О (не)исполненных клятвах

Этот вечер не обещал ничего особенного, ничем не отличался от остальных... Разве что только чувством непривычного уютного покоя, такого иррационально чужого в мире преступности и крови и такого родного в пределах маленькой квартирки, которая словно стала их личным отдельным миром, где не было места их повседневной жизни. Вместо рек алкоголя и звона стекла стаканов — горячий глинтвейн, непременно со звездочками аниса в пухлых кружках с детскими рисунками. Вместо запаха крови, пороха и смерти — аромат корицы и любимого Чуей парфюма без тошнотворной примеси медикаментозной горечи бинтов. Вместо уже надоевших костюмов-троек — теплые кашемировые свитера и разделенный на двоих плед. А вместо скрытых марлевой тканью рук и обтянутых тугой кожей перчаток ладоней — по-детски трепетно переплетенные пальцы, чуть подрагивающие и зацелованные обветренными губами друг друга. Выросшие в жестокости и грязи этого мира дети, похожие на озлобленных волчат, не подпускавшие к себе никого, но при этом такие одинокие и очерствевшие внутри, неожиданно обрели друг в друге семью, которой никогда не знали и о которой никогда не мечтали. Они могли сколько угодно драться на людях, ругаться и грызться, но это никогда не повлияет на то хрупкое нечто, что оплетает их руки невидимой цепью. Чуя почти спит, уронив голову на теплое плечо напарника, несмотря на то, что фильм, который сейчас играл почти на фоне, хотел посмотреть именно он. Хотя ничего удивительного — он всегда ощущает усталость, как физическую, так и моральную после использования Порчи. А сегодня он едва не лишился собственных легких, пока захлебывался собственной кровью в ожидании момента, когда костлявая жесткая ладонь Дазая вырвет его из этого кошмара. Только ни один из них не был готов к тому, что он может опоздать. Дазай обнимает Чую за плечи и, будучи уверенным в том, что он спит, невесомо касается губами влажных после душа рыжих кудрей, жадно вдыхает запах их общего шампуня и думает о том, что мог лишиться всего этого раз и навсегда из-за проклятой шальной пули. Прежде он никогда не видел Чую в подобном состоянии, ведь всегда успевал аннулировать Порчу до того момента, как та начнет разрушать тело своего носителя, но сегодня... Сегодня он был слишком беспечен, недооценил противника, и его ошибка едва не стоила напарнику жизни. И Дазая до сих пор преследовал тот холод пережитого липкого ужаса, который он ощутил, когда Чуя — непобедимый и никогда не позволяющий себе быть слабым Чуя — буквально рухнул в его объятия, потеряв сознание. Именно тогда до него дошло, что этот маленький бог разрушения, который мог и без использования своей способности переломать хребет двухметровому качку, был простым человеком. Человеком, чья плоть была способна ощущать боль, чья кровь была такой же красной, как и у других людей... И чья жизнь не была вечной и была способна оборваться из-за нелепой случайности или раны в любое мгновение. Дазай жил в мире мрака и сплошных разочарований, когда в его жизнь ярким вихрем ворвался тот, кто являл собой воплощение солнца на земле, и он до сих пор помнил тот дикий животный восторг, который испытал тогда, когда впервые стал свидетелем проявления силы будущего напарника. Именно тогда в его собственном сердце был построен на костях прежних предубеждений трон для его личного огненного божества, чей свет буквально ослеплял, но не обжигал, лишь щедро дарил тепло, к которому жадно тянулись все окружающие его люди. Дазая это приводило в ярость — это был только его бог, и всякого, кто посмел осквернить того нечистым прикосновением, словом или просто взглядом, находили потом мертвым. Именно поэтому Дазай был уверен, что если однажды Чуя покажет свою слабость, если разрушит любовно созданный им образ неуязвимого бога, он откажется от него, будучи просто не в силах пережить то разочарование, которое испытает, глядя на поломанное тело в своих ногах. Он много раз представлял себе эту картину прокручивал ее раз за разом в голове и мысленно молил на коленях Чую не заставлять его проходить через это... Только вот когда это все же произошло, реальность не оправдала его ожиданий. Разочарование и презрение были последними чувствами, которые могли бы затесаться в его мысли в то мгновение, когда в глубине горящих синим огнем жизни глаз померк свет. Все, что ощутил тогда Дазай, это ужас и страх. Страх за чужую жизнь, страх потери и нахлынувшего с новой силой одиночества. Он даже ни на мгновение не допускал мысли о том, что Чуя может умереть и умереть раньше него самого, что ведущий его сквозь тьму свет может угаснуть раз и навсегда. И все то время, что он находился без сознания, Дазая трясло с такой силой, что прибывшему на место зачистки Хироцу пришлось для начала привести его в себя, прежде чем отправиться следом за свои отрядом искать выживших. Никто так и не смог приблизиться к Чуе, да и кто на такое решится, когда на него наставляют пистолет, а холодный безжизненный голос велит убираться подальше, грозясь пустить пулю в лоб? Дазай же забрал его с собой, неся на собственных руках так легко и бережно, будто бы чужое тело ничего не весило. А когда они наконец добрались до их личного убежища — этой самой маленькой квартирки, о которой знали лишь они двое — он аккуратно омыл раны напарника, забыв о своих собственных, лишь бы поскорее смыть кровь, которая до странности и ужаса правильно смотрелась на бледном лице, заставляя стыть в жилах его собственную. Но зато после, спустя пару часов глядя в непонимающие, но живые голубые глаза, Дазай осознал одну простую истину, которая не позволила ему сказать ни одного грубого слова в адрес Чуи, несмотря на то, что в любой другой день он бы не постеснялся и обругать его или поглумиться. Пока Чуя живет, жив и он сам, его собственное сердце бьется и гоняет кровь по венам, и если его не станет, то он лишится последнего немногого, что мог бы назвать своим. Бедный Чуя до завтра не отойдет от того зрелища, которое явилось перед ним, стоило ему очнуться, а именно — тихо плачущий Дазай, который едва не задушил его в своих объятиях, шепчущий какие-то глупости вперемешку с извинениями. Признаться честно, он было ненароком решил, что небо рухнуло на землю, ибо он даже представить себе не мог, каких масштабов должна была разразиться катастрофа, чтобы эта вечно равнодушная ко всему шпала так убивалась. Еще больший шок он испытал, когда узнал, что причиной такого состояния напарника стал он сам, и впору бы подумать, что его настигло какое-то психическое расстройство, ведь даже его воображение не было способно подкинуть ему такие правдоподобные картины, однако все оказалось намного прозаичнее. Просто у Дазая что-то переклинило, и вопрос был лишь один — надолго ли это? Хотя что-то подсказывало Чуе, что надолго, так как тот на протяжении следующих нескольких часов даже не думал выпускать его из объятий, а на все вопросы и просьбы лишь бормотал что-то непонятное, уткнувшись лицом в его плечо. Такое удивительное чувство... Впервые за долгое время между ними не проскальзывали искры раздражения, и Чуя смог полноценно расслабиться, позволив себе забыть даже об отчете о сегодняшней зачистке. Его рука все еще болезненно ныла в том месте, откуда Дазай извлек пулю, а собственное тело казалось каким-то тяжелым и ватным, но в остальном он чувствовал себя вполне нормально. А станет совсем хорошо, когда он наконец сможет выспаться... — Чуя, — ну конечно, даст ему Дазай поспать, как же. — Ты не спишь? — Сплю, — Чуя не врал, он действительно чувствовал, как его веки тяжелели, а он сам медленно начал дремать. — Так что, будь добр, прибереги свои остроты на потом, я очень устал... — Пообещай мне... Пообещай, что не умрешь раньше меня, — Дазай его будто и не слышал, однако его объятия неожиданно стали сильнее, заставив Чую недовольно нахмуриться. — Потому что это я должен встречать тебя в аду, а не наоборот. Чуя ценой огромных усилий все же открыл глаза и с силой ущипнув напарника за щеку, одарил того нечитаемым взглядом, после чего обнял того в ответ, немного неловко поглаживая того по голове. — Обещаю подумать, если ты угомонишься и перестанешь пытаться прикончить себя, — не терпящим возражений тоном произнес он. — Поверь, хоть ты еще и та заноза в заднице, но лицезреть твою смерть то еще сомнительное удовольствие. А еще, я тебе напомню, именно от тебя зависит, умру я или нет, как бы мне ни хотелось этого не признавать. Поэтому и ты должен жить эту чертову жизнь, Дазай. Если уж не ради себя, то хотя бы ради других... Ради меня, если уж ты так хочешь, чтобы я прожил подольше. Чуя был уверен, что в ответ на такое условие Дазай уж точно взбунтуется, что сразу же наденет свою излюбленную маску придурковатого ублюдка, но, к его огромному удивлению, тот заставил его посмотреть в собственные глаза, в которых не было сейчас и тени сомнений, и коротко кивнул. — Хорошо, — обычно ровный голос звучал сейчас надломленно, но в то же время твердо, заставляя мурашки пробегаться по коже. — Я обещаю всегда быть рядом с тобой, чтобы ни одна мразь даже не подумала отобрать тебя у меня. Казалось бы, такие сентиментальные, даже слащавые слова, только вот тон, которым они были сказаны, больше напоминали угрозу из уст одержимого. Но Чуя не был бы самим собой, если бы испугался — в конце концов, за свою недолгую жизнь ему довелось повидать достаточно демонов, как своих, так и чужих, чтобы научиться смотреть на них без страха. Более того, такая формулировка его не устраивала от слова "совсем", о чем он не постеснялся сказать вслух. — Не находишь, что это слишком громкое заявление? — Чуя слегка сощурил глаза, с недовольством глядя на вмиг растерявшегося напарника. — Я тебе не принадлежу, Дазай, так, к слову. Дазай как-то враз поник и стал похож на промокшего под дождем брошенного щенка, и по губам Чуи невольно скользнула улыбка — черт возьми, с каких пор этого хладнокровного засранца стало так легко читать? Раньше он мог лишь гадать, что у того на уме, а сейчас все чужие мысли были у него как на ладони. — Но ты можешь попробовать это исправить, — добавил Чуя, и взгляд голубых глаз смягчился. — Докажи, что я могу доверять тебе не только как напарнику, но и как другу... Как партнеру. Что могу рассчитывать на тебя в любой ситуации... Даже если вдруг волею случая мы окажемся по разные стороны баррикад. — Хорошо, — последовал незамедлительный ответ, и было столько порывистой искренности в одном только этом слове, что не поверить было просто невозможно.

***

Спустя три года состоялась битва с организацией "Мимик" и Дазай Осаму покинул Портовую мафию.

***

Кто-то однажды сказал, что жизни свойственно быть цикличной, и, казалось бы, вроде очередная философская чушь... Только вот действительно всему суждено повториться, ровно как и тому далекому теплому вечеру, когда Дазай дал ему клятву всегда быть рядом. И, что удивительно, он продолжал ее соблюдать, иначе в противном случае, Чуя бы его из-под земли достал и придушил собственными руками. Однако его опасения не оправдались, а сам Дазай — пусть уже и не грозный мафиози, а детектив — сейчас стоял у плиты и варил глинтвейн, что-то негромко бормоча себе под нос. Сам же Чуя, удобно расположившись в кресле, дремал, отходя после использования Порчи против гребанного Лавкрафта, но не настолько крепко, чтобы не почувствовать, как в какое-то мгновение чужие руки бережно обняли его, закутывая в плед. Врезать бы этому ублюдку за то, что так долго не выходил на связь, но это желание тает вместе с его сердцем, когда теплые губы мягко касаются его лба. — Я хочу с тобой поговорить, и если я проснусь, а тебя не окажется рядом, останешься без зубов, — сонно проворчал Чуя. Он правда волновался, ведь после того, как Дазай ушел, тот хоть и продолжал время от времени посылать весточки о себе, но он понятия не имел, где тот был и что делал. — Я никуда не уйду, Чуя, спи, — его голос звучит непривычно тепло и спокойно, и в нем даже проскальзывают едва уловимые смешинки. — Я ведь обещал, что не оставлю тебя, что всегда буду рядом. Чуя недовольно приоткрывает глаза, но, столкнувшись взглядом с Дазаем, тут же нарочито недовольно фыркает, прижимаясь виском к родному плечу. И улыбается.

***

— Он уже не проснется. Вкрадчивый голос Достоевского пробирается будто бы под кожу, заставляя по венам разливаться липкому ужасу, пока Дазай неверяще смотрел в непривычно умиротворенное лицо Чуи, такое красивое в своей безмятежности... И такое неправильное в своей идеальности. Дазай игнорирует Федора и продолжает тормошить спящего напарника, зовет его по имени, касается дрожащими руками окровавленных щек и залитых алым волос, из-под которых почти не видно привычного солнечного рыжего цвета, но все напрасно. — Твой принц теперь там, где может быть по-настоящему счастлив, моя дорогая Белоснежка, — Достоевский же довольно вращал между пальцев черный камень, внутри которого вилась алая дымка — отнятый у самого повелителя гравитации дар, который поможет ему положить весь этот мир к своим ногам. — Знаешь, что забавно, Дазай-кун? Его единственное преступление заключалось в том, что он был слишком предан тебе. Этот человек принял бы тебя любым, боролся за тебя и не побоялся отдать свою жизнь за твою, которую ты так ненавидишь. Чувство подобной силы просто оскорбительно называть любовью, потому что оно гораздо, в разы сильнее, и если бы ты только не сбежал в тот день, не оттолкнул его, вам бы не смог противостоять и весь мир, и у меня никогда бы не получилось свершить задуманное. Что ж, прими мою благодарность, Дазай-кун. В знак своей признательности я позволю тебе забрать тело Накахары Чуи, а вот успеешь ли ты его похоронить, большой вопрос. Смех Федора вскоре затих, а Дазай так и продолжил сидеть на обломках руин, в которые превратилась Йокогама, баюкая в своих объятиях все еще теплое тело того, кого он никогда не должен был оставлять. В тот день Чуя сражался до последнего вздоха, до последней капли крови, и как же, должно быть, ему горько было осознавать, что ему уже не было суждено вернуться домой. Дазай видел его живым в последний раз в тогда, когда они бились с Лавкрафтом, и после он оставил его там, прямо на поле битвы, будучи уверенным в том, что верный Хироцу, как и всегда, заберет Чую и отвезет в штаб... В итоге Чуя пробыл почти полгода в плену у Достоевского, пока тот не объединился с Шибусавой и не нашел способ забрать себе силу Арахабаки. И даже объединенные силы организаций Трех времен не смогли предотвратить эту катастрофу, когда эсперы погибали от своих же способностей. Дазай бережно убрал от бледного лица окровавленные пряди, коротко поцеловал еще мягкие обветренные губы и, бережно подняв Чую на руки, направился прочь, в никуда, не слыша ни грохота взрывов, ни стрельбы, ни свиста пуль... И не замечая собственных слез, срывающихся на застывшую навечно умиротворенную улыбку. Когда-то он думал, что конец его мира наступит тогда, когда он сможет обрести покой, утонув наконец в холодных объятиях смерти. Конец же его миру пришел в то мгновение, когда сердце Чуи перестало биться. И было уже поздно даже думать о возможности что-то исправить. Поэтому тогда, когда все потонуло в огне, Дазай молил лишь о том, чтобы очутиться там, где он сможет вновь увидеть его.

***

— Дазай? Эй, ты чего? Знакомый до боли голос заставил его крупно вздрогнуть всем телом и широко распахнуть глаза, пока Чуя — живой Чуя, смотрящий на него с легким беспокойством во взгляде — пытался привести его в чувство. Дазай не осознает себя, когда тянется навстречу к нему и крепко обнимает, прижимая к себе так сильно, будто бы стремясь слиться воедино, чтобы только это родное тепло согревало его эгоистичное сердце всегда. Из его глаз катятся крупные слезы, пока напуганный таким нетипичным поведением напарника Чуя пытается успокоить его, что-то говорит, сыплет угрозами вперемешку со словами утешения и кутает в плед, под которым они сидели все это время. Рядом с ними на полу стоят те самые пухлые кружки с еще не остывшим глинтвейном, в камине приветливо трещит огонь, а душа болит, все еще находясь в плену невосполнимой потери. — Это всего лишь плохой сон... Хотя я даже боюсь представить, что тебе могло присниться такое, что ты так рыдаешь... Эй, Дазай, все в порядке, слышишь? Ну в самом деле... Растерянный Чуя ласково вытирает чужие слезы и убирает от лица каштановые пряди, смотря своими потрясающими голубыми глазами прямо в душу, и спустя какое-то время Дазай наконец успокаивается и, обессиленно уронив голову на теплое плечо, прикрывает глаза. Теперь все было в порядке. И пусть его не было рядом прежде, но больше он не повторит своей ошибки.