Письмо

И насквозь прошедшая грудь мою, луч опаленный, врезавшийся дочерна циркулем бытия, как стрела, заострённая донельзя лезвием мира, сейчас у окна, перебравшего запаха кедра и мирры, осины и осени, ночи, которой нет краше. В окружности солнца, в лике твоём отпечатанном, буквы роятся, чешуйки всегранных призм, чрез которые смотрят на север, кристально чисты, даже сладкие реки, кампаны звенящие юности, нежат мой слух совершенно не так, как умели они, как умела лишь ты в наши самые лучшие дни. Обрастают когтями химеры хиазмов, бьют зеркало параллелизма метафоры стройные, в ряд бесконечный, встроенный в ленту гнилой отчуждённости, боли, тлетворности, отождествленности с образом хрупким твоим, мой собор возвели из руин, наделённых природой от демона, ангела, Бога, из гранитных столпов, что явились ещё до пролога. Горящие степи пылают отчаянным воем, и бремя мое безответное тянет к прохладной воде и к могильным скорбящим горам, только путы из тёрна и держат меня на земле, я тем дальше от ада по Данте, чем ближе душою к тебе, даже если форшлаги мелодии фатума бьют по отжившим глазам. Я расплавил себя в серебро, ртутный градусник полной луны разбивает свои корпуса, слоевища души разлагаются в смех и гротеск, это наш декаданс и бурлеск, перемешаны зерна и пыль, и семантика смыслов течет, начиная обратный отсчёт, прорезая собой эксцентризм, эстетизм и экстаз, и поэзия просто компас. Это море безбрежно. Колодец кошмаров и снов, на изломах души проливается суслом из травм, окровавленным ромом, и рану не скроешь ничем; на твоих белоснежных листах извергается, бьётся фонтан, и мимесис — слепой праотец, одобряет наш жизненный план, оглядевшись окрест. Ты прошла сквозь меня. И надежде не гаснуть в клетях, и тоске неизбывной по солнцу уже не линять, оставляя запятнанным лист и раскрытой — тетрадь, оставляя меня в абсолютно пустой тишине, как хитиновый высохший слой. Пусть в мечтах твои письма находят дорогу домой.