибку, и сбылось чёрное, жестокое желание. Фонтейн затопило водой и людскими слезами. Фокалорс заключила сделку с драконом и, пожертвовав собой, переродилась Фуриной, новым архонтом. С тех пор та утратила дар исполнять людские желания, пусть и обрела силу куда большую — знать людские намерения и чувства. Шестая, Мурата, пожелала себе хлеба и зрелищ. Вскоре Натлан затопила кровь, а оглушающие кличи бойцов стали мешаться с овациями зрителей. Победителю преподносили лавровый венок, а вместе с тем — право на исполнение самого заветного желания». Лини вдруг переводит взгляд за окно — там, все кружась и цепляясь за ветви елей, хлопьями падает снег. Что-то заставляет Лини слегка улыбнуться, и Казуха невольно разделяет этот его порыв. Сказка подходит к своему завершению. «Посмотрела на свой народ Царица, вздохнула — и взмахнула рукавом. Поднялась тогда метель, каких свет не видывал, и родились из этой метели Одиннадцать предвестников. Старший из них, Первый предвестник, стал даровать людям смелость бороться за себя; младший, Одиннадцатый, стал покровителем перемен и помогал найти равновесие в непостоянстве жизни. Словом, каждый из Предвестников выбрал себе дело по душе — и лишь Шестой отчего-то молчал. Тогда подошла к нему Царица, улыбнулась — и промолвила: — Все твои братья и сестры помогают людям достичь своих целей упорным трудом. Но что делать тем, у кого добрые помыслы, но кто не может бороться за своё? Шестой поднял на нее задумчивый взгляд. — Я дарую им чудеса, — пообещал он. Так и повелось: вдруг деревенский писатель, не покидавший дом ради своей семьи, встречал в кабаке именитого издателя, а тяжело больной находил на подоконнике лекарство.» Свеча на столе чуть подрагивает, а капли воска медленно тянутся вниз. — Это красивая сказка, — признает Казуха. — Хотелось бы мне знать, что Предвестники и правда существуют. — Они существуют, — отвечает Лини, но, поколебавшись, отчего-то больше ничего не говорит. * * * Накануне отъезда Лини в доме становится особенно холодно. Вещи его уже упакованы в небольшой чемодан и стоят у порога, а часы вот-вот пробьют оговорённый час — и Лини исчезнет вместе с огнями гудящего поезда. Тогда Казуха вдруг слышит о Предвестниках снова. Линетт кутается в одеяла, сворачивается клубком, как простывшая кошка, и кажется белее стелющегося за окном снега. Её дыхание едва заметно, но стоит только прислушаться и поймёшь: оно тяжёлое, будто кузнечные меха. Волосы, светло-русые, почти серые, растрепались по подушке. Но глаза ясные — хороший знак, замечает про себя Казуха. Лини делает шаг вперед и, не боясь заразиться, мягко обнимает её за плечи. От Линетт жар расходится по комнате, как от растопленной печи — вот только саму её это от холода не спасает. — Я в порядке, — выдыхает она. Но в ее слова совсем не верится. Лини ничего не говорит, только сжимает покрепче ее руку — и тогда она прочищает горло и тянет свою ложь ближе к правде: — Хуже мне не стало. Фремине тучей смотрит из дверного проема, не решается войти в комнату — словно боится кого-то спугнуть. И тогда Казуха вновь чувствует себя лишним, ненужным свидетелем чужого горя. В мире нет наказания более жестокого, чем бессилие. — Скажите, — хрипло зовет их Линетт. — Не заглядывала ли к нам Четвёртая, пока я спала?.. — Её давно не было рядом, — Лини качает головой. — Я надеялся получить от неё весточку до отъезда… Казуха словно бы просыпается на этих словах и спрашивает с искренним любопытством: — Та самая Четвёртая? Из сказки? На этот вопрос Лини оборачивается и отвечает с усталой, кошачьей улыбкой: — Четвёртая предвестница, Арлекино, — он бережно сжимает руку Линетт. — Мы были тогда совсем маленькими и выживали лишь за счёт того, что побирались на улицах. И тогда к нам на помощь вдруг пришёл некий дух… Мы с Линетт верим, что это была Четвёртая. Жаль, что Фремине был слишком маленьким и совсем ничего не помнит. — Предвестница… — повторяет Казуха, словно пытаясь распробовать это слово. Взгляд Линетт вдруг начинает блестеть, и она приподнимается, будто совсем забыв о своём недуге. — Когда мы уже думали, что не переживем зиму, — говорит, — еда появилась перед нами словно из пустоты. Тёплые круассаны, чай с ягодным ароматом, бутылка Фонты… Один раз нашли на столе целую тарелку сочной лазаньи на всех нас. — Почему дух из Снежной приносил вам фонтейновские сладости? — удивляется Казуха. — Потому что в Фонтейне мы родились, — отвечает Лини. — И тогда, посреди снежнайской зимы, больше всего хотели съесть то, что когда-то давно любили. Взгляд его заволакивают нежные воспоминания, и оттого у Казухи и самого теплеет в груди. Только Фремине, еще стоящий у двери, тяжело вздыхает и растворяется в тишине дома. Наверное, ему больно слышать эту историю — как нечто, во что очень хочется верить, но никак не выходит. — Четвёртая защищала нас, — радостно делится Линетт. — Делилась едой и оберегала от бандитов. Это не может быть случайностью, не может… Не может быть так, чтобы все это нам только почудилось. А затем она вдруг поворачивается к брату и обхватывает его ладони своими. — Четвёртая существует, Лини! — шепчет. — Она спасла нас, когда мы уже ни во что не верили, и помогла найти дом! На лице Линетт вдруг отражается отчаянная, не терпящая возражений решимость. — И я верю, что Шестой тоже существует, — припечатывает она. — Однажды он придет к нам домой, и мы даже напоим его чаем с вареньем! Вот увидишь! Лини ничего не отвечает ей — только смотрит совсем болезненно и с трудом сдерживает подступающие слезы. Где-то в коридоре эхом отзывается кукушка: пора собираться на поезд. * * * Всё начинается за несколько дней до праздника Ледяного очага. Утро выдается тусклым и особенно зябким — одним из тех, когда из дома не хочется и носа показывать. В комнате растоплена печь, но на некоторых окнах всё равно успевают расцвести морозные узоры. Линетт тихо спит у себя, и лишь изредка раздаются её тяжелые вздохи. Кукушка выскакивает из часов уже который раз за утро, чуть хрипит, объявляя время, и тут же исчезает за створками. Фремине чуть хмурится, вновь подкручивает детальки и бурчит что-то себе под нос — через мгновение кукушка снова выглядывает наружу, но голос у нее уже чище. — Сколько времени на наших часах? — спрашивает он. Казуха отрывает рассеянный взгляд от скалки и теста: — Без пятнадцати десять, — отвечает. — Юля уже вот-вот должна прийти. Словно вторя его словам, Юля стучит в окно и весело машет рукой. В её тёпло-русых волосах путаются снежинки, а на круглых щеках виднеется привычный румянец. Казуха наспех вытирает полотенцем руки и спешит к двери — впустить её с холода в тёплую прихожую и подсказать, где оставить пропахшую морозом шубу. — Фремине уже почти закончил, — улыбается Казуха. — Будешь чай? И, не дожидаясь ответа, вновь исчезает на кухне. Вскоре из гостиной раздаются смех и кукование часов. — Я уж думала, что часы мои ничто не спасёт, — говорит Юля, когда на столе уже оказываются три кружки чая и коробка конфет. — Фремине настоящий волшебник! — Что вы, я только учусь… — смущается тот и тут же уточняет. — Только учусь чинить механизмы. Зато Казуха знает много волшебных историй: иногда даже кажется мне, что он прожил уже не одну сотню лет и всё видел своими глазами. — Правда? — удивляется Юля и перестает помешивать чай. — А быть может, вы слышали и о колдовстве, которое позволяет устроить лето среди зимы? — Лето среди зимы? — усмехается Казуха. — Неужели кому-то и правда нужно такое колдовство? — Нужно или нет, а я видела! — с жаром отвечает Юля. — Клянусь! Иду я недавно по лесу, а там не то шатер, не то купол какой-то выставлен. Внутри все зёленое-зёленое и жарко, как в июле. Дерево ещё какое-то стоит, всё стеклянными шарами увешанное. Я хотела подойти поближе, но меня ка-ак окликнул чей-то голос оттуда, я уж и подумала: ведьма! Сорвалась с места и бегом куда глаза глядят. Струхнула, конечно, но зато живой выбралась. А теперь всё думаю: чей это купол? Отчего в нашем лесу его поставили? — Так и не скажешь, — Казуха качает головой. — Может, Змей Огнедышащий посреди леса спал. — Змеев-то я знаю, сама им по три головы рубила, — не соглашается Юля. — А там всё было какое-то… не наше. Цветы жёлтые, с человека ростом, да грибы рядами по деревьям. — Чаши чистоты и Руккхашава, что ли? — Казуха недоверчиво склоняет голову. — Но ведь они сумерские, откуда им в наших краях взяться? — Не иначе как та ведьма намудрила чего! — смеётся Юля. — А ведьма точно… Ведьма? — вдруг проговаривает Фремине. — Ей хватило сил навести купол, посадить там сумерские диковинки, да и дерево это со стеклянными шарами… я тут подумал, вдруг это Ирминсуль? — Упаси Царица! — Юля со звоном возвращает чашку на блюдце. — Не хватало только Кусанали в наших лесах! Фремине тотчас прячет взгляд и, словно пытаясь отстраниться от беседы, тянет к себе несколько конфет. Юля, кажется, чувствует неловкость от собственной резкости и мельком кидает на Казуху потерянный взгляд. — Я понимаю, почему ты хочешь встретить Кусанали, — примирительно говорит она Фремине. — Но так ты Линетт точно не поможешь. Ты и так прекрасно справляешься — даже такие сложные механизмы научился чинить, как мои часы. Потом сможешь и в город вместе с братом ездить. — Механизмы то я чиню, — повторяет Фремине. — А Линетт спасёт только чудо. И Казуха узнаёт его взгляд — так смотрят люди, которые всё для себя решили. Остаётся считать часы и дни до того, как Фремине оставит их, и молиться метелям, чтобы те были к нему благосклонны. Несколько долгим минут Юля молчит, а потом резко собирается, чуть не забыв про собственные часы. Перед самым уходом она вдруг подхватывает Казуху за руку и шепчет ему: — Я не знаю, кого видела в лесу — но если это была Кусанали, добра от неё не жди. Предчувствие у меня дурное. Фремине будет расплачиваться ей до самой смерти. Не пускай его в лес. Казуха скомкано благодарит за предостережения, и только смутно думает о том, что на столе оставлены тесто и скалка — а значит, пирог кроме него никто не приготовит. Юля уходит, а Казуха ещё долго стоит в дверном проеме и ждет сам не зная кого. В воздухе привычно пахнет морозом — но теперь кажется, что за снегом и льдом чувствуется горький привкус сумерских трав.