Быть твоим.

Итадори Юджи никогда и ничего не любил так, как любит музыку, начиная от совсем незамысловатых мелодий и заканчивая сложными мотивами, что так и норовят ухватить светлый человеческий разум под своё покровительство, оставляя за собой приятный шлейф забавной лёгкости, неиронично граничащей с чем-то более потаённым, тем, что сможет уловить разве что заядлый ценитель, на своём-то веку повидавший немало композиций тех или иных направленностей. Она была с ним всегда, — и в огонь, и в воду, — следуя за Юджи, как негласный спутник, этакий поводырь, в любой момент готовый укрыть от всех невзгод, от всех жестокостей мира, коими тот только рад был встретить молодого, ещё не успевшего полностью встать на ноги парнишу. Он видел успокоение в музыке: в том, как легко каждому касанию поддаётся его потёртая местами гитара, звучащая точно в лад с его сердцем, в том, как грубые пальцы окрылённо перебирают тонкие струны, делающие инструмент по-настоящему живым и счастливым в руках его обладателя. Это стало отдушиной, начало приносить долгожданный покой и удовлетворение, о наличии которых раньше, кажется, Итадори и подумать не мог. Не сказать, что всё было слишком уж плохо... Обычная студенческая рутина, которую наверняка встречает в своей жизни каждый без исключения, а вот как справляется и что он для этого делает — уже отдельная тема, в большинстве недостойная даже малой огласки. Серые осенние будни, встречающие с самого утра лишь сыростью ещё спящих улиц и морозным ветром, готовым снести буквально всё на своём пути, включая даже несчастных студентов, искренне желающих поскорее добраться до учебного заведения, да засесть там до самого вечера. Небо, потерявшее все краски, теперь выглядит угрюмо и до ужаса обиженно, принимая грязноватые оттенки голубого, такие, будто вот-вот спустит на мирный люд очередную порцию стремительных дождей, а в помощь предоставит грозу с её прихвостнем-подчинённым в лике стрекочущей молнии, необдуманные нападки коей, к слову, принесут вред не только людям, но и самому небу, время от времени вспарывая его брюхо. Погода увлечена своими собственными играми, неподдающимися ни единому здравому объяснению, изводит всех, на кого имеет хоть какое-то влияние. Кажется, и без того понятно, насколько теперь всё стало уныло... Нет больше ни свободного времени, ни желания куда-то двигаться. Ты живёшь от выходного до выходного, отлёживаясь в уютной постели так долго, как только можешь себе позволить. Тихая, умеренная игра, следующая заданному ей темпу, приятно ласкает слух каждого, кто способен уловить её фибрами ещё не запятнанной, чистой душонки, непроизвольно заставляет вслушаться, поддаться и дать завладеть своим разумом. Игра Юджи служит возможностью расслабиться не только для него самого, но ещё и для тех, кто пребывает в его компании, намеренно или же совсем случайно, для тех, на чьих лицах расцветает непринуждённая улыбка, уголки которой тянутся только вверх, пока очи наоборот смыкаются — дают возможность ориентироваться лишь на слух. Струны ласковы, реагируют на каждое секундное пощипывание, на каждое аккуратное касание, тянутся и льнут к тёплым пальцам, как будто уже успели соскучиться по этому теплу и желают насладиться абсолютно каждым моментом. Если бы музыка была волшебством, то Итадори, очевидно, был бы волшебником, чья магия способна достучаться даже до самого равнодушного, самого холодного и сокрытого за тяжёлыми медными стенами сердца; до сердца угасшего, что оказалось некогда безнадёжно брошенным кем-то до ужаса жестоким или просто до того, которое сломилось под гнётом этой жизни. Волшебство музыки имеет силы к исцелению, лечению старых ран, готовых начать кровоточить с минуты на минуту лишь от единственного мимолётного воспоминания, но только тогда, когда человек готов сделать шаг навстречу, готов довериться и позволить вторгнуться в его мысли приятной несложной мелодией, бережно протянувшейся до самых-самых крайних отголосков человеческой души. Юджи — волшебник, самый настоящий, тот, кому выпал шанс растопить морозное сердце Фушигуро Мегуми, парниши из параллельной группы, коего все всегда предпочитали обходить стороной после неудачных попыток знакомства. — Опять ты, — усталый взгляд зелёных глаз падает на розоватую макушку, стоило их обладателю лишь переступить через ворота учебного заведения, после чего скользит к привычному чёрному чехлу за спиной. Голос спокойный, тихий, такой, какой нравится слышать Юджи над ухом каждый раз, как они оказываются у кого-то на квартире. — Тебя сегодня не было на учёбе, — он подходит ближе, кончиками пальцев дёргая спавший чужой шарф наверх, холодно ведь. — Почему? — Проспал, — честный быстрый ответ и лёгкое пожимание плечей. Ну, правда ведь, с кем не бывает? От одного дня ему ни горячо, ни холодно, — но, эй, я ведь тащился по лютому морозу, чтобы встретить тебя с занятий. Лучше обрати внимание на это! — Юджи успевает ухватиться за чужую руку, небрежно раскрывая тёплую ладонь, и прикладывает к своей замёрзшей щеке, не сводя пристального взгляда с лица... друга. — Вот, она ледяная. Я прождал тебя здесь целую вечность! Итадори Юджи никогда и никого не любил так, как любит Фушигуро Мегуми, начиная с его тихих недовольных вдохов, сопровождаемых суровым выражением лица, и заканчивая его мягкими, едва уловимыми касаниями, в коих с лёгкостью можно прочесть всё, о чём он так отчаянно молчит, то-ли не желая говорить, то-ли всё никак не находя подходящего момента для сокровенных слов. ••• Квартира Фушигуро вновь встречает Юджи с уже приевшимися распростёртыми объятиями, в глубине коих он готов тонуть всякий раз, если это означает быть рядом с Мегуми, чувствовать его присутствие и горячие ладони на своих щеках и шее. В голове заведомо крутится злосчастная фраза ”У нас есть два часа до конца рабочей смены отца“, и парень вздыхает, вешая пальто на крючок. Он уже успел зазубрить, когда и во сколько отец Фушигуро возвращается домой, какое время тратит на дорогу и сколько времени понадобится ему самому, чтобы резво выпрыгнуть с балкона первого этажа, только бы не попасться тому на глаза. — Как и всегда, два часа? — привычно для них обоих спрашивает Юджи, уже зная об ответе наперёд, но он будет не собой, если не задаст глупый вопрос. — Ты надеешься услышать что-то особенное? Как и всегда, два часа, Юджи, — беззлобно фыркает Мегуми и юркает в спальню, желая поскорее оказаться в своей излюбленной постели. День безумный, но возможность провести время в компании Итадори радует, успокаивает. Приглушённый свет настольной лампы слегка пригревает уголок небольшой комнаты парниши, создавая свою особенную атмосферу уюта и тепла, коих в обычное время чертовски не хватает обоим. Кровать с характерным скрипом прогибается, стоит только двум телам оказаться сверху — обычное дело. Взгляд Юджи заинтересованно скользит по помещению, так, точно он явно не бывает здесь ровно семь раз в неделю, точно не знает обычное расположение абсолютно каждой вещи и каждой мелочи на чужих деревянных полках. Он постоянно рассматривает всё с особенным интересом, пытаясь заметить, не успело ли ничего измениться за время его отсутствия, но всё оказывается стоящим на своих местах, — Мегуми просто не желает что-то менять, ссылаясь на то, что нынешняя ситуация для него куда более удобна, чем остальные возможные варианты. — Я.. хотел бы сыграть кое-что для тебя, — наконец, его внимание падает и на Фушигуро, сидящего совсем близко, настолько, что голова Итадори без особых стараний с лёгкостью может оказаться на его плече, стоит только очень захотеть. Но чего-то подобного он себе не позволяет, с волнением ожидая реакции, хотя бы малейшей. И он получает. Бровь Мегуми приподнимается, словно спрашивая, чего там для него успели уже припасти, чем его собираются удивить в этот раз, но голоса он не подаёт, верно ждёт. Слышится характерный звук застежки-молнии на чехле, и инструмент ловко оказывается в руках своего законного владельца. Гитара никогда не терпит шума, желая быть услышанной каждым. Каждым отчуждённым сердцем, каждым заинтересованным слушателем, способным уловить её мотивы, способным пропустить мелодию через себя, тем самым предлагая ей возможность разойтись по всему помещению, разлиться интимом по самым укромным уголкам. Её звуки имеют возможность раскрыть душу, бесцеремонно срывая с той пелену тайн и излишней загадочности, насытить её былой свежестью и лёгкостью, коих она не видывала ранее. Гитара не способна солгать, нагло наврать, скрывая себя и свои истинные побуждения — слишком чиста и искренна, шепчет лишь о самом сокровенном и невинном, что только может существовать. Она капризна, словно малый ребёнок, в попытке обратить на себя всё больше внимания, с каждой перебранной в цепких пальцах струной заставить следовать своим позывам всё больше слушателей. Мегуми наблюдает, как легко и непринужденно струны следуют движению пальцев, с каким обожанием и воздыханием Юджи руководит своим инструментом, задавая ему определённую дорожку, коей он беспрекословно обязан повиноваться. Песня расползается по комнате, разливается мелодичным звучанием и со всей нежностью и любовью возвращается обратно, священным трепетом прикасаясь к сердцу затаившего дыхание Фушигуро. И правда.. он старается не дышать, чтобы случайно не упустить что-то; чтобы суметь вдоволь насладиться такой влекущей игрой. Он слушает мелодию, пока взгляд мечется, не зная, на чём же ему остановится: на сосредоточенном лице Итадори, выглядящем сейчас достаточно обворожительно, на его глазах, что почти сияют в приглушённом освещении и ясно горят от преданности и верности своему делу, или, может, на самом священном инструменте. « I wanna be yours. Secrets I have held in my heart, Are harder to hide than I thought. Maybe I just wanna be yours... » Слова непроизвольно играют в голове, когда в отголосках памяти медленно всплывает, что же это за песня; когда Фушигуро наконец понимает, осознание всё-таки доходит до него. Улыбка мягко расплывается по лицу, сердце начинает учащённо биться, кажется, под стать, под ритм мелодии, раскрываясь ей с каждой секундой всё больше. Щёки жжёт, то-ли от смущения, то-ли от внезапно поднявшейся в комнате температуры. Но последнее ведь маловероятно? — Как-то так, — с неловкой улыбкой Юджи аккуратно откладывает гитару в сторону. — На самом деле я не был уверен, стоило ли мне... — слова обрываются, стоит цепким пальцам другого юноши мягко схватиться за его подбородок, торопливо разворачивая чужую голову в свою сторону. — Мегуми? — Помолчи ещё немного. И он замолкает, не желая прекращать зрительный контакт, желая удержать его как можно дольше. Итадори даже молчать в компании Фушигуро комфортно, если тот так этого хочет. — Надеюсь, я правильно растолковал твой посыл. Я.. мне тоже хотелось бы быть твоим, думаю. Ты слишком далеко зашёл, Юджи, — хочется сжать его в собственных объятиях, так сильно, как только можно. По крайней мере, это единственное, на что способен Мегуми. Единственное, что он может себе позволить, чтобы суметь показать парнише с параллельного курса свои настоящие чувства. Итадори Юджи никогда и никого не любил так, как любит музыку и Фушигуро Мегуми. Его жизнь нельзя назвать такой уж счастливой, но она до сих пор продолжается исключительно благодаря этим двум составляющим, способным по-настоящему скрасить существование, придать ему более яркие краски.