Старые фики по ОЭ

Кто-то ходит, кто-то что-то кричит. Кажется, его теребят, впрочем — кажется. Он видит черные носки чьих-то сапог, серую пыль сухой земли, ковыль, выгоревший до окровавленной теперь соломы. Нет сил закрыть или открыть шире глаза… Почудилось ему прикосновение у шеи? Каким-то чутьем знает, кто с ним рядом. Добить сейчас его, конечно, просто. И он воспользуется этим, правда? Это противно. Он не прочь бы умереть, отпустить себя, наконец-то склонить голову к коленям той, Синеглазой… Жалко только умирать от этих рук. Пускай и не родные. Над горами давно рассвело. Он не может закрыть глаз и больше не видеть черно-грязной ткани штанов вставшего рядом на колени человека, не может закрыть глаз и впасть в небытие. Не может повернуть головы и увидеть голубое небо. Опять трогает шею, жмет сильней — зачем? Хотите задушить меня? Ужели у вас нет пистолета? Или это ваш приговор вместо повешенья? Зачем? Но только где-то над головой что-то опять быстро и громко говорят, кто-то то ли рыдает, то ли просто ругается. Слов он не разбирает. Зато прекрасно слышит звон кинжала, покинувшего ножны. Значит, это? Одним ножом меня и Катарину? Даже обидно. Как же все паскудно — сдохнуть от рук спятившего… от этих неловких рук, которые сам ставил. Странно, он думает сейчас о том, как этот юный безумец выживет потом. Что это, Ворон? Тебе так недоставало родных детей или ты так изысканно влюблен? Или ты просто сожалеешь об упавшем с дерева птенце… Глупо. Неважно. Да и…ты здесь птенец. Вы зря боялись, соберано Алваро, я никогда не стал бы ласточкой. Не дали бы эти птенчики. А мне ведь так мечталось просто летать под парусами. просто петь… Как же хочется все-таки в последний раз увидеть небо… Перед глазами возникает сталь. На нем засохла корка странного цвета — не от человечьей крови такая — узнает он. Он уже видел их кровь и всюду бы узнал. Так юноша — оттуда? Лезвие исчезает, он бессильно терпит одновременно медленное и ужасно назойливое мельтешение на краю бокового зрения. Глазам под полуопущенными веками не видно неба, а ему не суждено понять, когда нож будет занесен… Лезвие снова возникает, нас сей раз чистое. Знакомое клеймо, но ты не смотришь на клеймо — в холодной стали дрожит осколок неба, почти белого, родного, твоего. И медленно ползет черная, смутная, расплывчатая точка — ты хочешь видеть в этой точке ворона. А может быть, даже ласточку. Это почти смешно — сначала видел небо сквозь стальные прутья, теперь небо совсем из стали, светло-серое, ослепляющее тусклой белизной. Как это? Бездна света. Ты облегченно выдыхаешь. Тебе лучше. Даже можно закрыть глаза, тем более, что лезвие кинжала тут же запотевает — теперь можно закрыть глаза и окунуться в забытье… — Жив, — голос где-то над ним звучит неверяще и счастливо-дрожаще, — Жив. Только держитесь, Рокэ. Людей я приведу, только держитесь. На щеку капает что-то мокрое — дождь? Небо в отражении казалось ему ясным. Небытие жестоко отбирают — лучше бы ударил ножом, — думает малодушно раненый. Ножом вместо этого, кажется, срезают кровавую одежду. И не оставляют в покое — теребят, переворачивают, что-то не вполне осмысленно бормочут. Открыв глаза спустя целую вечность, Рокэ снова видит небо. В глядящих на него, тусклых как сталь, серых глазах оруженосца. В бледной усмешке: — Вы можете видеть, монсеньор.