Homo alone

      Антон открывает по очереди глаза, щурится от света из приоткрытых штор, с трудом отрывая лицо от слюнявой подушки с её отпечатками на щеке. Он не знает сколько сейчас времени и сколько он проспал. И телефона нет поблизости.       — Да блять… — он наощупь шарит рукой по кровати, по тумбочке рядом, трёт глаза и медленно встаёт. Ноги приземляются на прохладный пол и судорожно ищут тапки-панды — подарок от фанатов с последнего в этом году концерта. Где они нашли вообще такой размер?       Он спускается на первый этаж, осматривает кухню-гостиную, коридор, прислушивается, проверяет остальные комнаты, осторожно заглядывая в каждую, и понимает: он дома абсолютно один. Он и оставшийся после двухдневного кутежа срач на кухне. Но Шаст почему-то совершенно этим не расстроен. Даже наоборот.       — Да неужели! Да ну нахуй! — он не верит своему счастью и размашистыми шагами радостно топает к лестнице, поднимается на второй этаж и ещё там проверяет комнаты. — Да, блять! Наконец-то все съебались!       Антон спускается вниз, шастает вокруг огромного углового дивана, заваленного подушками, каким-то шмотьём и мусором, попутно находя свой телефон на журнальном столике среди пустых пивных банок, бутылок и стаканов. Айфон беззастенчиво показывает «11:28, 31 декабря», но почему-то не с первого раза узнает хозяина. Отёкшее щетинистое лицо впервые вызывает у гаджета сомнения, и он просит подтверждения личности паролем.       — Да чё ты, бля…       Бардак в комнате и на кухне Шаст намеренно игнорирует, решая разделаться с ним чуточку попозже. Или не чуточку. Сейчас ему хочется дожрать остатки вчерашней пиццы, кем-то заботливо спрятанной в холодильник.       Он бросает два куска на тарелку и ставит в микроволновку. Желудок подаёт голос, жалобно подпевая звукам СВЧ.       Пока псевдоитальянский завтрак разогревается, Антон подключается к колонке, и спустя несколько секунд она громко орёт голосом Чака Берри, начиная счёт и призывая тусить всю ночь до самой зари.       Шаст невероятно счастлив от того, что наконец можно побыть одному и отдохнуть. И со звуками рок-н-ролла пятидесятых в него вселяется Винсент Вега, только вместо костюма на нём дурацкие тапки и махровый халат на голое тело, но движения практически один в один. Сейчас, не находясь под прицелом у камер, он двигается расслабленно, раскованно, так, как никто не видел. Ну или почти никто.       Он достаёт огненную пиццу из микроволновки и, пританцовывая с тарелкой, жадно пихает её в огромный рот и потрясывает лохматой головой в такт музыке. Вот еблан, подавишься же. Мог бы сказать кто-то, если бы сейчас находился здесь. Но он был совершенно один в этом доме и даже не думал, что это ненадолго.

***

      Сытый и слегка запыхавшийся, прихватив с собой музыкальную колонку, Антон направляется в душ, чтобы смыть с себя смрад после двухдневной пьянки и заодно долгие месяцы превозмогания усталости под рождественские композиции Джона Уилльямса. Он скидывает тапки и потный халат, зачем-то нюхает его и себя.       — Фу, блядь! — лицо кривится в гримасе, и он думает, хорошо, что Арса сейчас нет, и он не застанет его в таком виде. И вообще, он в душе не ебёт, где того черти носят. И в душе его никто тоже сейчас не ебёт. А хотелось бы, конечно, несмотря на лёгкое отвращение к самому себе. Он так соскучился.       Спустя минут десять он выходит с мокрой чистой головой, вкусно пахнущий мылом и с на всякий случай побритыми яйцами. Ну, мало ли. Антон верит в новогоднее чудо.       Надев свежий халат и снова пританцовывая, он приводит в порядок и лицо, превращаясь из бомжа в мальчишку, когда последним движением сбривает колючие волоски с щеки. У Арсения нежная, чувствительная кожа, думает он. Будто готовится, ждёт его.       Смыв пену и волоски в раковине, Шаст находит в шкафчике какой-то крем с успокаивающим эффектом. Что за крем? Хуй его знает, он не разбирается. Почти всю уходовую косметику сюда притащил Арс.       — Интересная хуйня, — похлопывающими движениями он мажет лицо, вчитываясь в надписи на тюбике. — Ничё не понял. Ладно.       Он смотрит на себя в зеркало и продолжает легонько топтать пальцами крем. Он как-то подглядывал за Арсом, когда тот подозрительно долго торчал в ванной, и видел, что тот делает так же, а не дрочит втихаря, как он думал. Monkey see, monkey do.*       Кстати, о дрочке. Дела давно минувших дней дают о себе знать, отзываясь в паху, от этого маленького воспоминания. Фоном играет «Somewhere in my memory» (очень в тему), и даже детский хор, напевающий про огни, имбирные пряники и счастливые лица, не сбивает настрой. Симфонический оркестр не может прорвать эту пелену от вынужденного воздержания.       Антон переключает трек на что-то из плейлиста «Арсдватри», где собраны все любимые песни Арсения, и спускается в гостиную. Он скидывает с дивана подушки и весь прочий хлам, шмыгнув носом и зачем-то озираясь по сторонам, плюхается на него с телефоном в руке.       Он открывает папку со скрытыми фотографиями в галерее, листает. И там всё, от совместных селфанов до обнажёнки. Свайпом вправо он ищет один из последних нюдсов, который Арсений прислал ему, стоя перед зеркалом в гримёрке театра. На нём не было ничего, кроме грима.       Антон находит фото и рвано выдыхает, разглядывая в мягком приглушённом свете живот, бёдра, ноги, сжимает и облизывает вмиг пересохшие губы, садится чуть ниже, откинувшись полностью на спинку. Второй рукой Антон поглаживает через халат свой торс, бегая глазами по экрану, цепляясь взглядом за каждый кусочек тела, спускается ладонью ниже, проводит по топорщащемуся под махровой тканью члену, со свистом втягивает воздух сквозь зубы и хрипло выдыхает.       Следующий трек в подборке «Bad Bad Girl», приятная спокойная мелодия, с подходящим ритмом. Антон прибавляет громкости, откидывает подол халата в сторону и, закрыв глаза, обхватывает ладонью член. Проведя несколько раз вверх-вниз, раздраженно шикает.       — Сука… — он откладывает телефон в сторону и снимает кольца, откидывая их на столик, возвращает руку и снова закрывает глаза.       Освободившейся рукой он гладит себя с внутренней стороны бедра, обхватывает мошонку, слегка мнёт, второй рукой плавно двигает по стволу в такт музыке и приглушённо стонет. Под закрытыми веками вспышками мелькает образ Арсения, его лицо, расплывающееся в улыбке, рука, поправляющая волосы, поблескивающие от пота шея и выглядывающая из-под чёрной рубашки грудь. Да, он всё ещё застрял в том летнем вечере на фиолетовой сцене. Загипнотизирован этими волосками и блестящим кулоном.       Антон уже сбился с ритма, дышит рвано, загнанно, шумно пыхтит носом, ускоряя движения на члене и подмахивая бёдрами навстречу руке. Ему так хорошо, он чувствует, будто Арсений здесь, рядом.       Ноги начинает сводить от напряжения. Мышцы на руке горят от того, как интенсивно двигается кулак, пока Шаст отчаянно пытается представить вместо своей ладони чужую. Он выгибается в спине и уже готов был кончить, но вдруг резко распахивает глаза от холодного прикосновения к ляжке.       — Арс?! Как ты зде… — испуганно и хрипло вскрикивает, но не успевает договорить, наблюдая, как его подрагивающий и готовый взорваться член исчезает во рту Арсения. Антон кладёт ладонь на его прохладные мокрые от снега волосы и спустя пару движений изливается в горло.       Арс со скользким звуком отстраняется, вытирая рот тыльной стороной ладони, и, несвойственно ситуации, тепло улыбается, смотря в ошалелые глаза.       — Привет, один здесь отдыхаешь? — рука всё ещё на бедре, улыбка на лице сменяется хитрой ухмылкой, когда взгляд перемещается на экран телефона, про который Антон позорно забыл. — А, вижу, не один.       Шаст резко подскакивает и обхватывает Арсения руками, падая на него сверху, целуя морозные щёки. Они валятся вдвоём на пол, сжимая друг друга в объятиях и хохоча.       — Ну ты и козлина! Почему не позвонил, что приедешь?       — И пропустить такое представление? Я минут пять как пришёл и… Ай! — его укусили за нос. — Да ладно, ещё скажи, что тебе не понравилось.