Старые фики по ОЭ

— Расскажи мне сказку, пожалуйста! — Ну, я… — Ты занят, да? Но мне так страшно засыпать, Мари ведь погасила свечи, а луна сегодня яркая, будут такие тени, они похожи на волков! — Воображала. — Ну и что? Дети все воображают, а ты так редко приезжаешь, я скучаю! — Воображала и подлиза. — Ну и ладно, и уходи, и ничего не надо! Тоненький голосок дрожит, и розовые губки в темноте, должно быть, тоже. Светлые волосики рассыпались по кружевной подушки, серебристая луна выхватывает их из темноты… а тени почему-то в самом деле похожи на волков. — Я просто не умею рассказывать. — Ты замечательно рассказываешь! — Врушка. — Я подскажу! — Ну ладно, тогда слушай… Как начинать-то надо? — «В некотором царстве, в некотором государстве»… — Это в Великой Талигойе что ли? Или в Талиге? — А? — Бэ! Раньше говорили: мол, при анаксе, то есть давным-давно… А потом, когда вместо Талигойи стал Талиг, стали рассказывать «В Талигойском царстве, в Талигском государстве». — А-а-а… — Что, а? Ну, ладно. Вот в этой не пойми какой стране, условно обозначенной как некоторая… Ну? А дальше? — А дальше «жили-были»! — Мда… Так жили или были? В сущности, жизнью это назвать язык не повернется… А кто из них был, и каким был, а каким только попутно сочинили — тоже ежика с два теперь поймешь… — Ты меня путаешь! Обиделась. — Ну ладно. Жили они там или были, в общем… кто хоть? — Четыре сына! Объясняет таким тоном, каким кошка хвостом мотает. То есть таким тоном кошка, наверное бы говорила, а котеночек-Катринхен хвостом мотала бы, будь у нее кошачий хвост. — Нет, четырех не наберется. Трое было. Конечно, если посчитать еще Феншо, тогда четыре, да только он здесь ни при чем… А если с королем, тогда и Алву надо, а тогда уже семь или восемь будет… — Нет, четыре! — Три! И не визжи, ты же графиня. — Ты вредный, вредный! — Вредный! Я такой! Так значит, жили были три мальчишки-дворянина. А дальше? — «Старший — умный был детина»… Смеется. И естественно, не спит. Рассказывать Жермон, конечно, не умеет, ну да расскажет ей детскую сказку мать. Жермон расскажет кое-что другое. — Старший, конечно, был детина знатный, высокий, ладный да красивый. Но не умный. То есть по юности он был совсем дурак. Родился он весной, на севере. Они-то все были одногодки. Так уж вышло… Средний, наверное, как в сказке — так и сяк. Тоже красавец, волосы как мед, глаза как уголь. Голова пустая, горячая… Потом подрос да возмужал, стал настоящий маршал… — Ой! — Не «ой», а слушай, Катари Ариго. Он родился в теплых полях, в щедрых садах, весь был как солнце. — А младший? — Младший? Младший был ловкач да умник. Зараза и тихоня, ежики его бы… — Красивый? — А сама не знаешь? — Знаю… — Ишь ты, глазки заблестели! Смотри у меня, вертихвостка, а не то сосватаю к его младшему брату! — К которому? — Потом поговорим… Сказка ползет неторопливо, как змея по мху, топает как шеренга ежиков по лесу. Одно событие, другое… — Королева была красивая? — Не знаю. Говорили, да. — Кто говорил? — Младший рассказывал, что волосы у этой королевы были до пояса, как чистый лен, а старший, что у нее были нежные руки и такие хрупкие плечи, что хотелось защищать ее ото всего на свете… — Да? А средний? — А средний ее видел всего раз, сказал, что немочь бледная. — О дамах так не говорят. — Ну, о тебе-то никто так и не скажет. — А она… А она добрая была? — Не знаю. Говорят, она всегда молилась за других и не умела ненавидеть. — Значит, да! — Только она ломала ветки и цветы, когда сердилась, а сердилась она часто, хотя скрывала это хорошо. — Зачем ломала? Разве королевы так поступают? — Нет, ни королевы, ни графини… А еще она очень старалась казаться всем хорошей, и для этого врала, о ком-то говорила хорошо, хотя он этого и не заслуживал, о ком-то плохо, хотя он был хорошим человеком. — Я тоже соврала, сказала, что Мари разбила вазу, а потом сказала, что это я разбила вазу, а потом сказала, что я сказала так, чтобы Мари не заругали. Мари меня не выдала, а мама сказала, что я поступила очень плохо. — Ты поступила очень плохо, Катарина Ариго. Очень умно, но ужасно плохо. — Я боялась что мне скажут учить гальтарский в наказание. Но я же все поняла, и уже попросила у Мари прощения. — Мари… А точно. Так поступала и малютка-королева. Она очень боялась… Очень многого, наверное, боялась… Сказка скользит и прячется, лукавая, как кошка, играющая с лунным светом. У Жермона то не хватает слов, а то сюжета, сказка не клеится, а то внезапно выступает из темноты, важно задрав пушистый хвост, красивая и непонятная — как кошка, подружка Леворукого. Жермону гораздо больше нравились ежи. — Они как ежики, — смеется Катарина, — колючие, и не погладишь! — Вовсе нет. Любого ежа надо уметь так взять за шкирку, чтобы он показал свое белое пузо. Знаешь, какие у ежат животики нежные? Вот они их все и прячут. Особенно, когда молоденькие. — А младший и средний подружились, правда? Конечно, подружились. Уж она-то об этом знает, маршал с генералом у маленькой графинюшки в любимцах. — Ну да. Намяли пару раз бока друг другу, вот и сдружились… Сказка, чуть хромая, проходит неспеша, печально цокая серебряными звездными подковами — не то кладбищенская лошадь, не то черный как ночь Излома конь-мориск… — А Темный рыцарь? И Грустный рыцарь, и… Сказка вздыхает, ворчит волчонком, постепенно засыпает, сворачиваясь на снегу лунных лучей серым клубком. — Грустный женился на веселой птичнице, а Темный не женился, зато привез откуда-то маленького сынишку. И остепенились. — А старший брат? Его… казнили? Беленький котенок-Катарина. Чистый несмелый голосок слегка дрожит. Перепугалась смерти королевы или жалеет глупого героя сказки? — Старший превратился в скалу от горя и от злости. Так и стоит на севере угрюмая гора, а гуси и медведи все не могут из-за нее добраться к нам с войной. — А сказка чем закончилась? — А сказка… Сказка тихонько фыркает ежонком. — Ну чем заканчиваются обычно сказки? — Ну, обычно они живут долго и счастливо… — Ну это не обещаю, потому что не все долго, и счастливо не все… — Ну… ну и ладно. Я не ребенок, чтобы мне рассказывали сказки. А я еще раз извинюсь перед Мари! — Не надо, Катари. Не извиняйся. Просто имей в виду, что настоящая графиня Ариго так не поступает. — Я запомню, я обещаю, я запомню, папа! — И кое-что еще запомни, Катарина-Октавия Ариго. Сказка выпархивает из окна как серебристый голубь, как ворон растворяется в ночи. Маленькая графиня засыпает, зная, что ей не нужно будет ежиком щетиниться от мира, не нужно будет врать закатной кошкой, не нужно будет щериться волчицей — ее и так все любят, все на свете охраняют. — Ты будешь жить долго и счастливо. — Я знаю, папочка. Я с мамой очень-очень вас люблю… Сказка смеется среди звезд. Добрая сказка… — И я люблю тебя, малышка Катарина, — шепчет Жермон, поглаживая дочерины волосы, но глядя на иконку светлокосой святой в углу спальни графинюшки, — я тоже очень люблю тебя. Ты можешь спать спокойно, Катари.