Ханнамонтана

Про потерянных людей с дымчатыми кругами под глазами и размытыми взглядами, начисто пустыми карманами, болезненными телами, стометровым списком зависимостей, забытыми во дворе мечтами и стойким желанием умереть молодыми часто говорят: «Бедные студенты». Такемичи упустил тот момент, когда мачеха-жизнь причислила его к этой страдальческой касте. Честно говоря, парень до сих пор отказывается в это верить. Однако вот он, портрет безликого поколения — стоит на прокуренном балконе, гипнотизируя пустую пачку сигарет в надежде, что она каким-то магическим образом пополнится сама. Под его ногами — нищета, отчужденность и грязь, над головой — холодное, низкое небо и оглушительно звенящее ничего. Позади него — нескончаемое множество долгов по учебе и дурно пахнущая комнатушка, из которой доносятся отвратные хлюпающие звуки и из которой уже несколько долгих лет хочется сбежать. Неважно, куда — главное, чтобы больше не здесь. — Ты закончил? — наконец пройдя с ветреного балкона в полутемное, пыльное помещение, бросает Ханагаки с чуть большим омерзением и злостью, чем обычно. — Тебе самому не противно приводить мужиков с улицы в нашу квартиру и отсасывать им, пока рот не порвется? — Противно, когда ты опять мораль мне читаешь, чудо мое, — откуда-то с пола слабо подает голос Майки, подергиваясь в жалких и мучительных попытках встать. — Я работаю, чтобы у нас была ебаная еда. Какие ко мне вопросы? — Мог бы найти нормальную, блять, работу, — сквозь сжатые до треска зубы цедит Такемичи и нагибается, подставляя плечо истощенному парню. — Тебя все равно отчислили с чертового третьего курса, теперь времени вагон. А ты решил, что будет просто ахуительной идеей прославиться местной шлюхой. — Бля.. полегче, полегче.. больно ведь. Ханагаки продолжает непрерывно ругаться с леденящей кровь яростью, и в этот момент он до ужаса похож на прорвавшуюся в их доме трубу. В разрез с речью его движения необыкновенно мягкие: он аккуратно и почти заботливо усаживает Манджиро на дырявый диван, снимает с него испачканную одежду, поит водой, смывает растекшийся макияж и зализывает уродливые раны. Откуда у его бедового парня столько синяков, медленно заживающих шрамов, подтеков, порезов и царапин — он знает прекрасно, но предпочитал бы даже не догадываться. — У тебя кожа.. почти зеленая, — худые пальцы боязливо очерчивают острый подбородок и впалые от недоедания щеки, избегая волос. Они короткие, худо-бедно окрашенные и пахнущие ржавчиной. — А у тебя холодные руки, — как Сано все еще способен испытывать хоть каплю нежности — совершенно непонятно, но он все равно трется о дрожащую ладонь Такемичи, постепенно приходя в себя. — Как у полудохлого. — Завались, — отталкивает Ханагаки от себя хихикающее, безалаберное и хаотичное недоразумение, пока тот не полез к нему целоваться своими нечистыми губами. — Я ведь знаю, что тебе нравится это. — Нравится что-о-о? — бессмысленно хлопая глазами, тянет Майки. Заметив, что его собеседник неохотно усаживается за стол, загаженный воняющим хламом, он сам запрыгивает туда и с улыбкой наклоняется вперед. Бутылка с дешевым пойлом мгновенно материализуется у Сано в руке. — Я не дам тебе учиться. — Тебе нравится такая жизнь, — назло начиная листать свое помятое, заляпанное небрежными исправлениями эссе, с ядовитой уверенностью начинает Ханагаки. — Бедность, холодрыга, наркота, курево, бухло, — в такт с произносимыми словами Манджиро нарочито громко отхлебывает из бутылки, — тьма-тьмущая, необразованность хуева, секс за деньги… — Ты ревнуешь, — подытоживает Майки, демонстративно сбрасывая все ненужные бумажки, склянки, презервативы и полупустые пакетики со стола. — Прекрати ревновать. Мы это уже проходили. Сердцем я прогибаюсь только под тебя. — Как докажешь? Татуировкой своей сраной? Самый худший день в и без того безрадостной жизни Такемичи — когда его парень, обкуренный, пьяный в стельку и кем-то жесточайше надруганный, ввалился домой с расплывающейся надписью на груди. Разумеется, там было гордо и безвкусно намалевано имя Ханагаки. С ошибками. Конечно же, это величайшее произведение набивали в тесном, душном подвале нестерильным оборудованием, и с инфекцией потом пришлось бороться насмерть. Очевидно, этот подвиг был совершен, чтобы искупить очередные грехи, загладить вину и вернуть расположение, и естественно, у Такемичи это не вызвало ничего, кроме жалости, страха за чужую жизнь и отвращения к собственному имени. Иногда он задумывается, умеет ли вообще любить. Умеет ли хоть кто-то любить — чисто и проникновенно или пошло и гнусно — на этой завядшей и давно оставленной богом земле? — Ты продаешься. Это.. ненормально, — с беспомощно-истеричной интонацией выстанывает Ханагаки, заламывая руки. Беспричинная паника и карусель пульсирующих, запутанных, диких мыслей выносят его сознание в мусор. — Нас все еще не выгнали из квартиры только благодаря мне, — насмешливое настроение испарилось в никуда, и голос Манджиро, поддавшегося на провокацию, ожесточается. — Мы сводим концы с концами и не просим милостыню на улице потому, что я нашел применение единственным навыкам, которыми обладаю в совершенстве. Нет, мне нравится. Да, мне противно. Но я делаю хоть что-то, чтобы мы не сдохли раньше двадцати семи, — он резко встает со стола, толкает обмякшего собеседника и со зловещей ухмылкой загоняет его в угол комнаты. — А ты в это время чем занимаешься? Чудо мое высоконравственное? Наверное, это началось с того самого дня три года назад, когда у них впервые не хватило денег на самые дешевые новогодние подарки друг другу. Тогда Майки и Такемичи лишь неловко посмеялись за чашками горячего черного чая и дали друг другу святую клятву о том, что в следующем году это не повторится. Ведь с нового семестра они начнут учиться до потери пульса, чтобы сохранить копеечную стипендию, станут экономить и подыщут себе непыльную, уважаемую, прибыльную работу. Поклявшись, они весь новогодний вечер провели в обнимку, ни о чем не тревожась и не сожалея. Смотрели дурацкие, цветастые праздничные телепередачи, доедая остатки приторно-сладких печений и засыпая по переменке, делали ставки на плавно падающие за окном снежинки, используя поцелуи, как свою валюту. Медленно и красиво танцевали, потом бешено скакали по квартире, в то время еще светлой и теплой, дрались подушками, будили соседей, искренне смеялись над глупостями и занимались любовью. Тогда их секс все еще можно было назвать так. А потом деньги закончились. Умерли родители, сгорели лампочки, попалась под руку чья-то оплеванная сигарета, отключили отопление, испортилась погода, объявила начало долгой войны первая паническая атака. Случайно подсунули порошок, пригласили в задымленный клуб, полетели сами собой пропуски в университете и уведомление об отчислении одного, а потом угроза об отчислении второго, ужасали хуже передоза тысячи неоплаченных счетов, отвернулись друзья, пустовал холодильник, зачастили мысли о смерти, домой стали заходить незнакомые мужчины… Саморазрушение. Разъедающее изнутри, всепоглощающее, стремительное и необратимое. Майки обрезал волосы, вырыл могилу для своих глупых детских грез и рядышком — для себя, забыл о трезвости и невинности, как о страшном сне, и стал с улыбкой до ушей гнить изнутри. Но Такемичи все еще старался не падать вслед за ним и держаться на свету хотя бы пальцем одной дрожащей руки. По крайней мере, ему хотелось в это верить. — Чем я занимаюсь? — заторможенно повторяет Ханагаки заданный вопрос, с трудом возвращаясь из воспаленного комка своих черных мыслей. Затем прерывается на тяжелый кашель, вызванный простудой, курением или всем сразу. — Я учусь. — Скажи, на каком факультете ты учишься? — с нарастающим напряжением в интонации уточняет Манджиро, медленно и опасно приближаясь к чужому лицу. В его пустых глазах сверкает непреодолимая жажда крови проигравшего. Такемичи, прижатый к стене, нервно облизывает обветренные губы и прячет взгляд, в отчаянии смазывая неработающие шестеренки у себя в голове. Он не помнит. — Кажется.. кажется, я тебя совсем не люблю.

***

На следующей неделе пошел снег. Опять. Майки ненавидит снег, но еще больше он ненавидит, когда окружающие думают, что ему тяжело. Когда перед ним извиняются — тем более. А Такемичи в последнее время повинен и в первом, и во втором. Теперь он заходит на порог после бесполезных пар и очередной заваленной сессии немного раньше обыкновенного, весь холодный и засыпанный этим чертовым снегом, и с жалостливым лицом нагадившей собаки пытается заставить себя ласкаться. Приносит в кулечках сладости, вышедшие из срока годности, старательно перебинтовывает свежие раны, моет голову, целует перед уходом, прямо как много лет назад, что-то неразборчиво улюлюкает в плечо перед беспокойным сном. Что-то вроде: — Ну прости. — Оно само, блять, вырвалось. Честно. — Пожалуйста, прости меня. — Не принимай все так близко к сердцу, неженка. — Я правда люблю. Ты не веришь? — Ты больше не злишься? Обычно Манджиро не думает о том, что чувствует и что творит со своей истерзанной, еле теплящейся в ладошках жизнью. Просто потому, что так легче. Однако то, в чем он всегда был уверен, даже тогда, когда реальность стала туманной, ненастоящей и призрачной, а будущее исчезло совсем — это желание чувствовать дыхание Такемичи на расстоянии вытянутой руки. Сано давно для себя решил, что как только оно колыхнется и пропадет — он убьет себя. Это было так же естественно, как кофе с сигаретами на завтрак. И было очень больно узнать, что Ханагаки не сделал бы так же ради него. «Не думать» — повторяет Майки, как молитву для заброшенного внутреннего бога, задыхаясь в переполненном автобусе, вставая на колени перед очередным ухмыляющимся чудовищем, навзрыд рыдая на кухне в объятиях единственного выжившего в его мире человека. «Не думать», когда мешаешь энергетик с коньяком и бессознательно тянешься к кухонному ножу, «не думать», когда отвратительный вкус чужой спермы почему-то начинает нравиться, «не думать», перед тем как подавить смертельную обиду и наконец простить Такемичи за те его слова. Может, он и вправду не со зла? Может, настолько плохо будет только сегодня? — Ты пригласишь меня на свидание, — неожиданно заявляет Сано, сравнивая в уме цены на просроченный рис. В любом случае будет невкусно, недостаточно сытно и тошнотворно, а сэкономить бы не помешало. — Я взамен прощу тебе твою нелюбовь. Холодно и голодно настолько, что каждое с трудом выговоренное слово на глазах превращается в сигаретный дым. Душа, если она бы существовала, сразу заледенела бы вместе с посиневшими пальцами рук и ног. По углам протухшего круглосуточного супермаркета ползают тараканы, в безлюдном, пропахшем перегаром отделе сыро и темно, хоть глаз выколи. Однако неподдельная, по-детски огромная радость в глазах Такемичи моментально освещает и очищает мрачное пространство. Становится будто теплее и совсем немного уютнее. Майки успел потерять веру в то, что тот действительно так умеет. — Простишь? Правда? — в голосе Ханагаки звучат давно забытые нотки облегчения и благодарности вперемешку с зарождающимся кашлем. Пока мокрота еще не прорвалась наружу, ликующий парень приподнимает невесомого Майки над кафелем, вынуждая того смущаться, и начинает тараторить без умолку всякую романтическую чепуху. — Куда ты хочешь пойти? Выбирай любое место и время. К хуям университет. Пусть отчисляют. Я люблю тебя, сильно, ты помнишь? Давай сходим в кино на самый дерьмовый фильм и сядем на последний ряд, как будто мы сами в гребаной ванильной мелодраме, давай поймаем первый попавшийся автобус и доедем до последней остановки, нарочно заблудимся возле кладбища и вернемся домой под утро.. или одни посидим в заброшке, где мы рисовали в подъезде в давным-давно… Интересно, там еще остались наши художества? Тебе это интересно? Давай… Манджиро смотрит на воодушевленно балаболящего Такемичи с пустой корзиной для продуктов в руках, как на незнакомца. Он отвык от такого. Кино, любовь, подъезды, глупость — это все ощущается очень неправильно, очень реально. Как будто в этих мечтательных словах о невинных подростковых развлечениях есть надежда на лучшую жизнь, шанс спасения из вечной, знакомой и родной, молчаливой темноты. Однако на светлую сторону сейчас переходить никак нельзя. Не теперь, когда они оба по шее в зыбучей, липкой трясине пороков и сожалений. Любая попытка вырваться и движение навстречу солнцу засосет их обоих еще глубже в болото тьмы и убьет. — Заткнись. Уши вянут. Я убедился, что ты все еще готов умереть вместе со мной, а большего мне и не надо, — кладя в корзину одну несчастную пачку риса, парень сурово обрывает растерянного Ханагаки. — Хватит с нас этой жизнерадостной чуши, слышишь? Достаточно. Мы оба давно в это не верим, — Майки замечает, как прежняя обреченность постепенно возвращается в побледневшее лицо собеседника, и одобряюще кивает. — Просто своди меня в ебаный гей-клуб, чудо. Потрать на бухло последние копейки и трахни меня в какой-нибудь подворотне. Или я трахну тебя. Мне без разницы. Что угодно, только не твои блядские нюни. — Как пожелаешь, — тихо выдавливает вернувшийся на землю, пристыженный Такемичи и тут же давится кашлем. Легкие его захлебываются в агонии, супермаркет вновь наполняется сквозным ветром, тенями и пронизывающим холодом, а в памяти окончательно сгорают и обращаются пеплом остатки хрустально чистого прошлого. Это конец. — Что ж ты шапку не носишь? — хлопает по открытой черноволосой макушке Манджиро, невпопад проявляя свою болезненную нежность. Он зарывается носом в исхудавший пуховик Ханагаки и уговаривает себя не замечать чужие вымученные слезы. — Хотя правильно. К чертям ее. До двадцати семи и без нее дотянем, правда?

***

Унылая, но по крайней мере спокойная обстановка супермаркета вскоре сменяется на неоновый, шумный и переполненный до отказа ад. Безмозглый бит пускает корни сквозь непослушное тело, пока рядом бьются в уродливом танце сотни таких же обмякших тел. Незаконный гей-клуб на окраине города без охраны и вменяемой музыки — отличное место, чтобы потерять Майки из виду. Алкогольные пары и запах смешанных воедино духов вызывают у Такемичи тошноту и очередной приступ хриплого кашля. Мигающие софиты, близкие к поломке, слепят уставшие глаза и вселяют в душу истинный страх. Парень, старательно избегая яркого света и липнущих стриптизеров, безуспешно пытается выискать в толпе знакомые волосы. Или руки, или ноги со старыми браслетами, или обнаженную грудь с татуировкой — хоть что-нибудь от Манджиро, который незаметно канул в бездну этого дьявольского места. — Эй ты, — грубо одергивает Ханагаки первого попавшегося наркомана и повышает голос, чтобы перекричать музыку, — Майки не видел? Костлявый, бледный, в черном. Часто здесь бывает. — А-а-а… Красивенький т-такой? Да вон там сидит, с ребятками развлекается. Понимаю тебя, — с беззубой улыбкой подмигивает оборванный незнакомец, — я б-бы тоже ему… Возможно, это и значит любить — врезать ни в чем не повинному человеку и яростно швырнуть его об танцпол, да с такой силой, чтобы сочный хруст за секунду облетел весь шумный клуб? Такемичи ощущает что-то близкое к удовлетворению, когда видит стекающую по чужому искаженному лицу черно-бордовую струйку. Будто все скопившееся внутри разочарование, отвращение и беспомощная горечь наконец нашли путь наружу через насилие. Кажется, он только что отыскал новый способ справляться с невыносимостью жизни. — Уебок, — надменно бросает Ханагаки в сторону наркомана, тихо стонущего от боли, и плюет ему прямо в глаза. — Знай свое место. Ты, блять, дышать с ним одним воздухом недостоин. Удивляют эти помпезные и пошлые фразы, которые не в первый раз сами собой вырываются изо рта, словно Такемичи ими больше не владеет. Кто-то, наверное, все же владеет, но только уже вовсе не он. А еще больше поражает тот факт, насколько глубоко наплевать на произошедшее окружающим людям — они продолжают вливать в себя алкоголь литрами, орать и трогать друг друга, не обращая внимания ни на кого, кроме себя самих. Даже ядерная война не отвлекла бы их от сладостной деградации. — Нашел, — с мрачным удовольствием рыкает Ханагаки и за шкирку выдергивает оторопевшего Сано из кучки развратных собутыльников. Еще бы пара минут и глотков — и они бы как по команде набросились на него, беззащитного и слабого, всей оравой. — Ебан-ный в рот, отп-пусти, сука.. — несвязно бормочет растрепанный и неуклюже сопротивляющийся Майки, в то время как его силой тащат через все задымленное помещение в какую-то каморку. Когда они остаются наедине, а долбящая по мозгам музыка чуть заглушается стенами узкой комнаты, Такемичи немного выдыхает. Посередине помещения с низким потолком стоит шаткая, источающая вонь кровать, а кроме нее вокруг нет ничего: ни шкафов, ни обоев, ни окон. Легко догадаться, что обычно здесь обслуживают своих вип-клиентов опытные стриптизеры. Однако сегодня, прямо сейчас тут в недовольной позе стоит самое последнее сожаление погибшего города. Манджиро. — Ну и н-нахуя ты.. меня.. сюда... — Ты обкурился? — спрашивает Ханагаки откровенно, без обиняков, изучая нездорово загустевшие омуты глаз напротив. — Ты обкурился. Снова. Ты ебанутый на голову, Майки, — парень бессильно всплескивает руками и со вздохом присаживается на край скрипящей кровати. — Сколько раз мне тебе повторять — не делай это здесь. Твои мерзкие дружки могут подсунуть тебе что угодно, в том числе и в задницу. Незаметно сдохнуть тут намного проще, чем на улице самого криминального района. Еще и ушел от меня, не предупредив… Ну почему… — Как же я н-ненавижу твою слабость, — раздраженно, будто отмахиваясь от назойливой мухи, прерывает Манджиро и с размаху садится на знакомые колени Такемичи. Тот по выработанной привычке тянется вперед, вдыхает чужую кожу и тут же теряет голову от ее особенного, кисло-сладкого запаха черного шоколада, алкоголя и пота. — Смирись с т-тем, что мы оба — никому не нужный, лишний, разлагающийся мусор, и прекрати свои блядские попытки остаться чистеньким. Я ведь уже давно испортил тебя. Его шепот с придыханием, безупречное умение соблазнять и магнитный запах вьющимися лозами вплетаются в приглушенный бит и пьяные крики толпы. Сырость и тусклый свет комнаты притупляют реальность, размывают границы, останавливают время. Ничто больше не имеет значения. — Я лишил тебя девственности, — продолжает Сано, будто наизусть читая священное писание о грехопадении, пока чужие руки жадно притягивают его все ближе, ближе, — одолжил первую сигарету. Из моего рта ты впервые попробовал алкоголь, — прикрыв глаза и искусительно улыбнувшись, он облизывает потрескавшиеся губы Ханагаки. Тихий стон растворяется в музыке за стенами каморки, словно он никогда не вырывался из горла, когда Майки с силой давит на чужой стояк. — И на учебу тебе п-похуй.. тоже из-за меня. Тебе вообще на все похуй, кроме меня, — он резко опрокидывает поверженного и подчиненного на кровать, садясь сверху, и набрасывается. Дикая, мучительная для обоих, наркотическая страсть в худых лицах и телах трещит разрушительным заревом, ледяные пальцы лезут под футболку и царапают ненавистную татуировку, калечат выстрелами даже самые воздушные прикосновения, рваные поцелуи вонзаются в шею острым лезвием меча. Их секс похож на убийство. Темное, грязное наслаждение, желание до конца изничтожить в себе все живое и при этом хоть что-то почувствовать. Такемичи хочется разорвать на куски человека, который без растяжки и прелюдий насаживается на его член и самозабвенно двигается по нему вверх-вниз, словно это все, на что он все еще способен. Майки не помнит ни о чем и ни о ком, кроме человека под ним и его проклятого имени, которое буквами смертельного приговора выгравировано на оголенной груди. Спонтанный, незащищенный половой акт в грязной, пустой, незапертой комнатушке ночного гей-клуба — это все, что осталось от них обоих. — Ты.. просто чудо, Такемичи, — бессознательно скулит Манджиро, падая на спину и на своем собственном искаженном языке умоляя войти в себя еще раз. Его волосы вымокшие и липкие, ладони вспотевшие, зрачки расширены до размеров вселенной, зажившие синяки просят о продолжении спектакля. Он прекрасен настолько, что даже ужасен, и ничего кроме него не достойно внимания. Ни жизнь, ни пропитое и выкуренное здоровье, ни дорогущая еда, ни несправедливые законы обреченного мира, ни деньги, ни никчемное образование. Только смерть в ее единственном человеческом обличии. — Я хочу умереть, — отчетливо, уверенно, приторно смакуя каждую букву шепчет Ханагаки, терзая окровавленные губы Майки, и тот счастливо улыбается в ответ. Расплывчатые, кислотно-яркие, мелькающие образы сменяются в бесконечной, хаотичной карусели громкой музыки, хриплого кашля, искусственной эйфории, страшных мыслей, пронзительных стонов и животных засосов. Такемичи до боли вжимается в чужое тело, зажмуривается и делает свой первый и последний сознательный шаг навстречу темноте. И оказывается, что он уже давно застрял в ней по самую голову.