Перед Смертью все равны

      Душа. Высшая материя, единственная истина в мире, над которой не властна даже смерть.       Авада Кедавра. Чтобы Убивающее заклятие сработало, нужно искренне желать человеку смерти.       Крестраж. Величайшее, наичернейшее злодейство не из-за человеческой жертвы — из-за разрыва души.       Как же людям понять, что не стоит страшиться смерти? Откуда же им знать, что там, за Гранью, лишь новая жизнь? Никто не помнит настоящего прошлого, всего, что помнит душа, и у людей полное право бояться неизвестного.       Но нет права избежать. Нет права на столь огромную ошибку.       Так кто же знал? Лорд Волдеморт явно не в их числе. Даже предположить не мог, что за его деяния его ждет такая плата.       И вот уже много дней — или столетий, а может, пару часов всего — наблюдал невыносимо светлые стены вокзала Кингс-Кросс с платформой девять и три четверти, что совершенно никак не менялись. Он даже с этим почти смирился, хотя первое время буйствовал, бил стены, проклинал и звал Мордреда, Смерть, черта и бога, кажется, даже рыдал как последняя жалкая девчонка, когда понял, что магия совершенно не отзывается — перед Смертью все равны. Это место как палата психиатрической больницы, только даже для сумасшествия возможности нет, и он со всей ясностью ума проводил здесь свою вечность наказания.       Как же он устал. От прошлых ошибок, настоящего и в перспективе бесконечного будущего в этом бесчисленном количестве светлых стен и пустого перрона.       Лорд Волдеморт, легендарный создатель семи крестражей, так отчаянно боявшийся смерти, сейчас настолько же отчаянно желал умереть. ***       Гарри Поттер устал от прошлого не меньше. Настоящее и его тоже съедало. Будущее даже не вставало перед глазами.       Его, жившего в постоянном противостоянии и жившего только им, убивала мирная жизнь.       Смешно подумать: он сражался за жизни, доверенные ему, за свой дом и небо над головой, не изуродованное темной меткой, а теперь отдал бы все, чтобы увидеть это снова. Чтобы вновь почувствовать, как бежит кровь по жилам вместе с желанием жить, чтобы бороться со Злом.       Он ненавидел себя за то, что чувствовал это. Он не должен так себя вести, он понимал это, и потому отвращение к себе накрывало еще больше.       После войны Гарри окончил дополнительный восьмой курс Хогвартса для участников Второй магической войны, чередуя подготовку к ТРИТОНам и судебные процессы, на которых лично оправдал или смягчил приговор многим Пожирателям, что, конечно, особого положительного отклика в народе не вызвало. За спиной у него вновь шептались, в спину же летели проклятия; он лишь научился быстро уклоняться, накладывать невербальные щиты и полог тишины и смотреть на виновных без укора или злости — со смертельной усталостью.       Экзамены, кстати, он зачем-то сдал на все «Превосходно». Хотя почему «зачем-то»? В глубине души он знал: не спал ночами, чтобы соответствовать великому врагу. Скрипел зубами, потому что половину своей жизни этот враг о нем даже не знал, да и потом, пока Герой жизнь клал на алтарь победы над ним, он клал болт на Героя, стремясь к целям гораздо большим, где сам Гарри виднелся лишь маленьким досадным препятствием. Потом, разумеется, Избранный сделал все, чтобы это «маленькое досадное препятствие» стало «большой проблемой», но суть-то в другом: он жил ради врага и только ради победы над ним, когда его самого не воспринимали всерьез.       Совершенно не понимая, почему спустя год после победы он продолжает думать о Волдеморте, хотя должен был забыть как страшный сон, Поттер пошел в Аврорат на пару с Роном. Думал, что там, за бесконечной работой, странные мысли покинут его.       Но за бесконечной работой он только устал еще больше. Покинул его лишь Рон.       Стоя на могиле лучшего друга и некрепко держа за плечи трясущуюся Гермиону, он ощутил еще одно: пустоту. Мерзкую, пожирающую его душу на пару с усталостью.       Он не должен был ломаться, должен был держаться стойким мужчиной, крепкой стеной, чтобы подруга могла опереться на него и найти силы жить дальше. Но сам в себе не мог их найти.       Падал он, падал за ним единственно дорогой человек, и никто не желал протянуть руки.       Всего спустя неделю после смерти Рона и поминок в узком кругу, на следующий день Гарри осознал себя и подругу в одной постели после похмелья и не безвинной ночи, горькой от слез и душевной боли. Кажется, его стошнило прямо там, на пол собственной квартиры, от отвращения к себе.       Оба ощущали за собой чудовищную ошибку, и Гермиона, не подняв ни разу глаз на друга — друга ли теперь? — покинула дом.       За своей жалостью к себе, Гарри Поттер не заметил одного: друзья тоже были сломаны и держались лишь друг за друга, пытались вытащить его из темной бездны, а он пытался найти смысл жить дальше, не видя очевидного. А теперь и того уже нет. Всё покинуло его.       Ни один не сможет жить спокойно, пока жив другой, ха? Похоже, только смерть спокойствие и принесет.       Чтобы Убивающее заклятие сработало, нужно искренне желать человеку смерти.       С горькой иронией помолившись, чтобы в этот раз ни в кого не отскочило, он направил палочку на себя.       Гарри Поттер, Избранный, Мальчик-Который-Выжил, отчаянно выгрызавший жизни стольких людей и свою собственную, сейчас настолько же отчаянно желал умереть. ***       Едва уловимый звук шагов.       Волдеморт медленно повернул голову. Спасительное безумие наконец накрыло его?       Из-за колонны показался нечеткий силуэт, явно приближаясь, и он принимал это за положительный ответ. Но всё равно в неясной надежде поднялся со своего места.       — Здравствуй, — хрипло поприветствовал он человека в плаще, и сам вздрогнул от своего тихого голоса: настолько давно не слышал его.       — Смерть? — спросил неизвестный и скинул глубокий капюшон, явив Волдеморту немного повзрослевшего врага с тусклыми глазами, когда-то поражавших его цветом Убивающего заклятия.       — Вообще-то, хотел спросить то же самое у тебя, Гарри Поттер, — он тоже сбросил ткань с головы, показывая, что изменился лишь внутри, и усмехнулся: — Мальчик-Который-Выжил в кои-то веки не выжил?       — Смешно, — невесело улыбнулся парень и вернул шпильку: — А ты ждал меня, как я посмотрю. Скучал, родной?       — Уже не боишься меня? — Лорд заинтересованно вскинул бы брови, если бы они у него были.       — А что ты сделаешь? Аваду кинешь? — уже с искренним смешком хмыкнул Поттер.       — И то верно. — Он обвел взглядом перрон и махнул на него рукой. — Я разбил душу и не смогу покинуть это место ближайшую вечность. Но не понимаю, почему ты здесь.       — Может, я подхожу под категорию твоего наказания на вечность? — пожал плечами и огляделся, рассматривая рельсы, неестественно светлые стены и табло со временем, застывшем на 23:59. — Ужас, ты здесь три года просидел?       — Если столько прошло с моей смерти, то да, — кивнул он, но в следующий момент глаза его расширились в совершенном шоке, и он развернулся к шуму, которого он столько времени без особой надежды ждал.       На всех парах к ним летел поезд, такой же призрачно-светлый, как и эти стены, а в противовес этому холодному оттенку окна его лучились чистым теплым светом. С громким визгом он остановился возле них, призывно раскрыв свои двери.       — Он приехал, чтобы отвезти тебя на следующую остановку. Не меня.       Гарри видел его глаза: совсем человеческие своей чистой синевой и без красных отблесков, до невозможного разочарованные, разбитые. Всего за секунду надежда с неверием в них сменились темной пустотой, и Волдеморт смежил веки.       — А я после твоей смерти скучал по тебе, — бездумно хмыкнул парень, совершенно невпопад.       — Насмехаешься, Поттер? — кинул взгляд, попытался сделать это злобно, но получилось только устало.       — Нет. Правда, хотел увидеть своего чудовищного врага, а вот пришел сюда и увидел… человека. Перед Смертью все равны, верно? — болезненно улыбнулся Гарри, почувствовав, как Том Реддл своей человечностью сейчас ненамеренно, но окончательно отрывал от него куски того, на чем держалась его личность: на ненависти и войне. — Такие громкие слова: Лорд Судеб, Темный Лорд, Избранный, Герой, а теперь стоим с тобой здесь, истинно равные, два изломанных мальчика, не нашедших места в мире, который лепили своими руками.       — Не замечал раньше за тобой склонность философствовать на высокие темы, — показательно небрежно кинул Том, внутри болезненно кривясь от того, насколько в точку он описал его состояние. Будто что-то понимал. Будто мог понять. — С чего вдруг Победителю не нашлось места в мире?       — Это тебе нужно было понимание, Том. Мне никогда не нужны были ни слава, ни восхваление, от желания принятия я отказался сам. Мне нужно было внимание, только твое, я жил ради войны с тобой. Я не сразу это понял, но ты был центром моей реальности, чудовищным, ужасным. Ты был моим врагом, и с тобой не стало моей цели. Забрал с собой всех моих близких, забрал с собой смысл моей жизни, который сам же мне создал — убить тебя. Ты был всем для меня, и ты, даже того не заметив, забрал у меня все, что могло быть мне дорого.       В совершенно неясном порыве Том приблизился в два шага к своему когда-то врагу и прижал к себе, чувствуя сопротивление недостаточно серьезное, как для Избранного. Да и как для Темного Лорда, это было странно, но притворяться здесь тем, кем он уже себя не считал, не было смысла. Обоим.       Так и застыли оба слитой фигурой, но цеплялись за одежду друг друга, пытались в этом слабом прикосновении передать чувства, не зная, как их облачить в слова.       — Тебе нужно идти, поезд не будет ждать вечно, — почти шепотом говорил Том, с удивлением ощущая горячую влагу на щеках. Никто никогда не видел его слез. И даже здесь, даже сейчас не должен увидеть — он прижал парня ближе к себе. Или тот сам обхватил его руками крепче?       — Мы здесь единственные пассажиры, он будет ждать.       — Ты здесь единственный пассажир.       — Нет таких ошибок, которые нельзя исправить.       Они замолчали, прикрыв глаза. Оба думали о своем, но об одном и том же: прощались с прошлым, которое так усердно обесценивали друг для друга прямо сейчас.       Том знал, что от него требовалось. Слова сами из груди рождались, прорываясь с боем сквозь гордость и предубеждения прошлого. Признать, произнести их означает навсегда попрощаться с великим Темным Лордом Волдемортом, которого боялись, которому кланялись в ноги и для которого как только не изворачивались, чтобы получить капельку внимания — оказалось, Гарри Поттер только здесь не был исключением из правил. Хотя нет, всё же был: из всех только он заставил Темного Лорда признать его как равного себе, только он имел связанное с ним пророчество, только он смог убить его рекордные четыре раза, и только он после окончательной смерти овладел всем этим вниманием единолично.       Всё, что произошло с Гарри Поттером по его, Волдеморта, вине, сломало его, но не уничтожило, и до сих пор он пытался спасти всех, каждую душу, даже если этой душой был враг всей его жизни.       Свет в Избранном, до сих пор лишь тускло мерцающий, сейчас разгорался с новой силой, направляя спасительные теплые лучи на путника, до костей промерзшего в ледяной тьме.       Том Реддл ведь и сам всегда желал спастись.       — Я сожалею за то, что сделал наши жизни такими, — еле слышно выдохнул он, отстранился и раскрыл глаза, впитывая всем естеством чужую светлую улыбку.       — Прощаю.       Смерть всегда была Госпожой несколько драматичной и претенциозной.       Вот и сейчас отказ от прошлого прошел показательно: раздался гудок поезда, с шумом выпустившего пар, впервые за три года время сместилось на минуту, знаменуя долгожданный новый день, а сам Том уже без удивления, лишь с насмешкой, опознал себя, как он выглядел в шестнадцать лет — когда он еще не успел пойти на преступление против себя самого. Словно мироздание притворилось, что ничего не видело: «Крестражи? Какие крестражи?».       — Видимо, это значит, что теперь у поезда точно два пассажира, — впервые за долгое время по-настоящему счастливо улыбался Гарри Поттер. — Я рад, что мы закончим эту жизнь вместе и войдем в новую так же, мой друг.       С каждым произнесенным словом с их душ падали тяжелые камни, и теперь они стояли друг напротив друга без груза прошлой войны, опустошенные — этот груз был единственным, что наполнял их суть, зато теперь стало всё просто и легко. Пустота больше не приносила горечи.       Оставить прошлое — это единственное, что нужно для новой жизни, только в их случае буквально. И Гарри с чистой совестью протянул Тому свою ладонь, разворачиваясь к дверям, но тот лишь ухмыльнулся совершенно по-мальчишечьи:       — Не буду я тебя за руку брать, Поттер.       — В следующей жизни возьмешь, вот увидишь! — смеясь на ходу, он уже бежал к платформе.       Стоило ступить на поезд, двери начали закрываться — Гарри едва успел за руку затянуть Тома в вагон, и оба они полетели на пол.       — Сказал же, что возьмешь, — все еще посмеиваясь, сказал парень и удовлетворенно прикрыл глаза, не собираясь ни вставать, ни отпускать другого.       Воспоминания распадались густой белой дымкой: почему они враждовали раньше? кем они приходились друг к другу? кто они вообще такие?       Ясным в голове оставалось одно: они душами связаны, а значит, не сможет ни один жить насыщенно, когда мертв другой. Точно так, как и говорилось в Пророчестве.       И Темный Лорд признал его как равного себе. Точно так, как и говорилось в Пророчестве.       Ведь для Смерти все мы дети, и все мы перед ней равны.