Немёртвые

      — Так вот ты какой, Великогерманский Третий Рейх, — с насмешливым спокойствием неспешно прозвучал умиротворённый мужской голос со стороны входа.       Нацист аж замер от столь неожиданного происшествия, крепко сжав в ладонях сложенные листы, подписанные его же рукою несколькими минутами ранее. Удивление так и заиграло на его лице: тёмные брови вздёрнулись вверх, а в светлых глазах блеснуло волнение, благо особого виду Третий не подал. Вот только под одеждой пробежала колкая дрожь, пройдясь по спине стайками мурашек. Но он мысленно твердил себе, убеждал в одном и том же: всё хорошо, всё под контролем.       В голове сразу же всплыл момент, как совсем недавно к нему заглядывал один из подчинённых, точно перед появлением явно держащего его на прицеле. Разминулись иль нет, так и осталось загадкой: ни стрельбы, ни шума с улицы не доносилось. Воплощение стоял спиной к вошедшему — безоружный, уязвимый — и это заставило сердце забиться в безумном ритме. Медлить было нельзя: одна ошибка могла ему стоить слишком дорого, и противник, конечно же, об этом тоже знал. Иль же нет? Собравшись в одно мгновение, немец шумно выдохнул, сменяя растерянность на безразличие. «Alles oder Nichts», — одними лишь губами повторил он, медленно поведя голову в сторону, желая обернуться к незваному гостю, что тот очень не оценил.       — Даже и не д… думай, — голос чуть дрогнул, выдавая скрываемый страх хозяина, однако тот тут же исправился: — Подними руки, чтобы я их видел, и отступи на один шаг назад. И без глупостей!       Сказав это, враг шагнул в сторону оппонента, не сводя со стройной, вытянувшейся напротив фигуры взгляда. Вдобавок к словам в его руках что-то щёлкнуло, явно намекая на серьёзность намерений. И Третий отчётливо уловил это. Бросив бумаги на тумбу, он покорно выполнил приказ, медленно подняв ладони на уровень плеч. Неспешный шаг, за ним ещё один. Отступая, он скользнул взглядом в сторону и заметил в прислонённом к стене куске зеркала отражение фигуры. Размытое, едва различимое из-за плохого состояния зеркальной поверхности, но нацист всё же разглядел и направленный на него токарев, и самого противника. «Gut», — едва заметно улыбнувшись, подумал Рейх, сразу узнав в незваном госте олицетворение вражеского государства, чьи фотографии видел не один десяток раз.       — А теперь повернись… — указал СССР, вырисовывая рукой, в которой всё так же был зажат пистолет, подобие круга. — Медленно.       Повиновался — безоговорочно и молчаливо став лицом к лицу. Чувство, что всё это слишком просто и идеально, не покидало красноармейца ни на мгновение. Не мог Третий быть так покорен — кто угодно, но только не он. И, как в подтверждение догадкам, холодные серо-зелёные глаза, встретившиеся с его собственными, так и пронзали насквозь. Вот только… горящая в них уверенность казалась фальшивкой, явной попыткой скрыть истинные эмоции. СССР чувствовал это. Сам не раз ощущал подобное. Игры в доминирование ему были не по нраву, как и сражения с себе подобными. Не в войне он видел своё будущее, не так планировал провести свою жизнь. «Верность народу, жизнь за народ, — вечное кредо, переданное ему от предшественника, а тому — от существовавшего перед ним. И именно эти слова стали последней волей его друга и наставителя РСФСР, когда жизнь угасала на глазах, а тело уже не имело сил исцелить себя. — Ты — его сила и воля; будь же покорен ему, верен». С того дня он больше не видел его, не знал, жив ли тот, а может, и давно погиб — но только чувство невосполнимой потери никуда не исчезло, сколько бы лет ни прошло.       Глаза напротив манили чем-то забытым, почти родным, и тем, чего ему так отчаянно не хватало. На мгновение даже показалось, будто он увидел в них самого себя — такого же пленника чужой несправедливой судьбы. Внутри вспыхнула надежда. Такая глупая, неуместная, но до боли живая. Желание остановить всё это и вера в то, что это ещё возможно. Олицетворение медленно опустил оружие и, сам того не осознавая, шагнул ближе. Но стоило ему сделать вдох, только разомкнуть пересохшие от волнения губы и собраться было заговорить, как Третий зло прищурился, мгновенно изменившись в лице.       Он уверенно вскинул голову, гордо взглянув на Советы сверху вниз, как в глазах сверкнуло что-то недоброе. Тонких губ коснулась сдержанная, расслабленная улыбка, что сквозь уста показался уголок верхнего клыка. СССР напрягся всем телом: слишком поздно уловив подвох, да чужой взгляд сам указал в нужном направлении. «Сволочь! — только и успел выругаться воплощение, как в поле зрения мелькнул люгер, ловко спрятанный под раскрытой, словно книга, папкой. — Чтоб тебя…». Тот лежал на столе напротив — всего в половине вытянутой руки от противника. И, не теряя момента, нацист сразу же кинулся вперёд, хватаясь за оружие, как Союз направил свой ТТ в ответ. Мгновение, и прогремели выстрелы…       — Das Schicksal ist eindeutig nicht auf Ihrer Seite, — хмыкнул немец, опуская пистолет, со ствола которого плавно вилась тонкая дымка, — die Verkörperung der Union der Sozialistischen Sowjetrepubliken.       Оглушающий грохот застрял в замкнутом пространстве четырёх стен, отголосками звеня в ушах и отдаваясь дребезгом в оконных стёклах. Доли секунды хватило, чтобы упустить превосходство, и этого оказалось достаточно для фатальных последствий. Так и не выстреливший токарев грузно свалился на деревянный пол, выскользнув из ослабевших пальцев. Горячие струйки враз заскользили вниз по повисшей руке, впитываясь в порванную ткань вокруг пробитого предплечья. Звук выстрела чуть оглушил олицетворение, не дав сразу понять, что же произошло. Он пошатнулся, но на ногах устоял, удивившись призрачному удару, что прошёлся по телу. И только рана запульсировала, а боль накрыла нещадящей волной, он стиснул зубы до скрежета, хватаясь за раненое место и стараясь сдержать голос. Всё встало на свои места.       Третий довольно хмыкнул, лицезрея происходящее. Он отвёл оружие в сторону, разглядывая изысканную рукоять люгера, украшенную узорами и выгравированными по центру инициалами. От недавней тревоги не осталось и следа — предвкушение победы над противником быстро притупило даже малейшие опасения. Однако взгляд Рейха всё равно время от времени возвращался к Советам, проверяя, способен ли тот ещё сопротивляться. Но тот держался, пусть дыхание было сбито, а из пересохшего горла одно и вырывались приглушённые вздохи и хрипы. Безотрывно глядя, СССР видел едва ли не наяву, как собственноручно душит нациста, так и показывающего всем видом, что происходящее его веселит.       — Ihr Handeln ist rücksichtslos, es wird sowohl Sie als auch Ihr Volk zerstören, — ухмыльнулся немецкое олицетворение, обходя стол и ступая в сторону противника. — Wir vermuteten, dass sie sich dazu entschließen würden, mich zu eliminieren, wir wussten, dass etwas passieren würde und bereiteten uns darauf vor. Aber dass Sie persönlich hier sind… Verstehen Sie, dass… Ihr Volk bereits tot ist?       — Врёшь… — тут же прорычал в ответ коммунист, едва дав тому договорить, как пальцы сами по себе сдавили кровоточащую рану.       В светлых глазах больше не виднелось ничего доброго, только азарт, надменность и явное удовольствие от происходящего, так и пробуждающее в душе коммуниста одно желание — прикончить эту сволочь, как и планировалось изначально. Меж ними было не больше метра, и Рейх, похоже, не чувствовал от истекающего кровью угрозы, что казалось более чем удачным шансом для ответа. Вот только Союз едва заметно пошатывался, сжимая кулаки до побелевших костяшек и чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног. И это забавляло немца, как и само воплощение Союза Советских Социалистических Республик. Подобных себе он видел мало, а вживую почти ни с кем не сталкивался. Если только не учитывать Австрию.       От одной мысли о нём внутри неприятно кольнуло, и совсем иные эмоции исказили лицо Третьего. Печаль? Грусть? А может, и само отчаяние? Пред глазами мелькнула заветная улыбка, аж сбив нациста с толку. Такая родная, такая привычная и давно забытая. Тот совсем не походил на остальных. Был слишком жизнерадостным, мягким и поистине добрым для их мира. Вечно говорил без умолку, легко перескакивая с одной мысли на другую, и всегда смеялся над глупостями. Пусть смелостью он никогда не отличался — пугался резких звуков, терялся под чужим давлением, а в особенно тревожные дни и вовсе предпочитал держаться у немца за спиной, — но всегда стремился выручить иль поддержать. Чего только стоил тот случай, как он, едва держась и забравшись на плечи теперь уже олицетворения, старательно пытался вернуть птенца в гнездо. Иль как сбегал за свежей выпечкой, переваливаясь через высокие стены, только учуяв её аромат, дабы угостить его. Да, Австрия местами был ужасно наивен и, как многие считали, глуповат, но именно за ним Третий таскался хвостиком, ровняясь и считая самым лучшим. Сам того не замечая, Рейх всегда внимательно его слушал, старался быть рядом, запоминал каждую привычку и позволял утягивать себя в любые авантюры, где не было ни приказов, ни страха, ни назревающей войны. Австрия был… тёплым? Как домашний уют, как самым родной человек; и, возможно, именно поэтому его смерть до сих пор не отпускала нациста, преследуя кошмарами и по сей день.       От последнего на душе стало как-то тоскливо. Он вновь всмотрелся в злобный взгляд глубоких зелёных глаз напротив — почти таких же, как у человека в спецкостюме. В памяти отчётливо возобновился злополучный день: тот же кабинет, те же безразличные лица, тяжёлый воздух, пропитанный запахом спирта, медикаментов и чего-то металлического. Холодный свет ламп, серые стены и переливающаяся зеленовато-синим жидкость внутри шприца, от одного вида которого по спине пробежал холодок. «Ohne Opfer gibt es keinen Erfolg», — спокойно произнёс мужчина в белом халате, наблюдая через толстое стекло, где по ту сторону, связав по рукам и ногам, бросили умирать его друга. Рейх тогда стоял рядом, не в силах ни отвести взгляд, ни как-либо помочь. Внутри всё бурлило, выло от безысходности и страха. Хотелось броситься туда, спасти столь родного сердцу человека и, пожалуй, единственного в мире, кто искренне любил Третьего. Но он не мог. Не мог ни пойти против людей, что издевались над ними и испытывали ту чёртову мёртвую воду, ни против системы, что носила название его страны.       Мучился тот долго — час, а может, два. Его тело ломало в болезненных судорогах, выгибало так сильно, что крепления жалобно скрипели под натиском. Он рыдал, захлёбывался собственным дыханием, просил прекратить это, звал немца по имени и умолял помочь. Но Германия лишь смотрел, трясся мелкой дрожью, чувствуя, как из глаз вот-вот потекут слёзы. Он винил себя, ненавидел за то, что не мог пойти против клятвы верности, что жгла ничуть не хуже раскалённого клейма. А когда Австрия завыл, вывернулся так, что человек не был способен на что-то подобное — Рейх не выдержал. Он резко отвёл взгляд в сторону, стиснув зубы до боли. К горлу подкатывал ком, дышать было тяжело аж до боли, а смотреть просто уже не хватало сил.       «Nein-nein-nein, — вдруг усмехнулся мужчина рядом. — Schau nicht weg». Чужие пальцы с силой впились в плечо молодого олицетворения, грубо дёрнув обратно, практически впечатав в стекло. Он попытался вырваться, хотя бы немного отвернуть голову, но хватка стала только сильнее.       — Schau, Reich! — прошипел тот ему почти в самое ухо, до боли сжимая кожу сквозь ткань. — Beobachten Sie und denken Sie daran, was mit Ihnen passieren wird, wenn Sie nicht gehorchen!       Происходящее за стеклом казалось в разы хуже прежнего. Тело австрийца дёргалось в агонии, пальцы судорожно скребли койку под ним, а из сорванного горла вырывались хрипы вперемешку с подобием крика. А потом Австрия остановился, тяжело хватая воздух ртом, запрокидывая при этом голову. Минута, две — может, куда больше, — но он так и замер, прекратив делать хоть что-то. Словно уснул, наконец ощутив долгожданное облегчение. И в помещении наступила тишина. Рейх застыл вместе со всеми, глядя перед собой и чувствуя, как внутри медленно расползается ужас. Он не помог ему, не спас. Своим бездействием позволил этим монстрам погубить самого родного и смотрел на это, пока парень мучался и страдал. Чужая хватка давно ослабла, да и, если подумать, пожелай он пойти против приказа, это его не остановило бы. Вот только…       — Herr Siegfried, es scheint, dass es nicht geklappt hat… — рядом прозвучавший голос вмиг отвлёк олицетворение от мучительных мыслей, заставив вновь поднять взгляд на стекло.       Прошло не больше нескольких секунд, как тело вдруг дёрнулось. Неспешно, едва уловимо, но настолько отчётливо, что подобное невозможно было ни с чем спутать. По спине пробежали мурашки, когда крепления жалобно задребезжали, а по комнате прокатился металлический лязг. Мертвец, как был уверен Третий, резко выгнулся дугой, забившись в судорогах с такой силой, что старая койка-каталка грозилась переломиться вместе с ним. Голова запрокинулась ещё сильнее, руки хаотично задёргались, ногти заскребли по поверхности койки. Рот распахнулся в немом, невозможном крике, суставы выворачивались под неестественными углами, а напряжённые до предела мышцы ходили под кожей уродливыми волнами.       Кто-то спешно отшатнулся от двери, не в силах смотреть на происходящее. То, что творилось с австрийцем, то, во что он превращался прямо на глазах, казалось страшным кошмаром, внезапно ставшим реальностью. Немец тоже пошатнулся, не имея больше сил сдерживаться. Ноги дрожали, всё тело тряслось от первобытного ужаса, но ему не дали отступить, заставляя всматриваться в происходящее по ту сторону.       — Danach gibt es kein Zurück mehr, nur Zerstörung. Das ist nicht mehr dein Freund, er ist nicht tot, weißt du? — спокойный голос пугал не меньше происходящего. От чужого дыхания волосы на затылке едва не вставали дыбом. — Alles, was du über ihn wusstest, alles, was er war, ist vor Minuten gestorben. Und wenn du jetzt diese Tür öffnest, wird er dich ohne mit der Wimper zu zucken töten.       С того дня прошло лет пять, но урок немец усвоил на всю жизнь. Полученные знания он впитывал как губка — то ли боясь однажды стать подобным, то ли стремясь уберечь себя от встречи с… ними. Воспоминания держали его цепкой хваткой, но белые стены постепенно сменились на быт старой лачужки, а впереди вновь оказался СССР. Третий крепче сжал в ладони люгер, чувствуя холод металла даже сквозь перчатку. Указательный палец лёг на курок, но нажать его почему-то не получалось. Сердце билось всё быстрее, отдаваясь тяжёлыми ударами под рёбрами, а по виску медленно скатилась капля холодного пота. Он должен выстрелить. Должен закончить всё сейчас, но что-то мешало, прямо останавливало его каждый раз, только немец был уверен, что готов.       — Ich würde das nicht tun wollen, aber an deiner Stelle würde ich das Gleiche tun, — негромко произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал строже и увереннее. — Ich werde alles richtig machen, ohne traurige Konsequenz…       Но не успел тот и договорить, как русский вдруг сорвался с места, оказавшись непозволительно близко. Немецкое воплощение аж вздрогнул от неожиданности. Навалившись с целого плеча, Советы, пусть и неуклюже, толкнул немца в сторону, едва не сбивая с ног. Боль враз просекла раненую руку, заставив зажмуриться и до скрежета стиснуть зубы, но отступать было уже поздно. Окровавленной ладонью он схватился за люгер, намертво вцепившись онемевшими пальцами в выступающие части пистолета. Кожа скользила от крови, хватка то и дело ослабевала, но СССР продолжал упрямо цепляться за оружие, зная, что от этого зависит его жизнь. Второй рукой он судорожно ухватился за китель нациста, так, что ткань жалобно затрещала. А поймав наконец опору, рванул пистолет на себя что было сил, пытаясь одним резким движением выдрать его из чужой ладони. Вот только Третий уловил его намерение куда раньше, чем тот рассчитывал.       Манёвр не удался, и выбитый из ладоней парабеллум звучно врезался в уголок стола, отлетев куда-то за пределы видимости. Красноармеец цыкнул от досады и невольно ослабил хватку, уловив, что немец остался безоружным. Но Рейх и не думал сдаваться. Едва ощутив свободу, он резко отпрянул в сторону, разрывая дистанцию, и, не теряя ни секунды, замахнулся, целясь коммунисту прямо в голову. Однако выпад вышел слишком поспешным. То ли сказалось волнение, то ли сам удар оказался плохо рассчитан, но СССР успел уклониться, лишь почувствовав, как кулак со свистом рассёк воздух у самого лица. А после, не дав врагу и опомниться, ответил тем же.       Кулак попал нацисту в челюсть. Отчётливый стук зубов, такой неприятный и, казалось, до невозможного громкий, услышал даже Советы. Противник резко отшатнулся и широко распахнул глаза, тут же хватаясь за лицо и закрывая обеими ладонями рот. Меж аккуратных пальцев просочилась тонкая струйка алой жидкости, скатываясь с подбородка светлыми каплями. Он задрожал, замычал в сдавленном крике, вцепившись ногтями в край стола и навалившись на него всем весом. Замотав головой, Рейх согнулся едва не в три погибели и как только убрал ладонь из открытого рта, потекла смешавшаяся со слюной кровь.       Союз на мгновение опешил, но почти сразу понял, что тот повредил себе язык. Терять время было нельзя. Не сводя взгляда с врага, он принялся искать оружие, лихорадочно оглядываясь по сторонам. ТТ должен быть где-то рядом, вот только взгляд вновь и вновь цеплялся лишь за перевёрнутую мебель да разбросанные бумаги. Как лязг металла заставил воплощение обернуться. В то же мгновение в каком-то сантиметре от глаз Советов пронеслось лезвие, самым кончиком рассекая кожу вдоль переносицы. Олицетворение резко отшатнулся, чувствуя, как тёплая кровь брызнула на лицо, а немец, зло что-то выкрикнув, бросился вперёд. Явно движимый слепой яростью он наносил быстрые, беспорядочные удары, что нож то и дело мелькал перед глазами. Коммунист едва успевал увернуться, да некоторые всё же достигали цели, кромсая и одежду, и плоть. Но вдруг Третий замер. Враз сократив дистанцию, он навалился всем телом. Одна рука вцепилась СССР под грудь, другая удерживала нож. Мгновение — и поверхность ушла из-под ног, а оба, не удержав равновесия, рухнули на пол.       С глухим стуком Союз приложился затылком о дощатый пол, что в глазах на миг потемнело. Не прошло и секунды, как яркая вспышка вернула окружающий мир обратно, а перед лицом уже мелькнул чужой кулак. Первый удар вышел слабым и почти вслепую: костяшки лишь скользнули по правой стороне подбородка, едва причинив вред. Второй остановить тоже не удалось. Он пришёлся в скулу, отчего и без того травмированное место вспыхнуло жгучей болью, запульсировало. Но прежде чем коммунист успел отреагировать, чтобы ответить, Рейх схватился за стилет. Узкий клинок сверкнул в полумраке, как сердце воплощения советской страны пропустило удар. Отбиться не было и шанса. Рефлекторно выставив перед собой руки, СССР закрыл лицо от удара, жертвуя и без того травмированной рукой. Лезвие вошло между костями у основания указательного и среднего пальцев, с отвратительной лёгкостью рассекая мышцы и сухожилия. На долю секунды боли не было вовсе — лишь странное, чужеродное чувство, будто сквозь ладонь проталкивают раскалённый прут. А уже в следующее мгновение жгучая боль молнией прошибла всю руку до самого плеча. Острый конец показался с тыльной стороны кисти, войдя так глубоко, что кончиками пальцев Советы мог бы коснуться самой крестовины. Пальцы сами собой дёрнулись и тут же перестали слушаться, сжимаясь в судорожном спазме вокруг холодной стали.       — Твою мать! — выкрикнул красноармеец, вцепился второй рукой за рукоять поверх чужой ладони и оттолкнул врага.       Но Третий лишь сильнее вцепился в рукоять, навалился всем телом и с силой продавил стилет вниз, метя прямо в голову красноармейца. Остриё дрожало всего в нескольких сантиметрах от лица, то приближаясь, то вновь отдаляясь под натиском обеих рук. Силы стремительно покидали Союза. Раненая кисть горела нестерпимой болью, пальцы почти перестали слушаться, а тёплая кровь, стекая по клинку, срывалась с острия и капала ему на лоб. «Да чтоб тебя!» — с последним отчаянным усилием коммунист резко увёл клинок в сторону и, вложив остатки сил в рывок, опрокинул немца с себя. Вот только Рейх, словно пиявка, и не думал отпускать добычу. Уже падая на бок, он мёртвой хваткой вцепился в лицо коммуниста. Короткие ногти полоснули по щеке, оставляя за собой тонкие кровавые борозды. Пальцы судорожно заскользили выше, лихорадочно нащупывая хоть что-нибудь, за что можно ухватиться. Коснулись переносицы, скулы… и вдруг большой палец с силой вдавился в правую глазницу.       Диким зверем взвыл Советы от боли, отталкивая с себя Рейха и отползая назад. Немец живо подскочил на ноги, отступил сгорбившись и поглядывая на заметавшегося противника, вырвавшего из руки стилет и сдавившего залитое кровью лицо ладонью. Сам немец молча осмотрелся, как недалеко от ног СССР он заметил его ТТ.       — Больно! Больно… — не сдерживая эмоций, проскулил советское олицетворение, стараясь зажать кровоточащую глазницу. — Тварь нацистская, убью! Убью, сволочь!       Внутри всё болело, пульсировало, что голова словно раскалывалась. Глаз не видел, а при попытке повернуть глазное яблоко, становилось только хуже. Прижимая ладонь, он чувствовал, что что-то не так, ощущая, как с кровью что-то вытекало. Мир словно отошёл на второй план, боль глушила и страх, и чувство самосохранения. Хотелось как можно скорее избавиться от источника мучения, вырвать его и вздохнуть спокойно. СССР сцепил зубы до скрипа, мыча что-то невнятное. Даже рука так не причиняла дискомфорта, что словно плечо не было пробито иль ладонь проткнута насквозь. Так бы он и просидел ещё долго, забыв о противнике за спиной и всей ситуации, если бы не голос, раздавшийся по левое плечо.       — Umdrehen, — тот звучал уверенно и непоколебимо, но Союзу было плевать, — Du bist ein Soldat, wie ich, also nimm die Kugel stolz und selbstbewusst hin, ich möchte dir nicht in den Rücken schießen.       Коммунист зло выругался, шипя и постанывая от боли. Его трясло как от качки на плоту, что в шторм выбрался в море. Боль сводила с ума, весь он был в крови, и та не останавливалась. До немца ему не было дела, плевал он на его правильность и героизм, да внутри что-то защемило, не хотелось умирать вот так. Пересилить себя было трудно, чуть повернув голову, он взглянул на того целым глазом. Фигура напротив была мутной, всё словно шевелилось и качалось, как и сам нацист. Он видел его размытым пятном, не разбирал, где голова, а где ноги, что уже говорить о пистолете в его руках. О том, что оружие было, он понял бы и без пояснений, не славился немец перерезанием другим глоток. Рейх буравил того взглядом не меньше, забывая через раз и моргать. «Schießen, — приказывал сам себе Третий, как палец скользнул на курок. — Schießen!» Сглотнув кровавый ком, он звучно выдохнул. И только палец прижался сильнее, готовясь выпустить пулю, под ногами всё задрожало.       Как в разгар непогоды, с звучным громыханием, вспышка осветила мрак за окном. От удара о землю всё задребезжало, домашняя утварь заходила ходуном, сваливаясь на пол. Заколыхал и самих олицетворений. Если Третий устоял на ногах, то Советы опасно качнулся, упираясь в пол ладонями и левым коленом. И, прежде чем кто-то из них что-то понял, громкий взрыв раздался вблизи постройки, выбив поднявшейся волной все окна внутрь, а следом не выдержал и глиняный дом.

***

      Слабый ветерок неспешно покачивал ветви молодых клёнов, осыпая отмирающие листья, раскрашенные в желтый, красный и оранжевый цвета. Вокруг ещё ощущалась летняя жара, а полевые цветы во всю пахли сладким ароматом, маня не спрятавшихся насекомых, пускай прошла уже добрая часть сентября. Одно из таковых, а именно неуклюжий шмель, пролетел прямо над головой Советов, громко зажужжав над копной тёмных волос, зацепившись ворсистыми лапками за пряди. СССР рефлекторно пригнулся, касаясь макушки рукой и спешно оборачиваясь, как того и след простыл, оставляя за собой лишь отдаляющийся писк.       Хмыкнув, Советы вернулся к своему занятию, подбирая брошенный от неожиданности ножичек, воткнувшийся острием в сырую после недавнего дождя землю. Служившее уже не первый год, как в бою, так и быту изделие было порядка изношено, что очень четко виднелось на треснувшей деревянной рукоятке. Сталь тоже потрепало, помимо царапин, на кончике лезвия виднелись мелкие зазубрины, однако, каким бы подпорченным он не казался, олицетворение ценил его, ценя за качество и верную службу. Но не успел коммунисты приступить к продолжению вырезания очередной фигуры из дерева, как послышались отчетливые и довольно быстрые приближающиеся шаги.       — Чего ищете? — где-то сверху прозвучал юношеский голос, звучавший впереди собственного хозяина. И только олицетворение оглянулся, поднял карие, как сердцевина грецкого ореха, глаза к небу, над насыпью показалась худощавая фигура. — Хорошего дня, товарищ Отчизна!       — Здравствуй, Лёша, — Союз миролюбиво улыбнулся, узнав в прибывшем одного из солдат, ставшего близким другом воплощению. Кивая в знак приветствия и откладывая незаконченную деревянную птичку, он выпрямился, отряхиваясь от щепок и древесной стружки. — Шмель над головой пролетел, вот я и оглядывался. А ты чего не с остальными? Неужели что-то уже выудили?       На вопрос парень захохотал, прищуривая большие зелёные глаза и сияя в широкой улыбке. Голос его был звонким, точно, как трели соловья, жаль только петь не умел, да не хотел, сколько бы его не упрашивали. Он так расплылся в улыбке, что яркие веснушки словно ожили, так и заиграв на загоревшем лице. Гордовито вскинув голову, что отросшие рыжие пряди, выбившиеся из короткого хвоста, растрепались торча в стороны, он задрал нос, довольно воскликнул, расставив руки в боки.       — Обижаете, товарищ, перед вами лучший из лучших, золото, а не связист, — молодой солдат аж засветился от само похвалы. — Во всём полке нет лучше ушей, чем ваш Алексей! Так-то.       Союз засмеялся едва не во весь голос, так выходка Рыжика — так порой называли того сослуживцы, была по душе коммунисту. Парнишка тоже подхватил настрой, но быстро отвлёкся, вспоминая, по какой причине так спешил к СССР. Воровато оглянувшись, он присел на корточки, нагнувшись поближе к лицу собеседника. Красноармеец сразу уловил, что тот хочет. Забравшись на один из ящиков, служивший ему за стульчик, он почти поравнялся с ним в росте, внимательно слушая друга.       — Поступила информация, что недалеко от наших позиций немцы в деревне обосновались, командный пункт устроили, что ли, — Алексей на миг задумался, тут же продолжив: — Там будет и немецкое олицетворение.       — Не шутишь? — коммунист живо отпрянул от того, удивлённо выпучив глаза. Мысли потоком лились в голове, новость была и хорошей, и в то же время ужасной. Олицетворения огромная редкость в их время, что и в живую не встретиться толком, особенно учитывая тот факт, что их жёстко контролируют, да и война говорила своё слово последней. — Где он сейчас? Ты что-то ещё об этом знаешь?       — Стоп-стоп! — выставив перед собой, парень поспешно перебил Советы, удивляясь напору, не меньше, чем красноармеец информации. Тот так живо залепетал, что Лёшка был уверен: так просто от него не отстанут, допрос безоговорочно обеспечен. И только СССР сбавил обороты, тот облегчённо выдохнул. — Недалеко от Барановичей это. Сами же знаете, город немец держит знатно, вот этого и выпустили неподалёку. Но не в этом суть, ох!..       Солдат громко воскликнул, как позади, навалившись что было сил на спину, его настиг один из товарищей. Лёшка возмущённо завопил, требуя отпустить его немедленно. Он едва не свалился с края траншеи, упав на четвереньки и крича об этом напавшему. А тот, заливисто смеясь, ни в какую не отпускал парня, что-то там твердя о нападении. В короткостриженом воплощение сразу же узнал третьего из их компании — Талгата, простого пехотинца, казаха по национальности. Образования тот почти не имел, несколько классов от силы, но был начитан до невозможности. Тяжело было найти хоть что-то, в чём он бы не знался, не слышал или не читал. «Вот нравится мне Достоевский, но Гоголя я тоже люблю. Ох, и Бунина, Куприна… — мог часами перечислять мужчина, нарочно дразня Алексея, что книги и на дух не переносил. — Эх, вот бы вновь что-то почитать, в руках подержать, запах вдохнуть». Вот и сейчас он щекотал друга, изваливая в грязи, прекрасно понимая, что тот будет очень недоволен и зол.       Советы за этим лишь молча наблюдал, не решаясь вмешаться. Подобные выходки были не впервые, да и это были больше игры, нежели настоящие драки. Сам коммунист редко в них принимал участие, но быть зрителем тоже привлекало, навеивая некое умиротворение и покой. В какой-то момент темноволосый ослабил хватку, давая фору жертве сея развлечения. И только Алексей уловил это, тут же вырвался из хватки, рванув к СССР, спрыгнув в два ловких прыжка вниз. Рыжик сразу же спрятался за олицетворением, загадочно выглядывая со спины. Казах лишь хмыкнул на это, поудобнее разместился на земле, согнув одну ногу в колене, а вторую прижимая к себе.       — Не боись, трусишка, не буду я больше тебя трогать, — скривив губы в коварной ухмылке, он дразняще заиграл бровями, получая в ответ фырканье. — Чёрт с тобой, Рыжик, лучше расскажи товарищу, что мы слышали.       — Я уже, — выходя из-за спасителя, парень распустил хвостик, выпутывая самодельную ленточку из платка. — Ты меня сбил, налетел как коршун, на меня родимого. Ни стыда, ни совести!       — Да-да, — задумчиво посмеялся Талгат, как-то грустно взглянув на Советы. — Что же, пойдёмте лучше к нашим, а то снова пропустим что-то веселое.       — Или вкусное! — Добавил Лёшка, завязав волосы в хвостик.

***

      Советы очнулся внезапно, точно так же, как и провалился в беспамятство. Беспроглядная тьма окружала его отовсюду, давила одновременно и своей теснотой и бескрайностью, словно ты падаешь в вечное небытие. В какой-то момент стало неимоверно легко. Олицетворение ощутил неимоверное наслаждение от минут покоя, как мир начал сереть, меняться и выкидывать его в реальность.       Новый вдох поддался куда проще прежнего, неприятно обдавая всё внутри прохладой и усилив чувство жажды. Раны заныли, всё тело болело и изводило, кидая то в жар, то холод. Голова как литый шар, неподвижна и скована в неких тисках, так и пульсирующих, сжимающих до потери памяти. Он взвыл от боли, попытался пошевелиться, но это принесло только больше мучений. Руки не слушались, ноги, да даже повернуть голову не удавалось, будто его придавило невидимой стеной. Он метался, кричал, но всё было без толку, ничего не происходило, ничего он сделать не мог.       Сколько это длилось, Союз точно не знал. Может час, день, месяц иль даже годы. В неизбежности грядущего он давно смирился, бороться смысла не было, он попросту его не видел. Он не слышал ни своего голоса, ни мыслей, звуков иль хотя бы чего-то. Просто падая в густую непроглядную темноту, пока… Что-то странное, не похожее ни на что, где-то произошло. Это был не звук, скорее вибрация, повторившаяся через какое-то время. СССР сперва игнорировал её, скидывая всё на медленное схождения с ума, пока то же самое, но куда чётче и яснее, не проявилось вновь.       — UdSSR? — словно где-то из-под воды донесся чей-то голос, отдаваясь пульсирующей болью в висках и вырвав воплощение из вечности.       Кинувшись вперёд, он в ужасе распахнул глаза, давясь от каждого вдоха. В голове сразу же зазвучал противный писк, что последовал за звучавшей речью, только он очнулся. Чертыхаясь, коммунист схватился за голову, вцепившись пальцами в темные волосы, как всё вокруг закружилось, вызывая ощущение тошноты. Голос вновь прозвучал, но куда ближе и чётче чем до этого и суть его стала понятной. Его кто-то звал по имени.       Неспешно поддавшись вперёд, он принял сидячее положение, упираясь локтем на прижатую к себе ногу. Согнувшись едва не пополам, что спина и шея тут же отозвались весьма уловимой болью, он наконец задышал нормально, не задыхаясь от каждой новой попытки. Лишь сейчас он заметил силуэт, неподвижно сидящий рядом. И только он шелохнулся, мужчина понял, что видит только одним глазом. Левый функционировал как положено, но мир всё продолжал местами расплываться, не давая сфокусироваться, но вот правый… Он на автомате потянулся к лицу, касаясь указательным и безымянным пальцами чего-то мешающего. Что-то мягкое и шершавое, поддающееся, стоит надавить пальцем. Потерев, он почувствовал тоненькие ниточки, отделяющиеся от общей части, что сразу дало понять — это бинты.       — Ти как сибя чуфстфуешь? — так ясно и отчётливо прозвучала русская речь со слегка резким акцентом, а сидящая рядом фигура качнулась в его сторону.       — Помолчи… — зло рыкнул Советы, что собственный голос эхом отдался в голове, скребясь где-то внутри.       Коммунист встряхнул головой, плотно сжал глаз и проморгался, стараясь всмотреться в силуэт, но тот не становился чётче. Вдруг некто потянулся к нему и открытой щеки что-то коснулось, осторожно проведя по коже. Олицетворение едва не подскочил, простое действие ощущалось в разы сильнее и местами как-то странно, но ладонь снова прижалась, убрав волосы и касаясь лба. Кожу в раз обдало волной дрожи, тепло чужого тела приятно согревало, что не хотелось, дабы этот миг прекращался. Силуэт что-то говорил, повторял несколько раз, но коммунист был словно в прострации. Хотелось прилечь, забыть всё произошедшее и оказаться где-то далеко-далеко, подальше от боли и дискомфорта. Он чувствовал, как чужие пальцы обхватили его плечо, затормошили, потрепали что-то спрашивая, но о не слушал, думая о чём-то совсем ином. Как боль в левой щеке тут же отрезвила помутневший разум, возвращая остатки блуждающего разума.       Звонкий шлепок эхом разнёсся в ушах, а жгущее покалывание медленно расползлось по коже. От неожиданности мужчина вскочил с места, хватая нахала за поднесённую к нему вторую руку и ошалелым, полным недовольства и возмущения взглядом, одарил, казалось бы, незнакомца. Некто, чьё лицо он всё не мог разглядеть, также закопошился, стараясь отстраниться как можно подальше и освободить руку, в которой что-то звякнуло. Союз насторожился, прищуриваясь он вгляделся в лицо напротив, узнавая в том знакомые черты. Косой шрам от губы рассекал левую щеку ровно по центру, прерываясь где-то на уровне скул. Этого шрама было достаточно, дабы узнать кому он принадлежит, однако, взгляд самовольно скользнул далее, рассматривая: испачканное в темных пятнах пыли лицо, кровавую полосу на лбу, беспорядочные тёмные красные волосы и недовольный взгляд серо-зелёных, просто-таки сверлящий его насквозь глаз.       — Hör auf damit, — зло зыркая, потребовал у того Рейх, — пусти!       — С чего это вдруг я должен? — непроизвольная ненависть сама по себе начала накатывать на коммуниста от чего тот, крепче сжав ладонь врага, не сводил с того взора.       Воспоминания о провальной операции в раз возобновились в памяти, как и то, какие увечья нанёс ему враг. От желания мести кровь вскипала в жилах, хотелось в ответ вырвать нацисту глаз, а может даже оба, чтобы жизнь мёдом не казалась. А тот, словно улавливая мысли и настрой противника, распалял злобу, ехидно ухмыляясь и с хитрым прищуром поглядывая.       Перебрав указательным и большим пальцами вверх по внутренней стороне чужой ладони, коммунист соприкоснулся с чем-то холодным и гладким. Он сразу вспомнил о предмете, что ранее привлекал его внимание, да только разглядеть всё не получалось. Насильно развернув кисть, он увидел простенький карпульный шприц, толстая игла которого угрожающе была направлена в его сторону. «Так вот что это было», — удивление лишь слегка отразилось на его лице, не считая злобы, что накрыла его сполна следом. Схватив второй рукой того за ворот кителя, он прижал его вплотную к себе, заглядывая в глаза напротив.       — Что это? — Советы вцепился в кисть мертвой хваткой, сжимая ту до беления костяшек, что цилиндр меж чужих пальцев уловимо скрипнул, грозясь треснуть в любой момент. — Что ты вколол мне?       Рейх лишь одарил того высокомерным взглядом, ухмыляясь и смотря коммунисту точь-точь в глаза. Это бесило воплощение до дрожи, так и провоцируя забить того до полусмерти. Вдруг картинка пред ним на мгновение качнулась, обдавая следом тело ощутимым чувством бега сотен мурашек по коже. Странное чувство, как натянутая струна, балансировало, неся за собой холодок и некие подозрения, что его отравили иль поразили чем-то смертоносным. Пальцы рук слегка онемевали, держать врага это не мешало, но волнение накатывало всё больше и больше.       — Отвечай, немец, я в игры играть не буду! — вторил он, едва не переходя на крик, но старательно пытаясь не выказать открытого волнения и уж тем более страхов. — Что ты мне ввёл, паразит?       В ответ немец лишь хмыкнул, отворачиваясь от Совета и всем видом демонстрируя, что он не намерен что-либо говорить. Коммунист сжал ладонь сильнее, угрожающе повторяя один и тот же вопрос, но, не смотря на боль, тот молчал. Олицетворение повторно взглянул на шприц меж чужих пальцев, что был почти пуст. На дне ещё плескалась пара капель, переливаясь неестественно зелено-сними цветом. Он сразу же сообразил, что доза вещества уже в его крови и во всю воздействует, не пойми какими действиями, будь то отрава иль чего хуже. Переведя взгляд на врага, он лишь на миг уловил ответное любопытство, прежде чем Рейх вновь отвернулся.       «Чтоб ты был проклят, сволочь», — от беспрерывного мозгового штурма у Союза уже начинала побаливать голова, но ответ, как ему казалось, близок, но он его не видел. Злость буквально пульсировала в висках, а желание убить врага сейчас же звучало как мантра, повторяясь раз за разом. Стараясь хоть немного её унять, он прикрыл глаз, но попытка нациста вырвать собственную кисть из его руки стала фатальной. Сжав что есть силы, он с неприятным хрустом раздавил стеклянный цилиндр в чужих руках, раня при этом Третьего.       — Ah! — звонко вскрикнул нацист, вырвавшись из хватки и прижимая к себе раненную ладонь.       Выпущенный цилиндр глухо упал на землю, звякнув оставшимися в нём кусками стекла. Обратив на это внимание, красноармеец отпустил немца. Тот быстро попятился назад, присел на землю, шипя и с ненавистью косясь на стоящего перед ним. Его ладонь болела, кровила, а в самой ране всё ещё оставались мелкие осколки, принося ещё больше дискомфорта, чем сами порезы. Аккуратно разжав пальцы на подрагивающей конечности, он убедился, что стекляшки и правда там были, но это лишь видимые из них.       Наблюдая за нацистом, Советы непроизвольно задумался. Лишь сейчас коммунист оглянулся, понимая, что находится не там, где их настиг обстрел. Он вспомнил бой, как земля дрожала, вибрировала под ногами от массивных артиллерийских ударов, разрывающих всё. В том, что это была именно артиллерия, он был уверен, малый, но опыт позволял это определить. Вспомнил он и каждого, кто был с ним в тот день, чья жизнь оборвалась в момент наступления. Вот они штурмом идут на небольшой городок, где засели немцы и там же, как неоднократно докладывала разведка, а после узнал и сам Советы от Алексея, появлялся и нацистское воплощение. План был продуман до невозможности, везде были свои люди и враг буквально был на ладони, но что-то пошло не так.       Удар был беспощадным, унося жизни и своих и чужих. Кто именно бил по деревне: свои иль сами нацисты, СССР не знал, да и толку от этого уже не было. В сердце горело пламя веры в свой народ, свою армию и командиров. Не верил и не поверил бы ни за что воплощение, что могут граждане его родины подставить вот так собственных солдат и олицетворение. Он помнил также и тот взрыв у дома, где они были с Рейхом вместе. Вывод о его спасении очевиден, но почему тот это сделал?       — Ти миня слышать? — прозвучал голос извне, отвлекая от единого потока мыслей и воспоминаний.       — Слышу, — приходя в себя, нехотя ответил коммунист. — Говори на немецком, не оскверняй своим противным акцентом мой родной язык.       Рейх лишь фыркнул, завязывая узелком концы бинтов перевязанной ладони. Закончив, он надкусил один конец и, с отчётливым звуком, оторвал лишнее, складывая в лежащую рядом медицинскую сумку. Советы сразу же узнал в ней ту самую, что была в помещении, где они дрались на смерть. Та незаметно стояла у стола, спрятанная за его углом. В этот самый момент прозвучал звук соприкосновения чего-то стеклянного, привлекший коммуниста. Немец активно копошился в поисках чего-то, достав пару из шприцов, как тот, что валялся в сырой земле. Хмыкнув, Союз неспешно шагнул в его сторону, смотря как тот ловко умостил оставшиеся бинты в маленький кармашек сбоку, быстро ту закрывая.       Немец напрягся, стоило русскому поравняться с ним. Сверля того взглядом, он всем своим видом показывал, что готов вступить с ним в бой повторно, но тот проигнорировал его. Попросту отвернувшись, СССР прошёл мимо немца, устремившись в глубь леса, подальше от виднеющейся позади деревни. Точнее того, что когда-то ею было.       — Wohin gehst du? — кинул тому вслед Рейх, вскочив с места и глядя в удаляющийся силуэт, что молчаливо скрылся за деревьями.       Проведя того взглядом, Третий фыркнул, поднимая свою сумку и закидываю ту на плечо. «Narr, der sich selbst ins Grab fährt, — он неспешно направился в сторону деревни, где, скорее всего, кто-то из его людей да остался. — Er ist gerade aus der anderen Welt zurückgekehrt und hat es bereits eilig, zurückzukommen. Als ob er das nicht wüsste…» Он замер как вкопанный, перед глазами так и промелькнули воспоминания, связанные с Австрией. Фантазия сама дорисовала моменты, как советское олицетворение, становится подобным ему, теряя человечность и превращаясь в настоящего монстра.       Взглотнув подкативший к горлу ком, он задумался, сверивая все «за» и «против». Чувство ответственности тяжёлым грузом навалилось на его плечи, давя непосильным грузом. «Du hast ihm das Medikament selbst injiziert, — повторял внутренний голос. — Wenn Sie die Arbeit nicht zu Ende bringen, ist alles umsonst». Схожее гложило его и в момент после артобстрела, когда нацист, выбравшись из-под завалов, увидел ещё живого русского. Жизнь уже покидала искалеченное тело, вытекая вместе с алой жидкостью. Он долго решался, добить иль спасти врага. Заносил нож над его горлом, даже задушить хотел, но не смог. Сквозь приоткрытое веко тот слепо смотрел на немца, не видя от тянувшей за собой тьмы и пелены боли, но Рейх понимал, шанс есть и он зависит от него.       — Ich habe es für mich selbst noch schlimmer gemacht! — зло крикнул тот, ударив краем сапога по земле. Вздохнув, он устремился следом за Союзом, только и вторя: Warten! Bleiben!       Найти коммуниста не составило труда, благо тот шёл неспеша и только в одном направлении. Только впереди показалась знакомая шинель, он поторопился, перепрыгивая через кочки и иные помехи. Коммунист тоже заметил немца, услышал, как тот ругался, зацепившись сумкой о ветви. Он недовольно поморщился, ускорил шаг, думая, что тот отцепиться, но у Рейха были свои планы.       — Какого хрена ты за мной увязался? — повысив голос, русский, только Третий оказался рядом с ним. — Катись отсюда!       — Nein! — гордо воскликнул тот, ступая нога в ногу с Союзом.       Красноармеец в удивлении свёл брови домиком, резко останавливаясь. Не заметив это вовремя, Рейх врезался ему в спину, толкая вперёд и сам едва не падая. Первый недовольно что-то буркнул, повернулся к тому лицом, зло сверив взглядом, но нацист и глазом не моргнув. Прижав одной рукой к себе сумку, он о чем-то замыслился, но прежде чем СССР открыл рот, дабы вновь нагнать противника, второй сделал это первым.       — Ich habe dir totes Wasser injiziert, damit du nach dem Tod nicht zurückkehrst, — на последних словах он с некой печалью взглянул на собеседника, что не прошло мимо Советов, — Insgesamt gibt es fünf Injektionen, und wenn Sie das System stören, dann…       — Придержи конец, нацист, — перебил его Советы, выставив перед собой ладонь. — Ты сказал, что там мёртвая вода, так? По-твоему, сказки о восставших олицетворениях — не детская страшилка?       Немец кивнул, указывая на свою сумку. Дальше слушать воплощение его не стал, развернувшись и продолжая свой путь дальше. Прогнать немца он пытался ещё раз семь, может восемь. Пару раз тот отставал, но всё равно догонял русского, а как Третий свалился в тонкий быстрый ручей, не имея возможности выбраться самостоятельно, Союз не решился того бросить, смирившись с компанией недавнего врага.       Шли они так аж до сумрака, пока в и без того тёмной местности стало не стало черно. Пробравшись наугад, через ветви густо растущих деревьев, немецкое олицетворение выбрался на небольшой участок, своеобразную поляну, служившую местом хранения спиленных деревьев. Осмотревшись, он позвал Союза, что порядка сбавил ходу, отставая на добрых метров десять. Усталость была не беспричинной, раны болели и давали о себе знать, а травмированный глаз снова начал кровить. Раненная рука и вовсе весела как тряпичная, едва только пальцы шевелились и то не все.       — Lassen Sie uns hier aufhören, — сбросив сумку у сложенных друг на друга брёвен, Третий заходился искать сухие ветки и листья, дабы разжечь костёр.       Согласно кивнув, советское олицетворение устало свалился у этих же брёвен, упираясь спиной в одно из них. Темнота постепенно охватывала округу, что разглядеть что-либо было едва ли возможно. Костёр был очень даже необходим. Пока нацист скрылся из виду, он решил немного отдохнуть, прикрыв глаза и расслабившись. Но не успел он и сообразить, как его начало тянуть в сон, что было не свойственно для не нуждающихся в таких потребностях воплощений. Подумав, что от пары минут вреда не будет, он мирно засопел, постепенно уснув крепким сном.       — Aufstehen! Steh schnell auf! — тряся что было сил красноармейца за плечи, Третий напугал его не на шутку.       Резко подскочив, Советы болезненно завыл от неприятных ощущений, бессильно падая обратно. Мало того, что раны в раз начали отзываться, он приложился головой о бревно позади, что в голове аж зашумело. Прижмуриваясь, он увидел метающегося Рейха, одно неугомонно выкрикивающего: «Du kannst nicht schlafen, steh auf, es wird Ärger geben!» Коммунист лишь закатил на это глаза, потирая ушибленное место.       — Ты чего вопишь? Нормально же всё, только глаза на пару минут прикрыл, — зевая, он почувствовал, как неприятно потянуло в желудке, а чувство голода стало невыносимо настойчивым. — Прекращай истерику, давай лучше поедим что-то.       — Нильза! — Как отрезал нацист, доставая из сумки новый шприц и вставляя в металлическую основу стеклянный пузырёк.       СССР аж проснулся от такого, оживился, как после ведра ледяной воды. Широко распахнув глаз, он повторно попытался подняться, но тело не слушалось. Всё что он мог, это лишь отползти назад, наблюдая, как немецкое олицетворение, закончив манипуляции, направился в его сторону.       — Попробуй только и я за себя не ручаюсь, слышишь?! — Залепетал Союз аж дыша чаще, так и не сводя взгляда с иглы. — Ещё один шаг, Рейх, и я тебе врежу.       — Benimm dich nicht wie ein kleines Kind, das ist notwendig, — немец подошёл ближе, но тот попытался его отогнать. — Hör schon auf damit! Sie haben alle Symptome im Gesicht und können ohne Heilung nirgendwo hingehen.       Но коммунист не собирался сдаваться, так угрожая кулаком иль ногой. Третий терпел долго, пытался договориться и убедить мужчину, но бесполезно. Красноармеец ругался, дрался и не подпускал немца близко. В какой-то момент нацист и сам разозлился. Глубоко вздохнув, он кинулся на врага, хватая того за раненное плечо и надавливая в саму рану. От боли СССР не сдержал слёз, но голосу не подал, сцепив зубы до боли. Пользуясь моментом, Рейх ввёл иглу под кожу, а следом и лекарство.       Союз трепыхался, сыпал того проклятиями и бранью, но вырваться не мог, пока часть вещества не оказалась в крови. Он вновь ощутил то чувство, как по коже бегут мурашки, в жилах всё горит, а каждое ощущение становится яснее. Лягнув Третьего, он выбил из его рук шприц, не дав остаткам жидкости оказаться в крови. В добавок, он треснул кулаком тому по лицу, рассекая кожу и разбив губу.       — Ruck! — ругнулся немец, вытирая кровь в губ.       Выбитый шприц лежал на земле, а значит пользоваться им уже не стоит. Прокипятить его будет трудно, да и ёмкости у него не было. В адрес Советов ему хотелось сказать многое, тысячу бранных слов, если быть точнее. Его злило его поведение, бесило, что тот не хотел ни слушать его, ни делать что положено, будто бы спасение жизни русского нужно было только немцу.       — Sie können nicht essen, trinken oder schlafen. Das Medikament verlangsamt den Prozess Ihres Todes und sorgt so dafür, dass Sie geistig gesund bleiben, — отряхнувшись, немецкое олицетворение повернулся в сторону леса, глядя, откуда они пришли. — Zünde das Feuer selbst an, ich habe die Zweige gesammelt und mitgebracht. Du bist der Herr deines eigenen Schicksals. Da dir das alles nicht wichtig ist, ist es für mich noch weniger wichtig…       — Да проваливай ты уже, — потирая место от инъекции, фыркнул тот.       И немец ушёл, оставив Советы наедине с собой, своими мыслями и странными ощущениями, накрывающими его с головой. Первые часы пережить было проще всего. Покалывания и боль угасали, даже раны затихли, не тревожа от слова совсем. Он смог приподнять, пройтись, дабы разжечь костер и отдохнуть, как того требовал его организм. Пока не появился жар, резко сменившийся лютым холодом. Кутаясь в шинель и прижимаясь к костру, они на секунду не ощущал облегчения, словно мир превратился в льдину. Тело быстро стыло, от безысходности хотелось прыгнуть в костёр, лечь и уснуть так, в надежде, что станет хоть немного теплее.       За всем этим наблюдал и немец, сидя на дереве с противоположной стороны от коммуниста. Высокие ветви были прекрасным место для разведки, а уже тлеющий огонёк виднелся даже издали. Все симптомы ему были известны, он понимал боль врага и ему было безумно жаль, что по собственной глупости, тот не даётся, дабы ему помогли. «Es wird nur noch schlimmer werden…» — думал про себя нацист, разглядывая, как на поляне пляшут огоньки от костра. Те манили своими танцами, расслабляли и даже убаюкивали. Такие мелочи ему были по душе, казалось, что всё вокруг так не важно, что мир снова полон только хорошего и нет причин бояться, что что-то может произойти. Улыбка сама заиграла на его губах, а в памяти прокручивались добрые мирные деньки и всякие глупости. Пока бормочущая фигура, трясущаяся от холода у костра, резко не исчезла из виду.       Немецкое воплощение заметил это не сразу, лишь когда костёр стал куда меньше и тускнее. Став на ноги и выглянув из-за ветвей, он нигде не заметил коммуниста, что исчез, словно его вовсе и не было. Решив, что нужно что-то делать, нацист слез на землю, возвращаясь к их импровизированному лагерю. Вокруг не было никого, только брошенная им же сумка и шинель Советов небрежно валяющаяся у брёвен. Последнее удивило воплощение больше всего, так как по симптомам тот ощущал неимоверный холод, а значит верхнюю одежду не оставил бы. Нехорошие мысли начали забираться в его голову и, вполне возможно, даже не зря. Схватив сумку, он начал искать в ней пособие, имеющее в себе описание всех этапов, последствий и инструкцию к веществу. Отыскав маленькую брошюрку, он принялся листать страницы, быстро проходясь по детальным описаниям и иллюстрациям.       — Wo… Gefunden! — нужная страница сама раскрылась, рассказывая об одной из побочек. — Der Wunsch, warm zu bleiben, kann sich zu einer ungesunden Anziehungskraft auf lebendige Wärme entwickeln. Um Unfälle zu vermeiden, ist es besser, so weit wie möglich Abstand zu Menschen zu halten, um niemandem zu schaden. Im Falle einer Exazerbation ist die vorzeitige Einführung einer neuen Dosis zuläs…sig…       Впереди раздался хруст веток, что заставил парня оторваться от чтения. Воровато оглядываясь, он всматривался в каждое дерево, из тьмы которых и доносились шорохи. Свет костра едва освещал участок вокруг себя, что уже можно было говорить об окрестностях. И только немец вскочил на ноги, обернувшись на очередные звуки, позади раздались шаги.       — Union? — Третий несмело обернулся, прислушиваясь к каждому звуку, только он повернулся в нужную сторону, меж деревьев заметил коммуниста, что так и замер, стоило тому взглянуть на него. — Du hast mir Angst gemacht, wohin bist du gegangen? Komm her.       Тот медленно, словно крадясь, шагнул в сторону немца, неуверенно и опасливо оглядываясь. Глаза его были широко раскрыты, что блеск от тлеющих деревяшек да играл золотисто-алыми светлячками, отбиваясь в, казалось бы, пустом глубоком взгляде. Он вовсе словно и не моргал, просто смотрел, плавно покачиваясь со стороны в сторону, как часть высоких деревьев позади. Рейх сперва напрягся, что-то схожее он уже видел в поведении подопытных, читал в материалах с исследований. Происходящее пугало, оно вводило его в неописуемый ужас, что хотелось просто бежать, бежать как можно дальше, да жалость с грузом ответственности были в разы сильнее чувства самосохранения, тяжелым камнем давя где-то внутри.       Немец пригляделся, тот трясся, дрожал как веточка на ветру, что вот-вот да малейшее дуновение и он свалится, не удержавшись на подгибающихся конечностях. Сжавшийся, схватившись правой рукой за левое предплечье, он вызывал у Третьего странные чувства, необъяснимые даже для него самого. СССР был выше, на голову иль полторы. В их первую встречу это казалось ему превосходством врага, особенно в паре с горящей уверенностью и ненавистью в чужих глазах. Сейчас же всё было иначе. Монотонно бурчание Советов было жалобным, хотя толпы мурашек да пробегали от макушки и до пяток, не каждый день с таким сталкиваешься.       — Мне холодно… — одно повторял олицетворение, не спуская взора с нациста. — Холодно, Рейх.       Донесшиеся слова кольнули в сердце, вырисовывая в памяти последние минуты мук Австрии. Весь измученный и напуганный, выбившийся из последних сил, он повторял лишь эту фразу, с каждым разом всё тише и тише. Лица его Нацистская Германия почти не видел, но чувствовал, что тот смотрел в его сторону, ища в близком друге спасения. Но тот не решился, даже не попытавшись хоть что-либо сделать, так и замерев в безмолвном страхе перед стеклянной вставкой в двери.       Как по наитию, Третий поспешно направился в сторону красноармейца, подхватив по пути брошенную шинель. Отряхнув её и расправив, он на мгновение замешкался, замечая, как тот безотрывно глядел на него. «Es ist nur ein Nebeneffekt, — твердил себе нацист, накинув на плечи Советам одежду, избегая зрительного контакта. — Es ist bald alles vorbei». Продевать руки в рукава тому он не стал, ограничившись банальным укутыванием. Советы был словно сам не свой, одно да разглядывая немца как диковинку. На повторяющуюся фразу Рейх отвечал кратко, в духе: «я знаю», «хорошо», «сейчас распалим костёр и будет теплее», порой попросту кивая. Но в ответ советское воплощение ничего не говорил.       — Was du?.. — только и успел воскликнуть нацист, как СССР резко прижался к нему, утыкаясь лицом в шею и крепко хватаясь за китель.       — Ты тёплый, — едва слышно донеслось бурчание в одежду, сильнее сжимая и прижимаясь к телу, — тёплый.       Рейх сдавленно охнул, в рёбрах стало дискомфортно, что он аж закашлялся. В попытке оттолкнуть противника, он не смог даже подвинуть воплощение, что все весом навалился на него. Германия успел лишь выставить перед собой руки, жестом стараясь остановить коммуниста, да не успел. Ноги немца тут же предательски подкосились, предварительно столкнувшись с незримой помехой, мгновение, и оба оказались на сырой земле, грузно свалившись с высоты собственного роста. Нацист аж жалобно пискнул, его прижало с обеих сторон, да ещё и занывший затылок неприятно пульсировал. В добавок к боли, сошедший с ума СССР, ни в какую не отпускал его, прижимаясь и потираясь щекой где-то в районе его шеи.       Красноармеец хватал его цепко за одежду, цепляя через неё и кожу, давя до синяков и ссадин. Это было очень больно, но чем больше Рейх сопротивлялся, тем сильнее Советы впивался пальцами, не отлипая и на минуту. Единственное, что ему оставалось, это терпеть и ждать, когда действие лекарства начнёт сходить на нет, возвращая упрямому Совету хоть какие-то крупицы рассудка. Если таковы имелись вообще.       От дикого напора постепенно становилось теплее, особенно учитывая, как воплощение прижимался к немцу. Чужое дыхание на коже будоражило, невнятные бормотания да отдавались стаями мурашек, а шепот, такой убаюкивающий и успокаивающий, пробивал в странную, но и чем-то приятную дрожь. Нацистская Германия слышал, как громко начинало биться собственное сердце, отбиваясь эхом во всём теле, как кровь приливала к лицу, обжигая щёки алеющим румянцем. Тепло это горело как ещё трещащий хворост в остатках их костра, казалось, будь сейчас белый день, то он бы сгорел от стыда и смущения, но сумрак умел хранить секреты, тая каждое происшествие как собственное.       Возможно, это же тепло уловил и Советы, что на добрую минуту, да и вовсе притих, как согревшийся на груди котёнок. С новым рвением он вцепился в немца, прижался всем телом, что Рейх несдержанно ахнул. Китель опасно затрещал, тот хватался с неимоверной силой, явно боясь упустить хоть капельку живого огонька. Третий порядка занервничал, быть удушенным врагом в припадке не входило в его планы, точно не сегодня. Вырвав из-под тяжелого тела одну руку, он затряс ею оппонента, стараясь достучаться до того.       — UdSSR! — громко воскликнул немец, настойчиво встряхнув Союза. — Hör auf, hörst du! Wart-en!       Советы замер, так и схватившись ладонями за одежду. Он словно разбирал каждое слово по слогам, стараясь уловить смысл сказанного, как вкус изысканного блюда. Дыхание его было шумным, дрожащими пальцами он вцепился в образовавшиеся меж ними складки ткани, боясь упустить свою жертву. Мгновение и он снова вовлек Третьего в тесные объятия, зарывшись лицом под ворот виднеющейся рубашки.       Немец тяжело выдохнул, кажется, происходящее вело к чему-то нехорошему. От манипуляций Союза он чувствовал себя странно. Тело дрожало толь от волнения, толь от перевозбуждения, играющего по своим, непонятным пока для Рейха, правилам. В мысли да закрадывались очень неприличные картинки, такие размытые, но с единым смыслом. Не мог нацист не заметить привлекательности в красноармейце, уж тем более, когда тот, нависая над ним и так настойчиво обнимаясь, да жался всем чем можно и нельзя. Молодое воплощение было ему симпатичным и спорить с этим он и сам не стал, не зря заглядывался в точёные черты в искалеченном им же бессознательном личике, заглаживая пряди и туго стягивая бинтами повязку.       «Verdammt… — закусив нижнюю губу, нацист отчётливо ощутил прилив тепла внизу живота, как СССР снова навалился на него всем весом. От осознания происходящего он вновь смутился, попытавшись отпрянуть. — Mist. Mist!» Закрыв лицо рукавом, Третий просто сгорал от стыда, да только мысли и желания были не на его стороне. Немец был неопытен, да и нужды в интимного рода делах ранее никогда не испытывал. Однако, это не мешало ему проявлять интерес к сексу. Не редки случаи, как он становился случайным зрителем чужих утех, будь то случайные пары иль даже его солдаты. В случае с последними он и узнал об однополых связях, лицезрев подобное совершенно случайно. Унять любопытного нациста было невозможно, тот приставал с допросами к Австрии, так и доводя бедного парня до белого каления. После в ход пошли книги, фото, журналы и все возможные источники, пока всё не сформировало четкое понятие и не удовлетворило его любопытство. Где-то даже сыграло свою роль и немного само-практики.       — Verdammter Perverser! — ругнулся сам на себя Германия, как СССР прижался к его паху, неосознанно затронув и без того порядка возбужденный орган.       Немец едва сдержался, срывистый стон так и норовился вырваться из горла. Мысли начинали путаться, желание постепенно вынуждало получить столь необходимое, тая внизу и изводя приятной теплотой. «Mit einem Feind, und zwar einem Mann? — Причитал нацист, скрипя зубами. — Gott, Reich!» В памяти четко возобновился момент их встречи в деревне, как противник всем своим видом старался показать своё превосходство, даже не взирая на страх и волнение. Вспомнились и черты коммуниста: выразительные глаза, широкие плечи и цепкие, сильные ладони. А как Рейху понравилось его упорство и сопротивление, мурашки так и пробежали от затылка по позвоночнику вниз, да он резво завертел головой, отгоняя так и подступающую слабость.       Протяжно вздохнув, он едва заметно выглянул из-под собственной руки. Коммунист яро пытался сопротивляться лекарству, то в непонимании замирая и осматриваясь, то вновь припадая к живому теплу, вцепляясь как дикий зверь. Руки его одно блуждали по телу, очерчивали каждый сантиметр, так жадно и по-собственнически. «Vielleicht würde es sich lohnen, — возбуждение начинало изводить, что Рейх да начинал неосознанно ёрзать под врагом, — aber nein, nicht so».       — Совиет! — настойчиво и уверенно позвал он олицетворение СССР, кое-как да приподнявшись. — Können Sie mich hören?       Тот закопошился, поднял голову, взглянув в глаза напротив. Сердце немца аж вздрогнуло, стоило их взглядам встретиться. Глубокие и тёмные, как чистейшие воды ручья под звездным небом, только вместо звёзд в них играли тлеющие огоньки. Он увидел в них и себя, едва заметно, но это заворожило, втягивая в неизведанные глубины. Словно под гипнозом, он протянул к его лицу ладонь, огладив от скулы к подбородку. СССР в ответ прижался к ней, так и всматриваясь в лицо нациста, что-то он да понимал.       Рейх несдержанно заметался, он хотел его, ещё с момента, как покорно охранял у деревьев, дожидаясь, как тот придёт в себя. Недолго думая, он обхватил чужое лицо руками, хлопнув с звонким шлепком по щекам, что красноармеец встрепенулся, быстро заморгав и замотав головой. Проделка привела его немного в чувства. «Es ist schon besser», — вздохнув, немец поддался вперёд, поравнявшись с мужчиной, чей разум казалось вот-вот и вновь затуманится.       — Слишать миня, да? — вздох его был сбитым, сам он уже дрожал от нетерпения, как Союз уловимо кивнул. — Gut…       Чужие губы были шершавыми, потрескавшимися, но и очень мягкими. Дрожащими пальцами Третий бегло скользнул в растрёпанные пыльные пряди, сжимая их меж пальцами и поглаживая. Вторая рука оказалась ниже, очерчивая подбородок и шею, казалось бы, уже и не врага вовсе. Рейх не спешно разомкнул уста, аккуратно провёл кончиком языком по губам Советов, что тот сам прижался, настойчиво впившись в них. Спешить ни капли не хотелось, пусть возбуждение изводило, особенно в районе галифе. Нацист рефлекторно попытался свести колени, да расположившийся меж них Союз не давал это сделать. Пребывающий на грани меж сознанием и необъяснимым влечением, он больше повторял всё за партнёром, чем воплощал собственные желание. И только яркая нужда ощутить живое тепло побуждала его на немедленные и резкие действия.       Нацистское воплощение только отстранился в громком вдохе, как СССР снова прижался к нему, вовлекая в грубоватый, но столько жаркий поцелуй. Язык его скользнул по внутренней части губ, воспользовавшись минутной слабостью, касаясь разомкнутых зубов. Рейх аж ахнул, глаза его широко распахнулись в удивлении, но улыбка самовольно исказилась по краям. Он ответил быстро, сам толкнувшись собственным языком на встречу, сплетая их вместе. С громким причмокиванием он обсасывал и покусывал его, получая в ответ не меньшую ласку, пока советское воплощение не стал настойчивее.       Схватив Рейха за предплечья, он жался всё ближе и ближе, наваливаясь на партнёра с каждой секундой всё больше. Третий заметил такую активность не сразу, но удушающий поцелуй манил куда сильнее бдительности. Пока не стало невозможно дышать. Немец нехотя отстранился, отвернулся, прикрыв опухшие от такого напора губы тыльной стороной ладони. Дыхание его было сбито, грудь ходила ходуном, а порядка вспотевшая кожа да липла к одежде, горя как от пламени. «Es ist heiß, es ist unerträglich», — беглый взгляд да скользнул на не менее заведённого коммуниста, громко дышавшего через рот и безотрывно смотрящего на немца. Из-под не плотно застегнутой гимнастёрки да виднелись открытая шея и грудь, такие манящие, что нацист да словил себя на мысли, что хотел бы раздеть его полностью. Об ответном и не меньшем желании свидетельствовал и образовавший бугорок, что пропустить взгляд нациста да не смог.       — Союз… — сделав глубокий вдох и набрав решимости, окликнул он коммуниста, привставая и касаясь его груди. — Lass mich bitte…       Вложив чуть больше усилий, он неспешно начал надавливать, подталкивая партнёра назад, так медленно, словно боясь спугнуть. Советы смотрел на немца с любопытством, метаясь меж чужой ладонью и лицом, но покорно позволяя уложить себя на землю. Руки Германии сами потянулись к собственному кителю, начав бегло расстёгивать его. Действие казалось до невозможности простым, да одно дрожащие пальцы тряслись, выпускали пуговки, всё никак не продевая их через вырез в ткани. «Verdammte Klamotten! — скривившись, он едва не начал срывать их, резко дергая и оттягивая. Только половина была пройдена, он ловко, со звонким щелчком, убрал и широкий пояс, что плавно съехал на бок, скатываясь следом и на землю. — Ich kann nicht mehr…»       Как завороженный, советское олицетворение следил за каждым действием нациста, безотрывно и не моргая. Разум его балансировал меж двумя состояниями, но он понимал всё, чувствовал и также хотел. Думать было тяжело, мысли таяли как масло на разогретом лезвии, но одно улавливал и знал, здесь только он и немец, остальное не важно. Расстёгнутый китель невесомо болтался на, как оказалось худощавом, но подтянутом теле, виднеющемся из-под задравшейся рубашки. Сползшие рукава верхней одежды казались безразмерными, те собрались у тонких кистей волнами, словно та была размера на три больше.       Не успел СССР и опомнится, как немецкое воплощение уже оказался над ним, нависая и устраиваясь на бёдрах. Так близко Рейха он ещё не видел, как и не замечал аккуратных родинок на левой щеке. Те были едва уловимы, что не будь они так рядом, никогда бы и не узнал о столь маленьких пятнышках. Чужие губы привлекли его не меньше. Немного припухшие, треснувшие в уголке, что подсохшая капелька крови так и замерла у этой же ранки, они так и призывали снова втянуть того в поцелуй, да разум вновь мутнел. Не контролируя ни мыслей, ни действий, он вжался в обнаженную грудь Третьего, ощущая то заветное тепло. Оно обжигало лоб и щёки, грело так по-особенному, что отрываться не хотелось. Руки скользнули к талии, обхватывая и прижимая к себе. Тот вздрогнул, охнул прогнувшись в пояснице, так отчетливо ощутив образовавшийся бугорок под собой.       — Oh, verdammt… — только и воскликнул нацист, как возбуждение вновь накрыло его с головой, отозвавшись теснотой уже в собственных галифе.       Рейх закусил нижнюю губу, внизу тянуло и ныло, изводя от нетерпения и желания. Тело его дрожало, чужое дыхание будоражило кожу, а ладони, что заскользили вниз, так и выбили столь звонкий и несдержанный стон. Вцепившись в плечи Союза, он играючи качнул бёдрами туда-обратно, ощущая даже сквозь одежду напряжение внизу. СССР и сам едва держался, тяжелое дыхание так и опаляло ключицы, а пальцы да скользнули к штанам немца.       Даже без пояснений Рейх уловил его желания, разделяя и спешно приступая к тому же. Ремень поддался не сразу, да цепляясь язычком за пряжку и не желая выпускать захваченную часть. Только звонко звякнуло крепление, Третий торопливо начал их стягивать вместе с бельём, наконец позволив налившемуся органу ощутить свободу. Блаженно выдохнув, он аж улыбнулся, откинув одежду в сторону и с ходу потянувшись к галифе коммуниста. Тот сдавленно охнул, тонкие пальцы расстегнули одежды, зацепив через неё так и отозвавшийся на касание член. Германия чуть отпрянул, поспешно убрав ладонь, как Союз вцепился в неё, схватив едва не намертво. Рейх медленно поднял взгляд, всмотрелся в так и горящее румянцем лицо, так и просящее, чтобы он не останавливался. Этого было более чем достаточно. Расслабив ладонь, нацист позволил СССР приложить свою поверх взмокшей ткани белья, огладив колом стоящую плоть. Щёки его загорелись алее прежнего, происходящее стало куда яснее и стыд со смущением так и забились внутри, да любопытство вело всё дальше, твердя, что всё хорошо и правильно.       Указательный палец скользнул вверх-вниз, улавливая легкое подрагивание. Союз тяжело выдохнул, вздрогнул, только нацист смелее обхватил его, сжав и задвигав чуть напористее. Даже через ткань смазка обильно пачкала аккуратные ладони, смазывая кожу и скатываясь по пальцам. Нацист и сам чувствовал, как такая же жидкость пачкала его живот, как горячие капли стекали вниз, а мышцы напряжённо дрожали. Сдавшись, он прижался лбом к Союзовому, едва уловимо шепча: «Ich möchte dich bitte in dir spüren».       Советы так и замер, глядя, как Третий приподнялся на коленях, упираясь по обе стороны от сидящего на земле коммуниста. Сгоревшие до тла дрова лишь молчаливо дымились, но привыкшие ко мраку глаза всё видели и так. Тот пододвинулся ближе, оказавшись аж у стоящего колом члена. Рейх огляделся, подтянул края рубашки, зажав их зубами, дабы та не мешала и не пачкалась сильнее, и аккуратно, направляя правой ладонью, попытался принять его. Только влажная головка коснулась колечка мышцы, он рефлекторно сжался, не то, что, не пуская, даже не дав возможности и на миллиметр оказаться внутри. Нацист громко выдохнул, даже скорее что-то невнятное промычав. От спешки он упустил самое важное, забыл о собственной подготовке. Только в мыслях промелькнули эти мысли, он почувствовал, как СССР обнял его, прижался вновь к груди, касаясь губами выпирающих ключиц. Руки его толкнули Третьего к органу, пытаясь двинуться на встречу, да член лишь скользнул меж ягодиц, размазав вязкую жидкость.       — Beeilen Sie sich nicht, ich bin noch nicht bereit, — Германия сел тому на бёдра, лишь касаясь горячей плоти позади себя. — Gib mir etwas Zeit.       Советы молчаливо кивнул, но отстранятся пока не спешил. Рейх неуверенно замялся, о таком он читал и слышал, даже пробовал пару раз, да чувство стыда никто не отменял. Немного прогнувшись в пояснице, он потянулся назад, собрав пальцами немного смазки, размазывая ту по среднему и указательному пальцах. Глубоко вдохнув, он краем глаза уловил заинтересованный взгляд партнёра, но, не придавая этому особого значения, неспешно приставил один из них ко входу, медленно вводя внутрь. Тело так и задрожало от пробежавшихся мурашек, как Третий следом добавил ещё один. Крепко сдавшиеся вокруг них мышцы сковали их в одночасье, да немец пошире развёл ноги, огладив себя вдоль возбуждённого органа внизу. Стон так и вырвался из его губ, только пальцы оказались глубже, монотонно двигаясь вперёд назад. Сперва всё казалось непривычным и не приятным, да ласка спереди сгладила все изъяны в раз. Как чужие руки накрыли его собственные.       Немец только и успел в удивлении распахнуть прикрытые ранее глаза, как Советы огладил его бока, утыкаясь лицом в грудь. Пальцы его скользнули вниз, касаясь так и запульсировавших мышц, постепенно надавливая одним из них. Немецкое воплощение вжался в него, зарылся лицом в шинель. Стенки поддались на манипуляции, но лёгкий дискомфорт всё равно ощущался. Советы медленно повторял его действия, орган вновь сильнее налился кровью, касаясь ладоней перед собой. Как только двигаться стало куда проще, а Третий и вовсе прекратил зажиматься, двигая бёдрами на встречу ласке, коммунист остановился. В пару движений он покинул его нутро, следом утянув и руку немца. Тот сразу же схватился за плечи Союза, чуть привстав и прогнувшись на встречу головке. Растянутые мышцы тут же поддались, неспешно пропуская внутрь влажный орган. Смазка увлажняла горящие стенки, что да обхватывали тот с каждым движением, словно засасывая. На это немец сдавленно пыхтел в плечо красноармейцу, вздрагивая и потряхивая на так и трясущихся конечностях.       СССР несдержанно толкнулся глубже, внутри было до одури горячо и приятно, что хотелось чувствовать это больше и больше. Член вошел едва не на всю длину, со звонким шлепком соприкоснувшись оголенной частью кожи с ягодицами. Тепло в раз расползлось по всей длине и сжимая его, так и дурманя от ощущений. Не ожидавший этого Германия громко вскрикнул, как тот с силой схватил его за бока, вогнав член до упора. С глаз немца в раз потекли слёзы, тело задрожало, а внизу всё заболело, зажгло. Чувство тесноты и наполненности и пугало, и казалось немного приятным, да болезненное покалывание было очень даже ощутимым. На это коммунист виновато прижался к его лицу, целуя взмокшую от солёных тропинок скулу, поглаживая поясницу и бока.       — Прости, — тихо прошептал Советы, потеревшись о щёку, — может, не…       Рейх отрицательно замотал головой, бегло вытерев кистью слезинки и не дав тому даже договорить. Глубоко вдохнув, он неспешно поддался вперед, медленно приподнимаясь, чутка да кривясь. Тугие стенки сжались от резкого действия, держа член Советов крепко. Казалось бы, простое движение давалось с трудом, но ласковые поцелуи партнёра пьянили, а так и вяжущийся внизу живота горячий ком постепенно накатывал приятными волнами возбуждения. Толчок и ещё один. Союз бережно придерживал немца, помогая двигаться в комфортном тому темпе, пристально следя за каждой эмоцией, так и играющей на горящем от возбуждения лице.       Постепенно темп ускорился, Германия полностью принимал его, громко дыша и томно вздыхая. СССР и сам едва держался, дыхание перебивало, хотелось войти в того, как можно глубже, насладиться теплом и теснотой, задохнуться от удовольствия, как нацист вдруг забился в его руках, громко простонав. Рейх пробубнил что-то невнятное, вцепился в его плечи, уткнулся лбом, прогнувшись в пояснице едва не до хруста, насаживаясь полностью.       — Рейх? — только и прошептал олицетворение, как тот привстал, нависая и вглядываясь в лицо напротив.       — Ние остан-нафливаися! — голос его дрожал, но глаза горели, в секунду он впился в губы партнёра, задвигавшись куда напористее. Нехотя оторвавшись, он на выдохе протараторил: — Bitte beeilen Sie sich.       И тот повиновался. Схватив нациста под ягодицы, он повалил его на землю, нависнув и беря всё в свои руки. В резком толчке он вошел в порядка привыкшее нутро полностью, выбив довольный толи стон, толи крик из партнёра, так и извивающегося под ним. Рейх хватался за него как мог, царапая кожу в попытке удержаться, цепляясь за всё, что попадало под руки. Советское олицетворение, не щадя двигался быстро и резко, дыша так тяжело, что казалось, словно он рычал. Член его горел от возбуждения, пульсируя и словно становясь больше. С каждым движением он чувствовал, как нацист сжимался, стоило задеть заветную точку, слышал, как тот звал его, просил, словно в припадке, фыркая и хватая ртом воздух. Тепло тела партнёра грело его, маня своими касаниями. В какой-то момент разум коммуниста вновь начал таять, а мысли путаться, да одно было чётким: ему не хватало живого тепла. Советы встряхнул головой, нацист под ним лишь сильнее цеплялся за его тело, прижимая к обнаженной груди, откуда, как ему казалось, источалось то заветное тепло.       — Ah! Stop-pen! — вскрикнул Нацистская Германия, широко распахнув глаза, как Союз замер, заполнив собой того до отчетливой тяжести внизу живота. Внутри всё запульсировало, напряглось и только Рейх вцепился в прижавшего его тело, в глазах у него всё поплыло и потемнело, а живот обожгло растекающейся горячей жидкостью. — Got-t…       Он тяжко вдохнул ртом воздух, сердце билось как птичка в тесной клетке, а тело изводило в приятной слабости. Плывущий взгляд его скользнул к прядям перед собой, Союз не двигался, так и продолжая прижимать его, оставаясь внутри, но не кончая. «Was ist los mit ihm?» — чуть склонив голову, он аккуратно потрепал того по плечу, замечая, что взгляд того был пустым. Только пальцы сомкнулись на шинели, тот дернулся, схватился, навалившись сильнее прежнего на немца.       Германия сдавленно пискнул, тот жадно сдавил кожу до невыносимой боли, впившись в бёдра едва не разрывая кожу. С каждой секундой терпеть это становилось невозможно, а оттолкнуть иль выбраться из-под чужого тела не выходило. Вдруг Союз прижал его у шеи, начал давить обнимая, удушая тем самым Третьего. Он жадно начал хватать воздух, брыкаться и ёрзать, но тот сжимал сильнее, думая, что Рейх пытается убежать. В голове начало всё пульсировать, вдохи стали болезненными, а мысли спутанными. Внутри всё заболело, тот прижался с такой силой, словно вот-вот и что-то внутри да порвётся, если не уже. Стенки рефлекторно сжались, расслабиться не получалось от слова никак, а так и душащие его руки выдавливали из лёгких последние капли воздуха.       Одним только чудом он краем глаза заметил собственную сумку, из которой торчали оставшиеся шприцы. Крайний из них был собран, валяясь чуть дальше от остальных, явно вывалившись в момент их разборок. Недолго думая, нацист потянулся к нему, стараясь хоть пальцем коснуться, но тот был далеко. Отступать было нельзя, перед глазами всё уже расплывалось, а шанс в менее чем метре. Рейх, скрипя зубами хватался за землю рядом, пытался схватиться за хоть что-то, как кончик среднего пальца коснулся поршня. Резко толкнувшись в его сторону, он ухватился за край, подтаскивая и хватая. И, прежде чем перед глазами всё потемнело, он вогнал иглу тому куда-то в предплечье, зажав с последних сил поршень до максимума.       Первые лучи, плавно скользя по лицу и попадая через раз в глаза, разбудили его на рассвете. Солнце только окрашивало небо, а прохладный ветерок колыхал деревья в округе, убаюкивая шумом ещё зелёных верхушек. Рейх закашлялся, горло саднило и болело, а обнаженный верх был усыпан синяками и ссадинами. Так и напоминая о происходящем минувшей ночи. Советы тоже проснулся следом, сонно зевая и оглядываясь. Он оглядел нациста, что спешно одевался, застёгивая уцелевшие пуговицы.       — Ich gehe, — заметив Союза, хриплым голосом начал немец. — Ich weiß nicht genau, wo wir sind, aber ich kann mir vorstellen, wohin wir gehen sollten, um weder Ihrem noch unserem zu begegnen. Und… Wenn du willst, kannst du mitkommen.       Советы молча замотал головой, отказываясь от предложения. Он уже не был собой прошлым, но вера и кредо не давали отречься от заветов жизни, не позволяли ослушаться. Рейх же, одобрительно кивнув, собрал вывалившиеся из сумки вещи, доставая оставшиеся два шприца. Зелено-синяя жидкость красиво поблескивала на свету, играя зайчиками, что отбивались от стеклянных цилиндров. Не долго думая, Третий подошел к Союзу протягивая их ему.       — Ти сам хазяин своей жызни, — вложив те в чужую ладонь, он с уловимой грустью тому улыбнулся, — Die Entscheidung liegt bei Ihnen, aber passen Sie bitte auf sich auf.       Ушёл немец не прощаясь, закинув свою сумку на плечо и скрывшись в деревьях, сквозь ветви которых пробивались яркие лучи. СССР долго смотрел ему вслед, думал о первой их встрече, о недолгом походе и ночи, что чуть не угробила нациста. «А ведь случайности не случайны, жаль только, что их последствия вечные».