Старые фики по ОЭ

Герцог Алва, удобно расположившись в любимом кресле, сделал первый, самый терпкий, глоток вина и приготовился получать удовольствие. Итак, письмо первое и письмо второе… «Уважаемая матушка! Если вы читаете это письмо, то меня уже нет на свете, поскольку я погиб на дуэли в Нохском аббатстве, как и подобает дворянину и Человеку Чести, защищая свое доброе имя»… «Ваше Величество! Катари»… Алва слегка скривил губы и уронил оба письма — старых и пожелтевших — на пол. Детский округлый почерк в разных выражениях сообщал о предполагаемой кончине автора сих эпистол на дуэли с однокорытником и несколькими его друзьями, а точнее говоря — с семью. Мальчик, писавший их, еще не знал ни страха, ни настоящего отчаянья, ни злобы. Его рукой водило невозможное упрямство — и глупость, может быть, еще… Следующий листок. Рокэ делает новый глоток вина. Во рту немного кисло, хотя и сорт и урожай прекрасны. «Здравствуй, сестрица. Если бы мне знать, о чем писать тебе… Как вы там, как чувствует себя дядя, сильно ли гневается матушка? Сегодня Ворон велел расстрелять моего друга. Прости, но я не знаю, что писать»… Алва прочитывает краткую записку до самого конца — все прерванные строчки, все исправления. Почерк неровен, скачет, словно писали прямо на земле. Третий глоток горчит и в тоже время кажется почти сладким. «Монсеньор! Если по вашему возвращении в столицу я буду мертв, то Хуан передаст вам это письмо — я оставлю соответствующее указание. Я хотел бы, чтобы вы знали, при каких обстоятельствах я впустил в ваш дом преподобного Оноре. Так же я выражаю сожаление о вероятном ущербе и надежду на то, что в будущем вражда моей семьи и всех Людей Чести к вам лично и к Талигу в целом, будет забыта, наконец, поскольку это наша общая страна»… Это письмо также не было закончено. Почерк тверд и уверен, нажим слишком силен. Человек, писавший это, уже не был совсем ребенком, а упрямство его уже медленно становилось каменной уверенностью… Среди выверенных смешно-мужественных строк теряется зачеркнутое — личное. Рокэ вновь смачивает губы, и кажется, словно обжег их уксусом. «Ваше Величество! Сегодня я совершу вещь недостойную того, кто дерзал звать Вас по имени, и потому лишь смею вам писать, что ради вас сегодня я пожертвую своими именем и Честью, и погублю того, кто стал мне…» Это письмо было закончено и не было отправлено. Спокойный, старательный, каллиграфически-бездушный почерк, и ни одной помарки, словно автор писал такого содержания послания по сто на дню… или десяток раз писал и переписывал одно. Несколько жадных варварских глотков опустошают бокал драгоценного напитка. Герцог швыряет на ковер и это письмо тоже, потом еще одно — видны только первые строки обращения к матери и сестре и слово «Талигойя»; потом другое — обращение к Его Величеству Альдо Ракану, с мольбой дать дело сходящему с ума в горе и трауре мальчишке; потом еще ворох записок, большинство служебные; и просьбы об аудиенциях и встречах — к госпоже Оллар, королеве, Катари… На прощальном письме к Эпинэ Ворон уже прикладывается прямо к бутылке. Потом внезапно начинаются совсем иные письма. Краткие, сухие, сдержанные, сплошь к маршалам, полковникам, регенту… Словно человека, влюбленного до безрассудства — не было. Словно мальчишки, готового идти на смерть за встречу — не существовало. Словно никто не жил и не метался в сомнениях. Словно всегда была скала мертвого серого гранита, почему-то подписывавшаяся «капитан…», «полковник…», «генерал Окделл». — Хуан! — Соберано. Тень возникает у двери почти неслышно. Алва швыряет в слугу только что опустошенной бутылкой, тот ее, конечно, ловит. — Какие письма я велел тебе достать и принести? — Ваши, соберано, тридцати, двадцатилетней давности. — Ты что принес? — Алва швыряет также одно из писем. Лист бумаги мажордому поймать сложней, но кэнналийцы ловкие. — Письмо герцога Окделла. Простите, соберано, почерк детский, я перепутал… и в той пачке тоже, кажется, сверху что-то про дуэль… — Седлай коней, двоих людей в сопровождение. — Куда прикажете отправиться? — В Надор. Хуан — понятливый слуга. Он исчезает. Алва встает, проходит к своему столу и достает из ящика письмо. Оно моложе тех. И старше этих. «Господин регент. Не мне вас звать по имени — то, что когда-то связывало нас и длилось очень недолго, не имеет силы в моих устах, с тех пор как я не раз и не два приговаривал вас к смерти, ради ничтожеств, не заслуживавших даже… Впрочем, теперь это не важно. Было время, когда покойный мой отец собирал полки для обороны севера, а после обратился против своей же собственной страны. Пришло время мне исправлять все многочисленные предательства моего рода. Вероятно, в Олларии я уже был приговорен к позорной казни. Я не вернусь в столицу, но надеюсь погибнуть, защищая наши границы с Гаунау. Я не стану рассказывать о том, как по моей глупости чуть не вторгся в страну враг, но уверен, что вы узнаете об этом без меня. Пишу вам, монсеньор, сказать, что сожалею, хоть вам нет дела. Но я сожалею. Обо всем. Знаешь, если б тогда ты в самом деле приказал мне убить себя… все кончилось бы проще… Но ты брезглив. Что ж. Было отчего.» Почерк уже небрежный, беглый, взрослый и неразборчивый. Настолько, что всю долгую дорогу в Надор герцог Алва гадает, чем же завершалось это, хранимое им столько времени письмо. «Прощайте, Регент» или «Прости, Рокэ».