Если

      Хочется выдохнуть. Хочется сплести пальцы рук в замок, потянуться всем телом вперед, чувствуя, как твое тело подчиняется неторопливому вдоху, растягивающему твою грудную клетку. Хочется отдыха. До безумия.       Хочется какого-то подобия спокойствия, чтобы побыть кем-то простым пару минут. Именно подобия, потому что реального он никогда не получит, засиживаясь в отделе, чтобы еще раз попытаться разобраться со странными моментами в деле, которое уже завтра может затеряться в памяти, потому что оно скучное.       Очередное.       И иногда ему кажется, что устраиваться сюда — самая грандиозная ошибка всей его жизни, если та вообще имеет ценность и могла бы быть чуть лучше, если бы этой ошибки не случилось.       И он был свободен в своем выборе: мог ведь остаться сам с собой в ожидании того, что люди оценят его гениальность и сами прибегут к нему с просьбой разобраться в загадочном убийстве или другой тайне, но жизнь — сука, поэтому ему приходится мириться с тем, что постоянная работа важна, а талант не ценится и загнивает в этих стенах.       Стандартный случай.       Очередной.       И ему уже в какой-то степени было плевать на это, потому что ко всему привыкаешь. Даже к противной жиже, которую кто-то почему-то решил назвать кофе и продавать ее за бешеные деньги. Парень прямо чувствует утреннюю атмосферу, когда запах этого напитка бьет ему в нос, а на языке тает горечь, что останется с ним до конца дня.       А уже скоро будет следующий, и этот вкус будет еще ярче.       Чтобы точно остался и отравлял существование.       Ему ведь и без этого не хватает причин для раздражения. Конечно. Поэтому давайте оставим кофейный автомат таким же ужасным, а руки бариста в ближайшей кофейне такими же кривыми. Ведь даже этот кофевар получает чертово удовольствие от дела, что приносит ему деньги.       А если нет, то почему он раздает приторные улыбочки каждому прохожему и посетителю. От них противное послевкусие в горле начинает жечь только сильнее.       От зависти? Возможно.       Он тоже хочет быть заряженным на работу, а не думать о том, что до конца рабочего дня осталась… Еще целая бесконечность! Слава богам, он же так обожает это место и всех тупых людей, что его окружают здесь!       Просто мечта, а не занятие всей жизни. Как же ему нравится носить гордое звание полицейского! До мурашек на коже, которые почему-то всегда приводили к одному — ощущению тошноты, что вынуждала убегать куда-то к ближайшему открытому окну.       Только он упустил тот момент, когда это действительно стало мечтой, а не жалким существованием. Упустил, потому что был занят. Хотя, наверное, даже не так. Он был просто завален тем, что начало происходить вокруг, и это вызвало улыбку.       Вымученную.       Только вот со временем она приобретала все больше реальной радости. А радости от чего? От убийств, которые он не мог понять и мучился ночами, чтобы найти намек хотя бы на одну зацепку. Хотя бы что-то, черт возьми.       И, наверное, жизнь не такая уж и блядь, раз дает ему того, кто действительно умеет шевелить мозгами для того, чтобы закончить жизнь человека. Ах, и ведь не просто случайного человека. Все распланировано настолько хорошо, что складывается ощущение, что за это взялся либо заскучавший автор, либо заскучавший детектив, которого отправили просиживаться за работой в отделе полиции.       И, нет, этим идеалом оказывается не очень то и скучающий математик. Просто чувственный борец за справедливость, кружащий голову сначала всему отделу, а после переключившийся исключительно на Шерлока, у которого от таких актов внимания залегали круги под глазами, а количество часов сна можно было и не спрашивать.       И, черт возьми, Шерлоку действительно нравилось. Нравилось до бьющегося где-то в ушах сердца, когда он видел у себя на столе очередную новую папку, в которой точно красовалось бы очередное убийство от того самого человека.       Даже постоянные встречи вживую, даже почти стопроцентная уверенность в том, кто общается с ним, не испортили того огня, что жжет его внутренности, заставляя утопать в интересном случае. Порой это доходило до одержимости, в которой забывались принципы морали и вес человеческой жизни, что окажется для следователя лишь вердиктом, вынесенным в буквах.       Наверное, это странно. Наверное, неправильно чувствовать привязанность к тому, кто буквально перед твоим носом убивает снова и снова, продолжает свою «зачистку» общества от жестокости, которую решил бить тем же. И все же Холмс утопает в этом чувстве, позволяет ему быть, позволяет себе стать ближе, позволяет стать кем-то важным просто потому, что сердце просит, а сердце его — прогнившее уже давно, ведь не может адекватный человек любить того, кто кровь своими руками вырывает из живого тела.       Не может. Правда не может.       Поэтому Шерлок признает, что он, скорее, сумасшедший, которому по ошибке выписали справку о здоровом состоянии.       Признает и не стыдится. Признает и пытается дать свою любовь этому сгустку чувств со светлой макушкой, несмотря на то, что где-то внутри у него все выкрашено в алый-алый цвет, который следом тянется до его горла, душа Уильяма переживаниями и пустотой.       И временами Мориарти хочет кричать от бессилия. От того, что начал все это. От того, что дороги назад нет, ведь он сделал то, после чего к нормальной жизни не возвращаются по одной простой причине — ты не дал шанса другим на это. Тогда с чего бы это тебе позволять довольствоваться счастьем? Почему ты останешься достойным, пока чьи-то тела гниют в могилах, убитые твоими руками?       Твоими руками, которыми ты так хочешь касаться другого, дорогого для тебя, человека. Касаться и оставлять темно-бордовые пятна, размазывая их по всему естеству чужой души, на которую ты не имеешь права. Даже рядом находиться не можешь, потому что твоя собственная сущность уже давно горит в аду, дожидаясь того, когда ты испустишь последний вздох, чтобы вернуть тебе все то, что ты причинил другим.       И никто в этом мире не будет ждать твоей улыбки, твоего счастья, потому что ты не имеешь права. Не имел, не имеешь и никогда не будешь, потому что преступил ту черту, когда у тебя еще был шанс остаться человеком или кем-то подобным.       Но сейчас, когда ты представляешь из себя только бурую массу, что должна скоро раствориться где-нибудь, ты не можешь даже мечтать о чем-то теплом, кроме крови на своих руках.       Не можешь мечтать, даже если этот свет бьет тебе в глаза, ожидая, когда же ты наконец раскроешь свои веки, но не дождется, видимо. Потому что грязный, потому что лживый, потому что недостойный, потому что мерзкий.       И руки трясет, когда думаешь об этом, когда смотришь на себя в ожидании того, что ты наконец-то умрешь или получишь львиную дозу боли, которой ты достоен. Хочется закончиться, хочется заставить свою кровь стекать по запястьям, лишь бы этот кошмар не продолжался, потому что сердце не выдерживает.       Черное, маленькое, но чувствующее, оно не выдерживает, потому что больно. И боль не та, которой хочется. Боль медленная, разрывающая на куски, потому что сердце любит. Этот остаток чего-то важного все еще чувствует что-то важное, но не может принять это в себе, потому что нет-нет-нет.       Он не может любить. Он не умеет любить, ведь он — чудовище.       Говорить об этом вслух еще больнее, ведь сам понимает, что вопреки всему он может, но не должен чувствовать этого. Он просто не должен был позволять кому-то быть ближе, чем на расстоянии двух вытянутых рук.       Почему двух? Да потому что иначе он бросится вперед, сделав все возможные шаги просто, чтобы ощутить тепло и побыть с кем-то рядом, чувствуя, как сердце внутри начинает заливаться чем-то живым, но уже поздно. Слишком поздно, чтобы меняться и быть лучше, ведь все, что осталось в нем хорошим — утонет под натиском своей противоположности.       Видимо, сейчас весь этот поток бурлящих мыслей слишком силен, чтобы противиться ему, поэтому Уильям позволяет себе ощущать кончиками пальцев то, насколько же он ужасен. Садится в белоснежное кресло напротив широкого зеркала в одной из своих комнат и медленно трогает свои руки, свое лицо, свою шею. Перетекает ниже, задыхаясь в слезах, но не позволяя им выйти, чтобы не запачкать светлую поверхность кресла своими темными слезами.       Хочется закончить. Хочется, потому что его идея — бред сумасшедшего, от которого ничего не изменится, а мир не станет лучше, поэтому и остается только беспредельное отвращение и страдание, что закончатся и очень скоро.       Поэтому он берет телефон с рядом стоящей тумбы, чтобы набрать номер, вырезающийся в памяти. Легкая улыбка трогает губы от этого, потому что за все время он так и не сохранил номер, будто бы оставляя себе возможность забыть и прервать все, если того захотят.       Слышится короткая череда гудков, которая тут же обрывается и слышится глухой грохот, а после запыхавшийся голос, от которого сердце снова напоминает о своем существовании: — Ало? Лиам, я так скучал, — тянет тихо Холмс, явно садясь на рабочий стол и откидываясь спиной на спинку стула. — Эта отчетность скоро оставит меня без сил. Ты просто не представляешь, насколько много мне нужно сделать! — парень не договаривает, предпочитая словам зажатое мычание от раздражения. — Но, знаешь, плевать, хочу к тебе как можно быстрее, поэтому постараюсь со всем управиться. Ха-а.       Шерлок выпалил это все будто на одном дыхании, наконец-то останавливаясь, чтобы услышать что-то в ответ и вдохнуть побольше воздуха в свои легкие. Тишина начала резать уши настолько, что Холмс хотел было продолжить, но все же Уильям прекратил молчанку, тяжело вздыхая.       Раскрытая ладонь на шее, что желает, чтобы сжали ее сильнее, пустой взгляд в зеркало и хриплый вопрос: — Если я умру сегодня, — вздох еще тяжелее, — будешь ли ты сожалеть об этом?       И, возможно, судьба — сука, потому что в ответ ему идет лишь тишина. Ни звука принтера, ни звука разговора на фоне. Ничего. Только тишина. Звенящая.       Сбросил.       Ха-а. Наверное, так правильно. Наверное, это вовсе и не больно. Наверное, слезы не обжигают его щеки, а сердце не кричит от боли, потому что это ощущается гораздо хуже, чем пинок в живот после изматывающей драки, от которой ты еле стоишь на ногах.       Нет, это хуже. Это — нож в сердце, потому что не ожидаешь.       И, наверное, к лучшему. Наверное, ему нужно задохнуться в своих слезах, смотря на это сквозь мутную пелену, но не отводить взгляд от отражения в зеркале, ведь то прекрасно — разбито. Разбито в глазах и последней надежде настолько, что Уильям бессильно падает лицом в колени, едва ли не крича от того, что ничего не будет лучше.       Рыдает и рыдает до бесконечности, стараясь игнорировать боль в горле и неприятный привкус соли на губах. Быть может, в последний раз ему нужно отпустить себя и наконец-то стать милостивее по отношению к себе.       И почему-то легко, ведь это закончится, а тепло есть — на его лице, пусть оно и жжется от соли. Тепло есть тепло и так лучше.       Только понимает, что не лучше, когда совсем рядом раздается хлопок двери — ага, значит, он был в прихожей — от которого его тело даже не вздрагивает, несмотря на неожиданный эффект.       Понимает, что не лучше, когда тепло окутывает его, а вопреки всему ему любовь дарят и целуют везде: щеки, кисти, веки, губы, нос. Целуют и любят до безумства, позволяя чувствовать пустое тепло, заполняемое кем-то.       Странно.