Звезды молчат

Апрель. Шесть лет спустя.

— Сынмин, ты же зайдешь сегодня на ужин? Ким поджимает губы, тщательно обдумывая ответ, однако в итоге смеется: — Мам, я был у вас на прошлой неделе. У меня… — парень мимолетно отвлекается на проходящую мимо медсестру, что быстро передает ему что-то из документации. — У меня много работы. — Милый, ты и так работаешь каждый день почти без выходных. Разве ты не должен хоть немного отдыхать? — Ну… — слова тянутся, как пастила, — я отдыхал с одногруппниками недавно. — Сынмин, это было месяц назад, — Ким почти видит, как женщина закатывает глаза и тут же инстинктивно смеется, потому что слишком любит докучать. — Я обязательно заеду к вам, — он смело встряхивает рукой, в которой держал документы, из-за чего несколько листочков с кривыми линиями ЭКГ-отчетов разлетелись по коридору. Сынмин кривит неловко губы, пытаясь словить те, как ребенок бушующих в парке птиц. — Но точно не на этих выходных. Зажав телефон между ухом и плечом, парень взглянул на результат анализа крови, которую вместе с историей вручила ему медсестра. Внимательные глаза сквозь стекла черных грубоватых очков бегают по строкам результатов и метаются к допустимой норме, на одном показателе заметно хмурясь. Мама что-то продолжала говорить, наверное, даже не уходя с темы, однако Сынмин особо не слушал; он точно знал, что эти выходные проведет за учебниками, как большинство своих выходных в принципе. Возможно, ему прямо сейчас стоило с усмешкой сказать матери, что не он виноват в своей постоянной занятости, а отец, глава семейства, который был именно тем человеком, из-за которого Сынмин оказался там, где прямо сейчас стоял — в коридоре огромной городской больницы. Пухлые губы надуваются в бантик, однако выражение лица ни капли не смягчается: он напряжен и встревожен. Сердце горестно пропустило удар, сжалось в тиски разочарования. Ким с самого начала был убежден, что врачебная стезя была не его путем; он должен был оказаться не здесь, однако прошедшие шесть лет обучения немного тому перечили. И, как бы там ни было, как бы Земля к Солнцу не повернулась, и что бы по его знаку зодиака не написали в утреннем гороскопе, он оставался здесь — в этом коридоре. Он переходил его по десятку раз в день, десятки дней, десятки месяцев. И он знает, что будет проходить здесь десятки лет. — Мам, я перезвоню, можно? — перебивает он долгую тираду, в следующий миг слыша недовольное, однако согласное предложение созвониться вечером. Бросив напоследок привычное «люблю тебя», и получив то же в ответ, студент легким бегом спустился по ступенькам на этаж ниже, оказываясь в красивом корпусе с голубыми небесными стенами. Чуть поодаль, за поворотом, шла череда четырехместных палат, в конце коридора манипуляционная, рядом с которой милый балкончик с длинным тулем и высокими зеленеющими монстерами. Дети заслуженно и неоднократно наименовывали их «монстрами», пытаясь выговорить истинное название, на что Сынмин зачастую смеялся. Глаза отчасти предательски слипаются: он поспал пять часов, хотя очень торговался с неговорящим кофе из автомата на первом этаже. — Доброе утро, — кидает быстро медсестрам на посту, слыша в ответ такое же приветствие. Ким держит путь дальше — к другой стороне этажа, проходя мимо девчачьих палат с милым персиковым декором. Он успел возыметь в отделении авторитет, сумев привлечь на свою сторону весьма интересную пятнадцатилетнюю девушку. Своенравным и несколько грубым характером она успела вымотать весь персонал и врачей, пока кто-то, Ким уже не мог припомнить кто, не решил позвать его, как самого молодого врача-интерна на ближайшей территории. Вышло предельно странно, не без страданий и внутреннего потока исключительных матерных слов, Сынмину удалось спустить ее на землю и уломать гордую, а на вид невероятно милую пациентку одарить медсестер возможностью взять ее кровь. Не пытаясь скрывать, Сынмин вздохнул выходя из палаты в тот день, и удивился, как с него еще не сошло десять потов. Он был счастлив, когда его друг — врач, к которому его приставили, как интерна, не стал для нее лечащим. — Доброе… — парень запинается, весело войдя в ординаторскую, откуда на него уставилась лишь пустота, — утро? Бровь заинтересованно приподнялась ко лбу. Четыре стола всех сидящих на этаже врачей оказались перед ним пустыми, и пускай он знал, что двое из докторов вышли, то отсутствие третьего осталось на сердце удивлением. Шумно втянув воздух через нос, Ким оставил историю, что нес в руках, на краю своего стола, устало плюхаясь в мягкое кресло. Дверь оставалась открытой, гоняя по коридору теплый весенний сквозняк, солнце ясно просвечивалось через шторки и грело закутые в медицинский халат плечи. Сынмин поправил за оправу съехавшие к кончику носа очки и уставился в засветившийся экран телефона, сверху которого висело сообщение:

«Сынмин, привет. Я опоздаю, но к нам должен был поступить ребенок. Посмотри его, пожалуйста, я потом приду тоже зайду к нему. Главврача я предупредил. Спасибо!!»

Ким работал со старшим не так давно, однако свидетелем его опоздания заслужено стал впервые. Быстро отписавшись об обещании побыть полноценным врачом за его отсутствия, парень схватил ту же историю и вялым шагом поплелся на пост. Девочки с другой стороны этажа что-то обсуждали, однако услышав приближающейся шорох резиновых тапочек по белой плитке, мило подняли глаза. Все, кто работал в этой больнице больше года могли без капли сомнений сказать, что большинство любили интерна Ким Сынмина. Остальные же относились к нему нейтрально, не имея опыта общей работы. Знали о нем не так много, однако весьма быстро сложили цепочку событий и соединили их Ким Сынмина, который постоянно занимает стол в общаге по вечерам, с Ким Сынёлем — довольно известным хирургом в столице. Парень прилично долго отказывался признавать тот факт, что Ким Сынёль был его отцом, даже когда буквально все понимали, что все слухи были правдой. Сынмин не хотел славы отца, не хотел его профессии и постоянного контроля с его стороны даже после совершеннолетия. Однажды он уже пошел на уступок, поступив туда, куда хотел старший Ким; в тот день Сынмин пообещал себе, что это был последний раз, когда родители решили что-то за него. Он считал себя успешным организатором сюрпризов, когда по истечению пяти лет общей учебы на медицинском, он, поперек наставлению Сынёля идти на хирургию и не сворачивать ни на право, ни на лево, «случайно» оказался в совершенно другом поле. Были крики, были ссоры, Сынмин был счастлив. Его лицо светилось — он начал скандал. У Ким Сынмина было большое чистое сердце; была большая мечта и самоотверженная цель. У него был грунт, на котором эта цель стояла твердо. Грунтом была любовь. Воспоминания. Августовский дождь, что впитывался в одежду. Ким Сынмин за полтора года станет врачом-эндокринологом; станет лучше тех, кто позволил самому важному человеку в его жизни умереть в эндокринологическом отделении после нескольких месяцев комы. — Скажите, люди добрые, в какой палате Юн Чонсу? — Ким с улыбкой забавной к девушкам обратился. — В семьсот третьей, — кивнула ему старшая медсестра, подперев голову кулачком. Вальяжно поклонившись, он взмахнул историей и смело развернулся, прямо попадая в третью по счету от большого окна палату. Теплый свет, падающий через малиновый тюль, розовой россыпью оставался на полу; места все пустыми были кроме одной кровати, что у стены в углу располагалась. — Здравствуйте, — женщина, что только что мило смеялась с совсем юным семилетним мальчиком, оказалась весьма молодой. — Вы наш доктор? — К сожалению, нет, — Сынмин одной рукой ловко переставил стул, что у стены оставлен был, к кровати. — Ваш лечащий врач немного опаздывает из-за личных обстоятельств, однако не переживайте, он сегодня так же к вам зайдет. Меня зовут Ким Сынмин, я врач-интерн, который работает с вашим доктором, я постараюсь как можно больше рассказать вам о том, что смогу, однако после того, как послушаю вас в первую очередь. Карие глаза его казались спокойными и сосредоточенными, сквозь очки, снова на нос сползающие, блестя. В груди сердце глухо колотило, в руки посылая дрожь. Сынмин, увы, не раз сталкивался с теми ситуациями, в которых он — недоверенное лицо в глазах пациентов; всего лишь интерн, ничего в жизни врачебной не знающий. И тогда глаза его, страстью к профессии получаемой пылающие, опускались в пол разбито. Тогда ему приходилось уходить, оставлять все позади и прятаться в ординаторской за кипами бумаг. Он заставлял себя вставать и быть врачом, а не личным секретарем, к креслу прикованным цепями, потому что он хотел быть здесь: спасать детей от смерти, что могла незаметно подкрасться к ним из-за спины. Однако душа расслаблено затрепетала, стоило женщине напротив мило улыбнуться: — Хорошо, господин Ким, спасибо, что пришли к нам так быстро, — взгляд ее падает на мальчика рядом. — Это Чонсу, и… вообще все началось прошлым летом, когда он начал очень много пить. Ну, знаете, это же дети: набегается с ребятами со двора на жаре, вот и прибежит, кувшин залпом выпьет и дальше побежит. Я совсем внимания не обратила. Потом уже на осень стало хуже по болезням; мы, на самом деле, не часто болели: Чонсу в бассейн ходит, занимается усердно, оттого и иммунитет хороший. А тут на осень ни с того ни с сего болеть начал неожиданно. Сначала, думали, может в школе подхватил, а потом еще раз и еще, чуть ли не весь семестр пропуская на этих больничных, — тяжелый вздох слетел с подкрашенных нежной помадой губ, когда она нерешительно пожала плечами. — Потом он начал сильно вес набирать, а в январе взял и просто невероятно похудел. Теперь вообще вон, — грустно улыбается. — Худенький такой. — Какой вес и рост сейчас? — Ким быстро черкает что-то в сером блокноте, прикрытый взгляд мигом поднимая на короткостриженого мальчика: он бегло изучает его лицо с ребяческим румянцем, незаметно кончиками губ улыбаясь. Чонсу так сильно напомнил ему его лучшего друга. У него были такие же лисьи глаза, полные звезд и бесконечных далеких надежд. — Рост метр шестнадцать и вес восемнадцать, — Чонсу отвечает сам, прокручивая в маленьких ладонях черную машинку на пластиковых колесах. — Да, маловато... — понуро проговорил, провернув ручку между пальцами. Карие глаза снова с интересом уставились на маму мальчика; Сынмин совсем не замечал, как Чонсу с внимательностью изучал его лицо и фигуру в белом длинном халате. — Скажите, были ли приступы тошноты, возможно, рвота? — Было, — кивает она, — нечасто, но было. — А устаешь быстро, Чонсу? — на вопрос тот кивнул. — Да, он как только со школы приходит, так сразу спать да спать, хотя я слежу за его режимом, и он всегда спит не меньше девяти часов. Я стараюсь не давать ему перед сном никаких гаджетов, хотя, к счастью, он подобными зависимостями не страдает. Это я у нас в семье на телефонах постоянно, — тихий смех разукрасил палату красками. Госпожа Юн погладила Чонсу по спине, грустно поджав губы: каждый позвонок и конец острых ребер ощущались подушечками пальцев, и она знала — так быть не должно. Доктор быстрым жестом написал что-то на полях, впав в раздумья ненадолго, а после быстро скользнули по воротнику халата к шее, нащупывая звукопровод стетоскопа. — Давай я тебя послушаю, а потом мы с твоей мамой поговорим, идет? — Сынмин согрел металлическую головку в руках, прося Чонсу приподнять длинную белую футболку с изображением трансформеров. Бегая стетоскопом по худой груди и прося вдохнуть поглубже, Ким вскоре позволил и самому себе расслабленно выдохнуть, не услышав никакого нарушения шумов внутренних органов. Но, возможно, он слишком рано позволил себе отпустить все, когда самое важное — то, с чем сталкивались врачи — не было позади. — Молодец, — улыбается он с теплотой. — Госпожа Юн, пойдемте я расскажу вам все, и пойдете оформите карточку на посту. Женщина, скрестив напряженно руки на груди, уверенно кивнула. Казалось Киму, она знала все заранее, видела то, что стало поперек горла жизни ее сыну, но ничего не могло изменить того факта, что он должен был сказать это, произнести вслух, глядя в темные глаза. Дверь палаты тихо прикрылась за их спинами. Свет мягко пробивался через фигурные стеклянные вставки, преломлялся зайчиками солнечными на полу. Сынмин сжал склеенную из всевозможных анализов, ЭКГ, результатов УЗИ и описаний карточку, взглянул на титульную страницу, точно там была его самая важная подсказка. Ведь с чего ему начать. Почему в университете не говорят, как сообщать родителям пациентов о том, что их дети больны хроническим эндокринным заболеванием, которое неизлечимо, а в худшем случае сгонит их ребенка в могилу? И, возможно, он бы вечность простоял в том коридоре, молясь, чтобы время остановилось, и у него остались бы часы на обдумывание своих слов. И он бы проскитался из угла в угол, просидел бы на полу, считая стыки на плитке и меряя глазами время до заката, который не настанет, пока волшебник, не заперший его здесь, вновь не разморозит время. Возможно, только тогда Сынмин бы понял, что идеальных слов попросту не существует. Может быть, ему стоило сказать то, что хотел услышать он шесть лет назад? — Я могу спросить, кем вы работаете, госпожа Юн? — начал парень издалека. — Я врач-терапевт, — голос звучит разочарованно. — Возможно, вы посчитаете меня ужасным врачом, как мой далекий коллега за то, что я… так поздно поняла, что что-то не так и едва ли не довела все до критической точки. — Нет, что вы, — сердце пропускает удар. Все слова мгновенно улетучиваются из головы. — Вы… просто верили в лучшее. Но мне жаль, что правдой оказалось нечто несколько хуже. Вы же уже знаете свой диагноз, не так ли? Вопрос в глазах Кима женщина читает быстро. Так же быстро она находит в них ответ, кивком подтверждая: — Сахарный диабет второго типа, так ведь? — Да, — глаза отводит. — Я думаю вам хорошо известно, что это совсем не приговор, с этим можно свободно жить, главное аккуратно вести себя с инсулином и следить за инъекциями в нужное время. — Конечно, доктор, я уже морально готовилась к этому и повторяла себе, что все вообще не страшно и это не худший исход, но… но, думаю, вы понимаете. — Да, — Сынмин вдруг словил себя на том, что по-настоящему, к сожалению, понимает. Он думал, что, может быть, далекие годы назад его лучший друг, имя которого отныне он старался произносить реже, тоже оказался в стенах подобной больницы; может быть, его мама так же говорила с врачом, похожим на него. — Понимаю… — Но, нельзя унывать, — вдруг возникшая на молодом лице улыбка заставила тьму внутри отступить. — Вы говорили, мне нужно что-то оформить на посту. — Да, конечно, — встрепенулся. — Вот, держите историю, вам все расскажут. А я… я еще поговорю с Чонсу, если вы позволите. Госпожа Юн несколько раз кивнула в знак согласия и отошла в конец коридора, пока Сынмин, провожая ее взглядом, полным погасших звезд, все же решился войти назад в третью палату. — Я умру? — вопрос, птицей вылетевший с пухлых уст Чонсу, заставил доктора схватиться за ручку и едва ли не шлепнуться задницей на пол от шока. — Что? — глаза выкатил. — Нет! Точно не в мою смену! Ким быстро приложил руку в губам, ужаснувшись собственной гениальности, и тут же поспешил все исправить, даже не замечая, как лицо мальчика начало расплываться в хитрой довольной улыбке. — Точнее… что? Нет! С чего ты вообще так подумал? Ты будешь жить очень долго, как и все хорошие дети. — А с чего вы взяли, что я хороший ребенок? — лыбиться. Сынмин приглушенно смеется. Кажется, он нашел невероятного конкурента для своих вечерних практик в спорах. — По глазам понял, — чистосердечно признается и ловит себя на мысли, что не врет и не выдумывает: в раскосых лисьих глазах Ким, сам того не замечая, ненароком разглядел то, что столько лет назад потерял. Свет. — Вы тоже хороший, — Чонсу опустил взгляд на машинку в своих руках и проехался колесиками по белому покрывалу. — Вас же не заменит тот доктор, который должен был прийти ко мне? Сынмин поджал губы: — Ну, он будет лечить тебя, однако я всегда хожу за ним паровозиком, так как он учит меня всему, что знает сам. А если я буду хорошо учиться, вскоре тоже смогу стать таким же доктором. Поэтому… Поэтому я могу заходить к тебе утром. И даже вечером, когда буду уходить. — Правда? — радостный восклик заставил Ким широко улыбнуться. — Да, — кивает. — Я буду очень рад поговорить с тобой. — Но обычно взрослым скучно с детьми, — голос понизился, осип, грусти мгновенной поддаваясь. Переминаясь с ноги на ногу, старший несколько секунд лишь молча глядел на Чонсу: тот головы не поднимал, показывая только красивый срез машинки на виске. Возможно, он боялся Сынмина — врача в белом халате; возможно, он стал единственным, в котором Юн Чонсу нашел больше человеческого, чем грубого, неотесанного и врачебного. — Кто сказал тебе, — улыбнулся, встав прямо напротив кровати, — что я взрослый? И мигом исчез из палаты, чувствуя на спине широкой взгляд красивых звездных глаз, что с интересом провели его в самую даль коридора. Ведь, возможно, Ким Сынмин навсегда останется ребенком.

***

Придерживая рукой наплечную черную сумку со звездой фирмы конверсов, и такие же кеды каждое утро обувая на ноги практически круглогодично, Сынмин бежал на поезд уезжающего метро. Он бы, разумеется, не спешил никуда в силу своей спокойной, хоть и веселой натуры, однако не сегодня. Он опаздывал. Он снова опаздывал. Мысль, проскользнувшая в разуме, поцелила в сердце пулей: даже умея быстро бегать, всегда обо всем в нужное время говорить и просыпаться вовремя, Сынмин все равно всегда опаздывал. И в мире все оставалось константой. Двери захлопнулись перед его носом. Парень, стоявший у перил, поднял на него взгляд из телефона и ухмыльнулся, возвращаясь после к экрану. Сынмин злостно скривился, стоило поезду тронуться с места. Он не отличался конфликтностью, но прямо сейчас напыщенно фыркнул, показав вытянутой рукой в сторону той самой двери средний палец, адресовуя жест тому самому незнакомцу. — Мудила, — шипит. — Мог бы и придержать. За мгновение туннель оказывается пустым, а станция подземки снова заполняется людьми. Шум города обвалакивает его в гудящий кокон из слов и запаха машинного масла, и Ким, устало упав на железную зеленую лавочку, понуро думает о том, что хотел бы хотя бы на мгновение вернуться в года своей юности. В года, когда было легко, когда жизнь была полна забот только школьных на уровне потерянной тетрадки по истории, за что отец отвесит подзатыльник. Вот бы вернуться в золотые семнадцать. Интересно, Сынмину хотелось оказаться в далеком прошлом, в золотом дворике, залитым солнцем, в лете, где август был бесконечным, потому, что тогда жизнь была проще, или потому, что в той жизни Чонин был жив? Порыв ветра выбил мысли из головы: поезд приехал. День был безусловно проклят, и Сынмин удостоверился в этом, когда последнее место прямо перед ним занял какой-то мужик в первоклассном костюме. И какого черта он только забыл в метро в этом чертовом первоклассном синем костюме? Ким злился. Он злился редко, а даже если и чувствовал себя агрессивной занозой, то только для самого себя: то задание решить не смог, то название патологии вспомнить не смог, то в мусорный бак вместо мусора выкинул телефон. Чонин бы с него посмеялся. Чонин. В этом дне было слишком много Чонина. В его голове было слишком много Чонина, как для головы человека, который отпустил. Он пообещал себе реже произносить это имя, а то и не произносить его вовсе; даже мысленно; даже если никто не видел; даже если собственное отражение в зеркале. Он пообещал себе вспоминать Чонина только как своего лучшего друга, как первую любовь, что оставила на сердце несгладимый шрам, и такой же красивый бархат воспоминаний. Шрам. Чертов шрам постоянно открывался. Сынмину не стать врачом. Он даже не умел накладывать швы. Колокольчик кофейни зазвенел. Он опоздал. Это было кафе с красивой эстетикой французской круасанной, где пахло выпечкой и свежим горячим кофе. Здесь на окнах висели гирлянды и блестели чистотой милые деревянные столики. Сынмин никогда не был во Франции и на французском в лучшем случае связал бы одно единое предложение. Возможно, он бы смог сказать “Привет, меня зовут Сынмин” и на этом бы все его познания завершились. — Прости, я снова опоздал, — тяжелый вздох отдается в груди хрипом, стоит Киму остановиться у круглого столика рядом с декоративной клумбой тюльпанов. Возможно, он не отпустил. Возможно, он просто сделал вид, что в его жизни больше нет ни одного напоминания о человеке с именем Ян Чонин. А возможно, все это было ложью, а подтверждением была та, кто с вечно сверкающей и знакомой общими чертами улыбкой не смотрела на него укоризнено из-под ресниц каждый раз. — Знаешь, я просто уже как три раза прихожу на пять минут позже, чтобы не ждать тебя вечность, — женщина убирает локоны черной челки с редкими проблескивающими седыми волосками за ухо, вставая на встречу парню с теплыми объятьями. — Но я всегда рада ждать и видеть тебя, Сынмин. — Я тебя тоже, нуна, — улыбаясь кончиками губ, проговорил. У женщины, волосы которой вьющимися локонами лежали на плечах, обтянутых строгой черной рубашкой, были знакомые глаза. Родные. Большие, похожие на глаза пустынного фенека. Хотя, доставая ростом Киму едва ли до плечей, она гордо претендовала на звание тушканчика. Ян Ёнмин. Человек, психологом ставший Ким Сынмину не по профессии, но по характеру. Человек, который остался последним напоминанием о том, что мальчик по имени Ян Чонин когда-то существовал. В жизни Сынмина он будет существовать, видимо, всегда. — Что ты будешь? — Ким достал кошелек из кожаной куртки, мимолетно кидая взгляд на старшую. — Восьмичасовой сон и крем от морщин в моих мечтах, а сейчас двойной капуччино и круасан с малиной. Ким, широко зевая, закивал, уходя в сторону красивой стеклянной лавки. В прошлый раз за них двоих платила Ёнмин, так что сегодня раскошеливается его кошелек в законной очереди. Он вяло наблюдает за тем, как девушка-бариста пакует их заказ в бумажный пакет с логотипом кофейни, после забирая сладости и относя те Ян. Он не горит желанием снова стоять, как делал это почти все время на работе, потому в ожидании садиться, отпуская всего себя. Ведь рядом с Ёнмин можно было не притворяться. Рядом с Ёнмин всегда можно было быть собой. — И что там? Как работа сегодня? — она, откинув волосы за спину, с удовольствием разглядывает малину в разрезе своего мягкого круасана. Сынмин многозначно молчит, уже дав старшей пищу для раздумий. Его поджатые губы, опущенные меж колен руки, прикрытый взгляд в пустоту — Ёнмин научилась читать его как детскую книгу о грустных историях, и она жалела, что не была писателем. В таком случае она могла бы написать хоть одну историю, закончившуюся счастьем. — Сегодня поступил ребенок в отделение, — бровь вскинул, пропуская в легкие глубокий вдох. — Чанбин-хен написал, что опаздывает, поэтому мне пришлось провести консультацию самому. Я подозревал, какое у него заболевание, но, разумеется, до консультации не мог прям стопроцентно быть уверенным, но... — мотая головой, парень сам себя глубже закапывал под землю. — Что-то тяжелое? — Ёнмин отложила в сторону выпечку, подперев обеими ладошками лицо. Она знала, что рано или поздно Сынмин пройдет этап, который ждет всех врачей, в какой бы стезе их работа не локализировалась. Смерть. Пациент. Знакомство. Мимолетный разговор. Он хороший человек. Он обязательно выкарабкается. Ему становится лучше. Смерть. Почему никто не говорил об этой стороне работы доктора? — Нет, — безнадежная улыбка отмела все подозрения Ян. — Совсем не тяжелое. Сынмин протер глаза пальцами, случайно слишком сильно надавив на слезовыводной канал и скорчившись от жжения. Он быстро моргает, точно просыпаясь от наваждения, и смотрит прямо в глаза Ёнмин. — Просто сахарный диабет, а меня размазало так, будто это рак. — Капучино и лавандовый латте с ванилью! — разнесся по помещению голос бариста, и Сынмин мысленно поблагодарил бога, что кофе был готов именно в эту секунду. Возможно, тема спадет, если он отойдет. — Я слабак, нуна, — бросает напоследок, прежде, чем уйти за заказом. Кофе вкусно пахнет сладостью, вызывает бурчание в голодном животе, и парень на ходу отхлебывает свой лавандовый напиток. Стоит сказать, изначально он максимально, насколько это было возможно, скептически отнесся к подобному виду кофе, когда Ёнмин предложила его попробовать. У нее ушло целых два визита в эту кофейню, чтобы уломать младшего заказать чашечку. Но когда он сдался, его уже было не остановить: Ким Сынмин стал лавандовым мальчиком. — Ты не должен винить себя в том, что чувствуешь, — не повезло: Ёнмин настойчиво продолжила разговор. — И ты не слабак, Сынмин. Ян Ёнмин абсолютно всегда была права. Ее слова никогда не могли быть поставлены под вопрос, но прямо сейчас Ким уже хотел бы именно это и сделать. К счастью, вовремя осекся. Он, размешивая маленькой ложечкой сахар на дне белой чашки, по привычке жестоко терзал свои губы, пока Ян разглядывала вид за окном, будто видела его впервые. Никто из них не понял, как случилось так, что они спустя шесть лет все еще были здесь. А может, не понял только Сынмин. У Ёнмин не осталось никого кроме матери, с которой она прекратила обещение, и сестер, которые, честно говоря, никогда к ней не тянулись. И, возможно, она бы навсегда по-настоящему осталась одинока, если бы чудом к ней не привязался юный старшеклассник. Ким Сынмин, в общем. Мальчик, вечно плачущий на могиле ее сына, непонятным образом сумел стать для нее другом, слушателем, кем-угодно, кто был рядом и значил больше, чем просто "друг моего умершего сына". Возможно, Ким Сынмин стал для нее приемным названным сыном, возможно, он стал для нее лучшим другом, возможно, стал отдушиной. Они встречались ровно один раз в неделю в один день в одно и тоже время уже на протяжении шести лет. Они могли сидеть в полной тишине, понуро выпивая кофе и расходясь так же молча по домам; они могли шутить и плавиться изнутри из-за переполняющей глупости и юмора; могли философствовать; могли обсуждать все происходящее в мире. Изначально, первые полтора года, они встречались в маленьком подвальном кафе, что располагался в старой коммерческой двадцатиэтажке вниз по улице от университета Сынмина, на который он жаловался каждый раз. Однако вскоре кафетерий закрыли, а эта странная парочка друзей по несчастью в поиске замены решила во время своих встреч прогуливаться вдоль набережной, поедая медовые вафли. Как никак, тогда было лето —первая сессия и бесконечные нервы, которые Ёнмин, точно настоящий психолог, умело успокаивала. Однако зиме рано или поздно пришлось бы наступить, прогоняя их с теплого солнечного берега. Так они и оказались тут — во французской круасанной. Все эти последние четыре года. Видя, что младший не готов снова возвращаться к этой теме, Ёнмин решила пустить в ход свою самую главную новость дня: — А знаешь что? — Ким отпил кофе и широко раскрыл глаза с вопросом. Старшая хитро усмехнулась и, покачав плечами, кивнула: — меня пригласили на свидание. Возможно, прямо сейчас Сынмину стоило бы картинно похлебнуться кофе, как это всегда было в сериалах, однако все, что он смог, это пораженно замереть. — Правда? — само собой из горла вырвалось. — Я отказала. Весь запал, что огнем пронесся по сердцу Кима, вмиг стих, как от дуновения ветра смертоностного торнадо. Глаза, закатившиеся вплоть до полного оборота глазного яблока в глазнице, высказали все его недовольство. — Но почему? — Потому что я стара уже для этого. — О боже, тебе сорок пять! — фыркает. — Еще одно слово и я перестану называть тебя нуной. — Не смей! — быстро перечит. — Если ты станешь называть меня по-другому я стану ощущать себя на девяносто. И вообще, — она отнимает чашку от лица. — Что насчет тебя?.. — Меня, что? — первый миг Ким даже не понял, в какой момент речь так резко зашла о нем. Неужто он что-то пропустил или прощелкал переход их разговора на что-то другое? Лишь за несколько секунд до него дошло, что, вообще-то, Ёнмин все еще говорила о свиданиях. — Нет, даже не говори ничего. Нет-нет-нет. — И вот теперь "почему?" буду говорить я, — надутые губы ничего хорошего Киму не сулили. — Ты красивый, ты умный, ты перспективный, ты, в конце концов, богатый. Что тебе мешает найти себе кого-то, с кем ты будешь счастлив? "Я ни с кем не буду счастлив" — мелькнуло непрошенно в мыслях. Сынмин дернул бровью. — Это сложно, — лишь отвечает. — Слишком сложно, ты и так в курсе. Более того, ты знаешь меня как облупленного, понимаешь лучше, чем остальные. Я даже могу уверенно сказать, что ты знаешь меня лучше, чем моя собственная мать. — Что? Почему? Не говори так, — брови женщины сводятся друг к другу, а щеки вдруг удивленно заливаются пурпуром. — Я серьёзно, — Сынмин прячет лицо в ладошках, глубоко дыша. Руки обессиленно падают на стол, и он отводит глаза в сторону окна, цепляясь за редких прохожих и солнечные лучи. — Это сложно. Они даже... Они даже ничего не знают о... — снова срывается. Смелости ни за что не хватит. — О?.. — мягко подталкивает. — О моей ориентации. Слова звучат для Ёнмин как гром среди ясного неба. Она совсем теряет себя, уставляясь на младшего, как на альбиноса утканоса, пробежавшего по людной улице в самом центре столицы. Определённо Сынмин ненавидел, когда на него так смотрели, но поделать ничего нельзя: она не ждала, что все окажется настолько тяжело. — Я не находил шанса сказать, — точно ищет оправдание. — Это постоянно в моих мыслях: они отвернутся, откажутся, начнут презирать меня, если узнают, что я — гей. Мама, возможно, быстро примет или смирится хотя бы, но отец.... Фраза точно не нуждалась в окончании. — И к тому же, — фыркает. — Мне кажется, я никогда не найду кого-то, кто полюбит меня. Я, знаешь, мне кажется, что все, кого я искренне люблю, как-то постоянно страдают. На прохладной руке Ким вдруг чувствует гарячее касание. Он взглядом хватается за ладонь Ёнмин, что трепетно накрыла его, и переводит глаза на смягченное в улыбке лицо. — Это не так, — мотает головой. — Я знаю, что ты умеешь любить, Сынмин, я знаю, что ты любил Чонина и, возможно, любишь даже сейчас где-то глубоко в душе. Твоя любовь такая чистая, что хрусталю стоило бы позавидовать, и это становится понятно с первого взгляда. Мне жаль, что тебе пришлось пережить потерю человека, который заставлял твое сердце биться, — недолгая пауза дала младшему шанс затаить спертое дыхание. — Но Чонин бы не хотел, чтобы ты всю жизнь провел в скорби, и ты понимаешь это так же хорошо, как и я. Ким Сынмин никогда не узнает, любил ли звездный мальчик его в ответ. Любил ли он его хоть один день своей жизни? Любил ли он его перед своей смертью? Сынмин знал только то, что он звездного мальчика будет любить абсолютно всегда.

***

— Кстати, тот малый такой забавный, — Чанбин весело смеется, неотрывно заполняя длинную анкету нового пациента. — Чонсу? — Сынмин поднимает голову. — Да, это про него. Знаешь, что я случайно ляпнул ему вчера? — старший заинтересованно поднимает голову и с ухмылкой глядит на Кима, который, уронив ручку, безнадежно всплеснул руками: — "Ты не умрешь. Точно не в мою смену". Нет, ну это же надо было додуматься, господь бог... Хохот Чанбина раскатом грома прокатился по ординаторской под почти что плач младшего, который съехал по креслу вниз и, в попытках спрятаться, закрыл голову руками. — Это не смешно! — перечит. — Я знаю. Но ты у нас прям врач года, как я посмотрю. — Я идиот, раз реально сказал это ребенку. — Сынмин, — мотает головой. — Если бы у нас все интерны были такими "идиотами", то у нас работали бы не врачи, а супермены. Так что... главное, что он не воспринял твои слова всерьез. Ким согласно качнул головой, змейкой ползя вверх по черному креслу. Волосы растрепались, он их пальцами наскоро распутывает, устало падая лицом на стол. Вчера их с Ёнмин вечер закончился поздно: они еще до самой темноты гуляли по городу с баночками безалкогольного сидра и говорили о том, что, в конечном итоге, наверное, полные неудачники с разбитыми сердцами. Ян пообещала, что не станет отказываться от свиданий, если подобное предложение снова придет в ее адрес, а Сынмин, сжимая чужой мизинец, сказал, что перестанет отвергать мир вокруг себя. Даже если это значило признать, что Ян Чонин — его звездный мальчик, пускай и исчез из его жизни, перевоплотился в мысленную форму, охраняя каждый шаг Ким Сынмина, как его ангел-хранитель. И, возможно, в тот миг жизнь перестала казаться такой тяжелой. — Пойдем к мелкому, — Чанбин вмиг позвал. Сынмин, чуть было не упав с кресла, быстро вернулся в строй и, захватив свой любимый блокнот, зашагал за старшим в сторону третей палаты. Воздух там пах, почему-то, лавандой. — Доброе утро, Чонсу, госпожа Юн, — Чанбин присел на край противоположной кровати. — Как сегодня ваше самочувствие? — Лучше, — смеяло заявил мальчик, показывая врачам крохотное красное пятнышко на своем локте. — Инъекции делать, оказалось, почти не больно. — Вот видишь, — победно заулыбался Чанбин, — я же говорил, что не будет больно. Между прочим, — обернулся он к женщине. — Ваш анализ на глюкозу пришел. Давайте я сразу подойду к медсестрам, пусть они распечатают, а я вам все как раз по нему расскажу. — Да, было бы замечательно, — госпожа Юн идет за доктором, когда он в последний миг подзывает ее за собой. Чонсу знает, что они снова что-то скрывают он него. Он всегда дулся, когда понимал, что от него что-то таят, считая ребенком. А ведь он уже взрослый, никто бы с этим не поспорил. Скрещивая руки на груди, мальчик уже хотел было обидеться, однако вдруг большие глаза заметили, как Ким Сынмин, сидящий на койке напротив него, болтал ногами в воздухе и полным интереса взглядом рассматривал потолок: на нем был изображен целый мир из жирафов, попугайчиков, диких растений и других животных. Глядя на это невольно начинал в голове сочинять целую новеллу, основываясь на том, как переплетался рисунок от края к краю. — Доктор Ким, — зовет Чонсу. Тот на него взгляд добрый опускает, растягивая губы в подобии дурашливой улыбки. Глупый. Милый и глупый. И тогда Чонсу понял, что, возможно, Сынмин не соврал. Он тоже был ребенком. Возможно, навсегда останется им в самом светлом уголке своей души. — Я вчера перед сном прочитал сказку, в которой говорилось, что звезды, те, что на небе, умеют говорить. Это что, правда? — ребяческий интерес вдруг открыл в Сынмине давно забытое им чувство. Оно казалось таким размытым, что и назвать никак не получалось. Не беда — он придумает для него новое название. — Да, — смело отвечает без капли сомнений. В глазах только свет. В сердце только любовь. — Звезды говорят с нами. Просто... — улыбка касается губ. — Просто иногда нам нужно к ним прислушаться.